Белые садовые ромашки. Елена Холмогорова
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2022

№ 7, 2022

№ 6, 2022
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


ОДНАЖДЫ В СССР




Елена Холмогорова

Белые садовые ромашки


«Судебный отчет по делу антисоветского “право-троцкистского блока”», изданный в 1938 году, довольно толстый том в канцелярской серой обложке, оказался в домашней библиотеке моего мужа. Я еще не была знакома с Анной Михайловной Лариной-Бухариной и считала нужным подготовиться не только к редактированию ее воспоминаний, но и к встрече с ней. Передав рукопись в журнал «Знамя», она уже пообщалась с двумя редакторами и категорически их отвергла. У меня шансов было еще меньше: я годилась вдове Бухарина во внучки и уже потому едва ли была подходящей кандидатурой. Но случилось так, что мы не только сработались, но, рискну сказать, подружились.

Была весна 1988 года. Золотое время перестройки. Через год наступит ее апофеоз — I Съезд народных депутатов, когда страна буквально приникнет к радио и телетрансляциям и станет неотрывно следить за яростными сражениями, готовящими ее новое будущее. А пока идет не менее яростное разбирательство с прошлым. Поток мемуарных публикаций. Но воспоминания вдовы Бухарина — «любимца партии», — выучившей наизусть его политическое завещание и всю свою молодость отдавшей ГУЛАГу, стоят особняком. Их ждут.

К моменту нашего знакомства с Анной Михайловной я была на грани нервного срыва. Ни рассказы Шаламова, ни «Архипелаг ГУЛАГ» — вообще ничто — не шло в сравнение с ужасом протоколов судебных заседаний. Я перестала спать, стала раздражительной и чувствовала себя физически больной.


Через год я буду редактировать мемуары Камила Икрамова «Дело моего отца» — о «подельнике» Бухарина по процессу «право-троцкистского блока», его отце Акмале Икрамове, расстрелянном, как и Бухарин, в марте 1938 года на полигоне «Коммунарка». Рукопись при Твардовском была принята «Новым миром», но опубликована так и не была. Кончилось дело тем, что в бухгалтерских документах автору пришлось подменить мемуары главами из детской книги. Сам Камил впервые был арестован в шестнадцать лет.

Камил был потрясен моим знанием деталей хода процесса и почти буквальным цитированием и рассказал такую историю. Еще тогда, в оттепельные годы, работая над книгой, он делал выписки из «Судебного отчета». Однажды к нему зашел его друг Владимир Войнович и, пока Камил варил кофе, увидел выписку из допроса Вышинским Акмаля Икрамова, которые были обозначены инициалами. Он прибежал на кухню со словами: «Прости, Камил, я случайно прочитал. Ты никогда не говорил мне, что пишешь пьесу. Это же гениальный диалог!»

Камил был тяжело болен. Последние месяцы его поддерживала только работа над рукописью. Я приезжала каждый день, мы проходили страницу за страницей, и я опять погрузилась в тот страшный морок. Я боялась, что Камилу, уже почти не встававшему с дивана, тяжело не только работать, но и раз за разом перечитывать, снова переживать все, что происходило с отцом: «Нам дано совершенно справедливое звание врагов народа, предателей родины, шпионов, убийц. …я все, что знал, раскрыл, всех участников преступлений назвал и сам себя разоружил. Поэтому, если что можно сказать в свою пользу, прося о защите, о пощаде, так это то, что я сейчас — раздетый человекоподобный зверь». Это из его последнего слова.

Камил успел подержать в руках номер журнала с началом публикации. До выхода в свет окончания он не дожил… Он умер в июне 1989 года.


Но до того мне предстояло пройти первый круг. Переборов себя, я позвонила Анне Михайловне и через два дня входила в маленькую, по-спартански обставленную квартиру около метро «Академическая». На свободе Анна Михайловна жила в интересных местах: в Кремле, откуда ее выселили в уже наполовину опустошенный арестами Дом на набережной, куда и за ней вскоре пришли. Теперь — здесь. А через некоторое время я навещу ее на новой квартире — неподалеку от Новых Черемушек, в, как сказали бы теперь, а тогда еще не говорили — элитном комплексе, который местные жители нарекли Царским селом… Я читала, что Ларина была красавицей, видела ее молодые фотографии. Сейчас передо мной была седая женщина, может быть, даже выглядящая старше своих семидесяти четырех, с лицом, о каких говорят «печеное яблоко», — маленького роста, суховатая. А вот тут я не откажу себе в штампе: таких ясных, распахнутых голубых глаз я, пожалуй, не видела никогда. Начало разговора было настороженным и напряженным. Как я теперь понимаю, спасла дело и определила дальнейший ход событий и развитие отношений моя искренность. Я сказала, что боюсь сойти с ума, погружаясь в чудовищные подробности, что уже потеряла сон и не знаю, как меня терпят домашние. Я сказала, что мне стыдно говорить об этом с ней, для которой это не книжное знание, а прожитая жизнь. После этого признания мы долго пили чай и — смешно сказать — Анна Михайловна меня успокаивала и утешала.

Нельзя сказать, что она была литературно одарена. Но что бесспорно — памятлива не только на детали, но на передачу эмоциональных состояний и живых диалогов. И не стеснялась говорить ни о чувствах, ни о собственных за­блуждениях. Меня ужасала наивная, непоказная преданность тонких, интеллигентных и образованных людей «делу партии большевиков», но говорить об этом надо было с осторожностью, как по минному полю идти. Далеко не сразу наши беседы стали настолько доверительными, что я могла, не выбирая ни слов, ни градуса своего отношения, обсуждать не только сталинскую эпоху, но и актуальную политическую ситуацию.


Перестроечные власти предоставили вдове Бухарина на лето дачу — маленький деревянный домик (насколько я помню, без особых удобств) в Малаховке. По счастливому совпадению я с семьей проводила отпуск в двух остановках на электричке по той же дороге, поэтому наши встречи стали практически ежедневными.

Во всех источниках скупо написано, что Бухарин был реабилитирован в 1988 году и в том же году посмертно восстановлен в партии. Реабилитирован в феврале, а дата восстановления — 21 июня. Значит, Анна Михайловна, хранившая в памяти письмо-завещание мужа, адресованное «Будущему поколению руководителей партии», тем летом ждала именно этого… Партии коммунистов оставалось жить три года…

А за полвека до этого, в Крыму, произошло их первое, робкое, намеками объяснение в любви. Через неполных четыре года двадцатилетняя Анна Михайловна к своей фамилии прибавит фамилию Бухарина. Николаю Ивановичу было сорок шесть. Еще через два года у них родится сын, который будет отнят у матери, не будет знать, кто его отец, и свидание их с Анной Михайловной случится, когда он будет уже студентом, а у нее за плечами останутся годы и годы тюрем, лагерей и ссылок. Камил Икрамов так описывал свой разговор с Юрием Николаевичем Лариным, уже известным художником: «Ты представь себе, что твоя история попадает в руки Диккенса, Гюго или Дюма. Взяли крохотного мальчика, отняли у родителей, отца казнили и опозорили, мать на много лет посадили в тюрьму. Понимаешь, не молодого матроса заключили в замок Иф, а мальчика, и мальчик этот не знал своей подлинной фамилии, отчества и чей он сын. А потом — Москва, известность... Получился бы роман “Человек, который смеется” или “Граф Монте-Кристо”».

В воспоминаниях о том дне в Гурзуфе с чисто женской подробностью Анна Михайловна напишет: «На мне было голубое ситцевое платье с широкой каймой из белых ромашек».

В вечерних июньских сумерках, стоя на подмосковной платформе, по случайному ли совпадению я держала в руках букет белых ромашек? За час до того я вернулась на дачу после долгого сиденья с Анной Михайловной над рукописью. Не успела я войти в дом, как бабушка, с живейшим интересом следившая за моей работой и хвастаясь мною перед своими подружками, выпалила: «Ну, рассказывай, как Анна Михайловна отреагировала!» — «На что?» — не поняла я. И тут выяснилось: только что по радио передали новость о восстановлении в партии Бухарина… Мне так хотелось быть добрым вестником, что я кинулась к клумбе, нарвала больших садовых ромашек и, несмотря на позднее время, помчалась в Малаховку. Я была настолько включена в прошлое Анны Михайловны, что значительность события и момента казались мне тогда чуть ли не эпохальными.

Почти ночное мое явление на пороге маленькой застекленной терраски с оконными переплетами из мелких ромбиков с букетом ромашек было эффектным. Я и вправду увидела первую реакцию. И главное, что я увидела, — гордо поднятую голову: справедливость восторжествовала.

Странно сегодня ворошить это. Но вот свидетельство, вот доказательство: я взяла с собой десятилетнюю дочь, потому что подумала: «Она должна запомнить этот день». Я тогда еще не читала «Письмо в Россию» Владимира Набокова: «Прокатят века — школьники будут скучать над историей наших потрясений»…


Анна Михайловна отстояла название мемуаров, которое мне по-редактор­ски казалось банальным, но для нее имело полный и окончательный смысл — «Незабываемое». Они вышли в сокращенном виде в трех осенних номерах «Знамени» в 1988 году. Резонанс был огромный. Конечно, тут же нашелся издатель. Но Анна Михайловна поставила жесткое условие: отдаст рукопись только при том условии, что редактором полного текста буду я.

В издательстве меня встретили неласково. У них было достаточно своих сотрудников, а мне надо было платить какой-никакой гонорар. Спустя неделю я отправилась туда забирать распечатку текста с тяжелым сердцем, предвкушая косые взгляды. Но меня ждал не просто теплый — горячий прием: не знали, куда меня усадить, предлагали чай-кофе… Я была потрясена такой метаморфозой и терялась в догадках. Оказалось, что накануне к Лариной ездил главный редактор с договором. Как многие юридические документы, издательский договор прочитать и понять нормальному человеку нелегко. Дотошный автор требовал разъяснения каждого пункта. На третьем часу разбирательства издатель не выдержал: «Анна Михайловна, это же чистые формальности»… И я представляю, как, подняв на него свои ясно-голубые глаза, она ответила: «Я подписывала протоколы допросов. Пока не пойму — не дождетесь». И тут они поняли, что в моем лице обрели буфер, что им не придется иметь дело с этой неуступчивой дамой.

С тех пор прошло уже больше тридцати лет. Много потрясений успело случиться в России. Школьникам будущих поколений будет над чем поскучать...





Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru