Нет ветра во вчера. Стихи. Владимир Рецептер
Функционирует при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
№ 7, 2024

№ 6, 2024

№ 5, 2024
№ 4, 2024

№ 3, 2024

№ 2, 2024
№ 1, 2024

№ 12, 2023

№ 11, 2023
№ 10, 2023

№ 9, 2023

№ 8, 2023

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Владимир Эммануилович Рецептер родился в 1935 году. Поэт, прозаик, актер. С 1992 года — художественный руководитель Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге. Автор многих книг стихов и прозы. Предыдущая публикация в «Знамени»: «Какая зимняя зима…» (№ 5, 2023).




Владимир Рецептер

Нет ветра во вчера


* * *

Это, хоть в маске, — Третья,

видимо, Мировая.

Смертью по миру, плетью,

вспухнув и нарывая.


Язвою моровою

поражены славяне:

свастикой чумовою

хлопцы больны и пане.


Польска шагает скользко,

шлёпнется, да и сгинет,

не посчитавши, сколько...

Каждый второй застынет.


Словно во дни Потопа,

ум потеряв без брега,

слепнущая Европа

не различит Ковчега...


Траки рвутся и башни.

Схожи пупы и рожи.

Смерды смердят, как башли.

Губит весь мир безбожье…



* * *

Не шастай во вчера.

               Там нет тебе и метра.

И сантиметра нет.

                И нету сентимента.

Нет ветра во вчера,

                            утих и — чур-чура.

Накрылось. Не воскресло.

                                     Зовёшь царя Петра.

Но нет его с утра.

                           Замолкли все «Ура».

Ни ярости. Ни жезла.

                               Нет трона, трапа, кресла.

Завершена пора.

                               В ушко иголье влезла.

Ну да, была сестра.

                                  В монастыре исчезла.

Как дама ни хитра,

                                не выйдет исхитриться.

Мол, вовсе не стара.

                                  Мол, лишь чуток за тридцать.

Забудь её, забудь.

                                Всё прошлое — потеря.

Нога. Живот. И грудь.

                                Забудь, как зверь про зверя.

История — дыра.

Забить. Забыть пора,

                                       как все свои вчера...



* * *

Кто набирает в театральный,

решается на жест сакральный,

ведя бескровную борьбу.

Он слышит спор ума и чувства;

и должен мерками Прокруста

промерить скрытную судьбу…


О ком-то, не стыдясь нахальства,

телефонирует начальство,

звонят знакомцы давних лет.

Вот громкие провинциалы,

им до провала дела мало,

упрямства тьма, таланта нет…


И вдруг — внезапное, бескожье…

Явленье… Дарованье Божье…

Всё — не как все!.. Всё — вопреки…

Тут, не прислушиваясь к вечу,

спеши своей судьбе навстречу,

бери дитя в ученики.



* * *

Как Божье созданье, люби и себя,

не больше других, а с другими на равных,

о свойствах своих никому не трубя,

а славя других, от тебя-то и славных.


Гордыни не ведает Божий слуга,

но держится прямо и дышит свободно.

живи и молись, вот и вся недолга,

сегодня Спаситель дарует сегодня.



* * *

Там, где мы живём, — столица мира,

потому что здесь мы и живём,

чтобы сотворить себе кумира,

без кумира мы не запоём.


Здесь в столице мира есть избранник,

выбранный, конечно, большинством,

он и выбирает лучший пряник,

мы, другие, тоже хлеб жуём.


Жизнь — большая местная удача,

длящаяся много ль, мало ль лет.

Главное, конечно, жить без плача;

но без плача нынче жизни нет…



* * *

Деревья за окном

хотят, чтоб я сквозь них

смотрел, не сломлен сном,

мир видя не из книг.


Но книги, сны и свет

на то мне и даны,

чтоб видел, как поэт,

писал, не шёл в чины;


чтоб одолел дурман

томительных стихий,

и брал стихи в роман,

боготворя стихи…



* * *

Несчастье то, что стыдно?.. Да и нет.

Несчастье больно... Страшно... Нестерпимо...

Тот, кто ушёл, во сне мне шлёт привет.

Кто близок был, спешит зачем-то мимо.


Несчастный мир не может без войны.

Несчастная война всё ищет счастья.

Во всех несчастьях есть моя вина.

Но в редком счастье и моё согласье.



Из письма П.К.


…Я люблю простые телефоны,

трезво семизначную цифирь,

а не те техничные препоны,

из которых сделаны смартфоны,

я бы гнал смартфонцев на пустырь.

«Смарт» смердит, как смертный новобранец,

ни в карман не взять, ни в новый ранец.

На крутой конец «мобилка» есть,

старая простейшая мобилка

выручит, она же не дебилка,

с ней отвергну лесть, разбой и месть…

У тебя записан старый номер

в трёхэтажке Царского Села,

и, покуда я живу, не помер,

знай звони, мол, жив и как дела…

Дай тебе Господь здоровья, блага,

радость дружбы, стойкую любовь.

Сочиняй статьи. На то бумага.

Я ведь старше, так не прекословь…



* * *

Снег выпал двадцать восьмого,

не ноября — октября.

Шлёт зима запасного,

нетерпеньем горя.


Снег совпал с листопадом,

вот и представь себе

белое с жёлтым рядом

вместе или в борьбе.


Здесь, под окном, под боком,

с целью расположить

и послужить уроком,

чтоб не спешить, а жить…



* * *

                                                  Бывшему другу


В двух временах, двух возрастах, двух странах,

сводя их вместе, как умел и мог,

я жил, ни поз не принимая странных,

ни искривляясь, как пустой сапог.


Менялись за картиною картина,

мелькали города и сцены в них,

но родина всю жизнь была едина,

един родной язык и честный стих.


Ты думал, друг предавший, что искупишь

измену мне и вечным именам,

но на прощанье вдруг увидел кукиш,

забыть тебе предательства не дам.


Глотай остаток дней без сна и веры,

прячь в тайнике свой подлый партбилет,

сиди в углу, не портя атмосферы,

тебе в России оправданья нет.



* * *

В этом, двадцать втором,

                                     была такая диктовка,

которой не слышал прежде ещё никогда.

Хоть говорить об этом,

                                         признаюсь себе неловко,

но часть стихов раздавалась

                                                    отсюда и навсегда.

С февраля в Украине пошла спецоперация,

названная военной,

                                 открывшаяся в ответ

на обстрелы Донбасса.

И у друга Горацио

                           заскрипел, ссутулясь, прежде прямой хребет.

Цены стали расти,

                                 как малина в малиннике;

встреченного ребёнка

                                           голос велит кормить.

Вся допрежняя жизнь — очередь в поликлинике,

граждане рассуждают:

                                         «Как и на что купить?..»

И я подумал о том,

                                   зачем давались и нам лета?

Кому посвящались роли?..

                                               К чему возникала прыть?

Зачем трагичной судьбе

                                           двойника и бывшего Гамлета

столько стрельбы и боли,

                                           что сцену можешь забыть…



* * *

Нужда в деньгах неистребима,

пожизненна, низка, как быт,

как женщина, неисправима

и камнем на душе лежит.


Как быть, скажи мне напрямую:

из Заповедей рос Завет…

Чужих зарплат не со-ревную,

а торговать — талантов нет.


Здесь остаётся лишь смиренье,

покорность матушке-судьбе,

да честное стихотворенье,

не подчинённое тебе…



* * *

Слишком краток балетный век.

Велик и могуч Балет.

Он всё менялся и не поблек.

Тайна, а не секрет.


О, эти бабочки! С них пыльца

не сыплется. Быт их прост.

О, эти правила без конца —

станок и станок без просьб!


О, эти ноченьки!.. О, любовь…

Объятья — ночной балет.

И встречи… Каждая — будто вновь:

и связь, и праздник, и свет...



* * *

Кому вы достанетесь, книги мои?

Ведь вы — мои тихие дети.

Вы — русские, Божьи, вы — члены семьи,

содетели мира на свете.


На Кирочной или же в Царском Селе,

в моём кабинете рабочем,

мои вы полвека на грешной земле,

отчасти знакомые прочим…


Что сбудется с полками, стенками, что

случится со всеми шкафами?..

Иль знать не хотите о том и про то?..

Иль верите в Господа сами?..


Простите мне этот ревнивый вопрос,

простите прощальную ноту,

но кажется мне, что никто не дорос

принять всю семью и заботу…



* * *

Не требуй сна, когда не спится,

не спорь с бессонницей, не смей;

уже проснулись зверь и птица

среди кустов, листвы, ветвей.


Всю ночь природа не дремала,

а бодрствовала и росла;

ей, Божьей, дня для жизни мало,

она не терпит ремесла.


А ты — её тетрадь и голос,

и твой застенчивый курсив —

её не утолённый голод,

когда ты жив или не жив…



* * *

У месяца последний день.

Уж не последний ли у жизни?..

Томит опаска, а не лень:

не подошёл ли к самой тризне?..


Неужто видеть буду я,

как подымаются стаканы

затем, чтоб помянуть меня,

в тот день неведомый и странный?


В кругу — мои ученики

и те, кого зовут родными;

и призван лёгкий бег строки,

и птица скорбь летит над ними.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru