Парное прочтение: литературные переклички. Павел Глушаков
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2022

№ 10, 2022

№ 9, 2022
№ 8, 2022

№ 7, 2022

№ 6, 2022
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ




Об авторе | Глушаков Павел Сергеевич (р. 1976) — PhD, доктор филологических наук. Специалист по истории русской литературы ХХ века. Автор книг: «Шукшин и другие» (2018), «Мотив — структура — сюжет» (2020), а также ряда статей, опубликованных в российских и зарубежных изданиях. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Семейный альбом в интерьере эпохи» (№ 3, 2022).




Павел Глушаков

Парное прочтение: литературные переклички


Публикуемые ниже заметки продолжают цикл, начатый в «Знамени» статьей «Литературная классика: диалоги и созвучия» (№ 11, 2021). Форма вольных текстовых сопоставлений, монтажных выписок и записей придает историко-литературному сочинению утраченную «остроту», полемичность и даже провокативность. Главным тут становится часто позабытый за «объективной» манерой письма читатель, которому и судить о значимости и справедливости записей и выписок.

*

Пушкинская поэтическая декларация из «Евгения Онегина» некоторым образом, по-видимому, отразилась в известных стихах Лермонтова («Родина»):


               Иные нужны мне картины:

               Люблю песчаный косогор… <…>

               Теперь мила мне балалайка

               Да пьяный топот трепака

               Перед порогом кабака. <…>


Ср.:


               Люблю отчизну я, но странною любовью! <…>

               И в праздник, вечером росистым,

               Смотреть до полночи готов

               На пляску с топаньем и свистом

               Под говор пьяных мужичков.



*

Иногда между текстами разных авторов улавливается некоторая связь, степень интуитивности которой чрезвычайно велика, что ставит под вопрос сопоставление такого рода. Именно так обстоит дело с лермонтовским «Выхожу один я на дорогу…». При чтении гениального стихотворения Лермонтова создается впечатление, что где-то, когда-то, что-то было уже слышано, причем текст-предшественник не должен, так сказать, уступать лермонтовскому произведению в известности, должен находиться в том же «статусе» классического литературного образца.

Кажется, таким текстом является пушкинский «Анчар».

Действительно, лирический герой стихотворения «Выхожу один я на дорогу…» отправляется в путь, явственно осознавая, что возвращение либо невозможно, либо оно будет означать конец его земной жизни. Это отдаленно похоже на обреченную покорность героя «Анчара»: «И тот послушно в путь потек…» и «Уж не жду от жизни ничего я…».

Текстовые пространственные детали «В пустыне чахлой и скупой…» и «Пустыня внемлет богу…» в соединении с поистине космической безграничностью («Стоит — один во всей вселенной» и «Сквозь туман кремнистый путь блестит») и с тотальным одиночеством героя придают двум стихотворениям те, пусть и немногочисленные, координаты, по которым все же возможно построить некоторое сравнение.

Ядовитое дерево «Анчара» оказывается у Лермонтова темным дубом, у которого, в отличие от пушкинского древа смерти, есть вечно зеленая листва. Однако смерть «у ног непобедимого владыки», равно как и у корней вечного дуба, — все же смерть перед лицом, в сущности, бесстрастной природы. И тут уже придется привлечь третий текст, «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», в котором как бы «сойдутся» пушкинское и лермонтовское поэтические ощущения:


               Гляжу ль на дуб уединенный,

               Я мыслю: патриарх лесов

               Переживет мой век забвенный,

               Как пережил он век отцов.


               <…>


               И где мне смерть пошлет судьбина?

               В бою ли, в странствии, в волнах?

               Или соседняя долина

               Мой примет охладелый прах?


               И хоть бесчувственному телу

               Равно повсюду истлевать,

               Но ближе к милому пределу

               Мне все б хотелось почивать.


               И пусть у гробового входа

               Младая будет жизнь играть,

               И равнодушная природа

               Красою вечною сиять.


Так, можно сказать, Пушкин как бы предугадал некоторые элементы лермонтовского стихотворения «Выхожу один я на дорогу…».


*

Известный эпизод из «Дубровского» (поджог господского дома в Кистеневке), как известно, включает в себя «молчаливое самоустранение» Владимира Андреевича Дубровского, который не мог не предусмотреть трагического исхода — гибели приказных. Фактически Дубровский санкционирует убийство, совершенное чужими руками.

Двойное убийство и последующий пожар есть и в романе Достоевского «Бесы», когда были убиты капитан Лебядкин и его сестра Марья Тимофеевна. Санкция Ставрогина в этом преступлении также косвенная, но при этом нравственно очевидная, что позволяет в некотором роде сблизить образы этих сверстников (Ставрогину 25 лет, а Дубровскому около 23): закончившего свои дни в Швейцарии «гражданина кантона Ури» и скрывшегося за границу Владимира Дубровского. Характерно и то, что после их отъезда за границу «грозные посещения, пожары и грабежи прекратились»...


*

Возможная перекличка:


               Мечтам и годам нет возврата;

               Не обновлю души моей...

               Я вас люблю любовью брата

               И, может быть, еще нежней.


                                     («Евгений Онегин», Гл. 4, XVI)


               Г а м л е т

               Я любил

               Офелию, и сорок тысяч братьев

               И вся любовь их — не чета моей.


                                («Гамлет», Акт V, сцена 1)



*

«Старая ведьма» Алена Ивановна, старуха-процентщица из «Преступления и наказания», погибла от удара по голове «обухом и все по темени». Между тем в русской литературе подобная смерть подстерегала совсем иную пожилую женщину, ничем не сходную с персонажем Достоевского — Василису Егоровну Миронову: «“Унять старую ведьму!” — сказал Пугачев. Тут молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца».



*

Первая строфа «Евгения Онегина» представляет собой прямую речь молодого героя:


               I

               «Мой дядя самых честных правил,

               Когда не в шутку занемог,

               Он уважать себя заставил

               И лучше выдумать не мог.

               Его пример другим наука;

               Но, боже мой, какая скука

               С больным сидеть и день и ночь,

               Не отходя ни шагу прочь!

               Какое низкое коварство

               Полуживого забавлять,

               Ему подушки поправлять,

               Печально подносить лекарство,

               Вздыхать и думать про себя:

               Когда же черт возьмет тебя!»


               II

               Так думал молодой повеса <…>


Лермонтовское «Бородино», начинающееся такой же прямой речью, изображает еще одного «дядю». Правда, здесь знаки переменились, и на смену шутливому и почти циничному отношению пришло внимательное почтение:


               — Скажи-ка, дядя, ведь недаром1

               Москва, спаленная пожаром,

               Французу отдана?

               Ведь были ж схватки боевые,

               Да, говорят, еще какие!

               Недаром помнит вся Россия

               Про день Бородина!


Вряд ли Лермонтов думал «противопоставить» своего героя пушкинскому, однако в пространстве большой русской литературы это оказалось почти неминуемо.


*

Из диалога двух стихотворений. «Анчар» А.С. Пушкина:


               В пустыне чахлой и скупой,

               На почве, зноем раскаленной,

               Анчар, как грозный часовой,

               Стоит — один во всей вселенной.

               <…>

               И если туча оросит,

               Блуждая, лист его дремучий,

               С его ветвей, уж ядовит,

               Стекает дождь в песок горючий.


«На севере диком стоит одиноко…» М.Ю. Лермонтова:


               На севере диком стоит одиноко

               На голой вершине сосна

               И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

               Одета, как ризой, она.


               И снится ей все, что в пустыне далекой —

               В том крае, где солнца восход,

               Одна и грустна на утесе горючем

               Прекрасная пальма растет.


В таком «парном» прочтении лермонтовскому стихотворению «возвращается» утраченное противопоставление «мужское — женское» (анчар — сосна2), явное у Гейне в его «Ein Fichtenbaum steht eisam»: где Fichtenbaum — мужского, а Palme — женского рода. Мечта стоящей на голой (то есть лишенной жизни) вершине сосны о прекрасной пальме оборачивается грезами о древе смерти, вокруг которого такое же безжизненное мертвое пространство. Дальше уже можно только гадать: результат ли это некоторой трагической метаморфозы (превращение прекрасной некогда пальмы в ядовитый анчар) или род самообмана («Но притворитесь! <…> Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»).


*

Из диалога Михаила Булгакова и Михаила Кузмина:

Булгаков, «Собачье сердце»: «Если вы заботитесь о своем пищеварении, вот добрый совет — не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И, Боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет».

Кузмин, дневник за 1934 год: «В газетах портреты — лица преступников и сумасшедших, положительно. Ударники — сплошные чубаровцы и домушники, тупые звери. Положим, и лица буржуев не много лучше, и не знаешь, что с этими людьми делать».

*

Как известно, в повести Валентина Распутина «Живи и помни» рассказывается о муже, который бежит с фронта к своей любимой жене, Настене — вечному образу верной супруги.

«В просветах между березками виднелась Ангара. Деревню скрывал остров; солнце, склоняясь, било туда косым упором. Берег здесь был широкий и красивый — в черемухе, в березе, раскиданными там и сям по луговине, чуть заметно покатый к воде и молчаливый, словно затаившийся или необжитый. В траве хлопотали какие-то маленькие, но безголосые птички с полосатыми, как у бурундуков, спинками и высокими головками. Лишь издали, но с этого же берега, давно и нудно напрашивалась на гадание кукушка. Настену еще на реке подмывало погадать, побоялась, теперь бы уж насчитала лет с двести — живи не хочу».

Весь этот художественный комплекс (берег реки, мотив гадания, образ вещей кукушки) есть в первом русском художественном шедевре — «Слове о полку Игореве» в сцене плача Ярославны, помогающей бежавшему из плена мужу пробраться домой:


               Над широким берегом Дуная,

               Над великой Галицкой землей

               Плачет, из Путивля долетая,

               Голос Ярославны молодой:


               «Обернусь я, бедная, кукушкой,

               По Дунаю-речке полечу

               И рукав с бобровою опушкой,

               Наклонясь, в Каяле омочу.

               Улетят, развеются туманы,

               Приоткроет очи Игорь-князь,

               И утру кровавые я раны,

               Над могучим телом наклонясь»3.



*

Появившаяся в конце 1980-х миниатюра Виктора Шендеровича «И коротко о погоде» стала популярной после исполнения Геннадием Хазановым. Ее рефрен стал поистине крылатым выражением: «В понедельник в Осло, Стокгольме и Копенгагене — 17 градусов тепла, в Брюсселе и Лондоне — 18, в Париже, Дублине и Праге  — 19, в Антверпене — 20, в Женеве — 21, в Бонне и Мадриде — 22, в Риме — 23, в Афинах — 24, в Стамбуле — 25, в деревне Гадюкино — дожди.

Во вторник в Европе сохранится солнечная погода, на Средиземноморье — виндсерфинг, в Швейцарских Альпах — фристайл, в деревне Гадюкино — дожди».

Однако еще раньше, в 1985 году, советским поэтом Николаем Старшиновым было написано стихотворение с теми же «европейскими» размышлениями:


               Европу сотнями ракет

               Напичкал Пентагон.

               И для него ты, Старый Свет,

               Всего лишь — полигон. <…>


               Как голубые ангелы,

               Куда ни погляди,

               Над Францией, над Англией —

               Дожди, дожди, дожди.



1 Эти лермонтовские строчки, возможно, положили начало разговору о пресловутой «цене победы»; см., например, у Б. Окуджавы:


Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым,

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим.


2  Анчар и сосна близки даже в ботаническом смысле: раб приносит владыке «смертную смолу», то есть продукт, образующийся в процессе химических процессов по преимуществу хвойных деревьев. С этим образом (ароматическая смола — ладан) потенциально связан мотив христианского священнического облачения («Одета, как ризой, она»), который уже выводит разговор на тему «белой ризы», то есть одежды после обряда крещения.

3 Переложение Николая Заболоцкого. — Прим. ред.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru