Неизвестная ода Иосифа Бродского с комментарием. Людмила Сергеева
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2022

№ 10, 2022

№ 9, 2022
№ 8, 2022

№ 7, 2022

№ 6, 2022
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


АРХИВ

 

 

 

Людмила Сергеева

Неизвестная ода Иосифа Бродского

с комментарием

 

Слева, на поляхстихотворного текста, рукой Иосифа Бродского синей шариковой ручкой написано посвящение:

«ЛГСергеевой, жене Андрея Сергеева, в День Ее рождения, 28 ноября 1966 года. Ода писана, но не дописана, Alas! в течение 18 часов в Ленинграде и в самолете ТУ-104 Ленинград-Москва Иосифом Бродским, специально для этого в самолет севшим. И.Бродский».

 

              Я знал тюрьму, я знал свободу.

              Трепал язык и коноплю.

              Я поднести хочу Вам оду.

              И, верьте мне, не отступлю.

              Пугают сходством дни и годы.

              Пленяют сходством рифмы оды.

 

              Но так как сроку меньше суток

              до наступленья торжества,

              я обращаюсь, кроме шуток,

              сейчас к посредству Божества.

              Феб-Аполлон, покинь свой Делос!

              Прииди. На тебя надеюсь.

 

              Есть сходство душ. И века с веком.

              И сходство вод — Невы, Москвы.

              Но сходство Правды с Человеком

              в их Одиночестве, увы.

              Сиротство душ имеет сходство.

              Разнообразно только скотство.

 

              И если я свой жалкий гений

              хочу сложить у Ваших ног,

              не изрекайте гневных пеней:

              я тоже — ах! — не одинок:

              На Вас, как думаю теперь я,

              все барды мира точат перья!

 

                             – – –

 

              Не жизнь сложна, а наши мысли.

              Когда сие постичь могли б,

              жилось бы нам, как щуке в Висле.

              Она, мадам, царица рыб.

              Но мы, увы, на самом деле

              Мир предпочли его модели.

 

              Чем больше нас, тем больше мнений.

              За это, веку испокон,

              объединяет нас не Гений:

              объединяет нас Закон.

              Вообще скажу: чем крепче узы,

              тем для меня желанней Музы.

 

              Терзают нас Закона своды,

              долги, грехи, болезни, муж.

              Ах, мы не камни, не колоды…

              Но и не ангелы к тому ж!

              Закон для нас — что войску форма.

              Страданья наши — наша норма.

 

              Пусть глубоки, мадам, корыты, —

              мы после сохнем на ветру!

              Монастыри для нас закрыты,

              но послушание в миру

              всегда возможно. И Смиренье

              для нас — что птице оперенье.

 

                             – – –

 

              Смиренье есть, мадам, твердыня.

              Не рабство душ, а братство двух

              великих сфер, чей раб — Гордыня.

              Смиренный дух — свободный дух!

              Союз земной и высшей тверди

              я мыслю: не страшится смерти.

 

              Я преломляю Ваши взоры,

              Я преломляю голос Ваш,

              Я (как бы не наделать ссоры,

              поскольку я впадаю в раж)

              хочу, Андрей, простите выпад,

              украсть Вас и сбежать в Египет.

 

Ода напечатана на Иосифовой пишущей машинке «Колибри», кроме двух строк предпоследней и целиком последней строф, написанных рукой Иосифа красной шариковой ручкой — именно это записывалось в самолете. Правил текст Бродский тоже красной ручкой и тоже в самолете, похоже. И, как обычно, стихотворение сопровождают авторские прелестные рисунки: маленькая киса (котов Иосиф обожал, в Ленинграде у него жил кот Ося, а в Нью-Йорке — кот Миссисипи) и маленькая птичка, улетающая от котика. На обратной стороне страницы красной ручкой нарисована веточка с листьями, на ней что-то вроде скворечника, а в нем женский силуэт. И тоже птичка, но совсем другая, смотрящая на занятый скворечник.


 

 

Теперь о дате моего рождения. 28 ноября — это не ошибка Иосифа Бродского, это ошибка моего папы — Георгия Ананьевича Ельцова. Я и сама полжизни считала это число днем своего рождения — так было записано в моем первом паспорте, который получал за меня папа, когда мне исполнилось шестнадцать лет — нужно было за 100 километров ехать в районное отделение милиции. Свидетельство о моем рождении затерялось в войну во время наших многочисленных переездов. Папа назвал не день моего рождения, а день через месяц, когда он зарегистрировал меня в московском ЗАГСе, эту дату папа запомнил на всю жизнь. После папиной смерти в 1983 году я получила дубликат свидетельства о моем рождении, узнала точную дату появления на свет, и в паспорте 2001 года у меня уже написано правильно — 28 октября. Но бедные мои старинные друзья, окончательно запутавшись в датах, на всякий случай поздравляют  меня дважды.

Иосиф Бродский любил русских поэтов XVIII века — Ломоносова, Капниста, Сумарокова, Хераскова. Считал Гавриила Романовича Державина предтечей всей русской поэзии XIX и начала XX веков. Сочинить оду по всем правилам этого жанра для Бродского было вполне естественно и по плечу — версификаторского умения хватало. Тут и обычная трехчастная структура оды, состоящая из десяти строф по шесть строк  каждая, и соответствующая торжественному стилю рифмовка (ababcc) — «пленяют сходством рифмы оды». И преувеличенное до предела возвышение той, к кому обращается поэт, и столь же сильное умаление самого себя.

 

              И если я свой жалкий Гений

              хочу сложить у Ваших ног…

 

              На Вас, как думаю теперь я,

              все барды мира точат перья!

 

За одическими восклицаниями  слышится обычная Иосифова ирония и его всегдашнее чувство сиротства и одиночества. Поэтому он так дорожит друже­скими узами. Посреди этой возвышенной и остраненной речи вдруг появляются вполне простые слова о нашей реальной дружбе: «Есть сходство душ» и «сиротство душ имеет сходство». В оде не случайно появляется Висла, а не какая-нибудь другая иностранная река, — это в честь нашей с Бродским любви к Польше.

Сегодня я отчетливо различаю в Оде провидческие слова поэта о моем будущем, чего в 1966 году я, конечно, не могла вычитать в этом послании:

 

              Терзают нас Закона своды,

              долги, грехи, болезни, муж.

              Ах, мы не камни, не колоды…

              Но и не ангелы к тому ж!

 

Теперь о последней строфе, написанной рукой Иосифа Бродского красной шариковой ручкой на обороте листа А4. Почему тут возник Египет? Думаю, это явный поклон Серебряному веку, в сторону Гумилева, его первого путешествия в Египет, Ахматовой, Кузмина.

 

              Стала б я богаче всех в Египте,

              Как говаривал Кузмин покойный.

 

Но главное, потому что Иосиф Бродский очень любил Ветхий Завет, особенно Исход евреев из Египта, который Иосиф почитал самым грандиозным Божественным замыслом, — это путь от рабства к свободе, неизвестной, трудной, опасной, но свободе.  Кроме того, Иосиф нередко говорил о нас с ним: «Вышли мы все из Египта».

Бродский впервые появился в нашем с Андреем Сергеевым московском доме на Малой Филевской улице 3 января 1964 года. Анна Андреевна Ахматова просила Андрея помочь Бродскому с переводами и послала Иосифа к нам. Ахматова любыми путями хотела задержать Иосифа в Москве подольше, понимая, что в Ленинграде его могут арестовать. Так все и случилось — был «знаменитый» суд, Бродского отправили за тунеядство в ссылку на Север на пять лет. Мы уже знали стихи Иосифа, нам нравились его длинные вещи, особенно «Исаак и Авраам»: так талантливо никто не писал тогда в Советском Союзе, да еще о Библии. И нам очень хотелось познакомиться с самим поэтом.

Мы встретили на своем пороге совсем молодого человека, красивого, широкоплечего, рыжего, с очаровательными веснушками на лице, улыбчивого и невероятно обаятельного. При входе он хотел снять башмаки, а я его остановила: «У нас никто не снимает обувь, у нас нет половой проблемы». — «Здорово у вас в доме устроено», — весело сказал Иосиф. И вот это — «здорово у вас в доме устроено» — в дальнейшем Иосиф распространил на наши отношения с Андреем, на счастливый дух и легкий быт нашего дома.

Освободившись из ссылки досрочно в сентябре 1965 года, Иосиф Бродский, минуя Ленинград, прилетел в Москву и жил у нас. Он назначил встречу с Мариной Басмановой в Москве — ему хотелось увидеться с любимой женщиной после долгой разлуки не в родном городе, где столько было всего пережито, а в новом, в дружественном месте. Иосиф ввел Марину в наш дом и радовался, что у нас сразу установились с Мариной добрые отношения. Иосифу все нравилось у нас: общение с Андреем и со мной, вместе и по отдельности, наша библиотека, своя комната, диван, на котором он спал, и особенно кресло-качалка в стиле art deco, сидя в которой, он блаженствовал. Но больше всего Иосифу нравилось читать нам свои новые стихи и обсуждать с нами обоими весь «мир и окрестности». Иосиф очень ценил переводы Андрея Сергеева стихов Роберта Фроста на русский язык. Еще до нашего знакомства Иосиф знал эти переводы, ходившие в самиздате. Фроста Иосиф считал великим поэтом до конца жизни. Андрей открыл Бродскому Уильяма Хью Одена, который был, по мнению Андрея, самым близким Иосифу поэтом англоязычного мира. И вообще о дружбе Иосифа с Андреем больше и лучше можно узнать из мемуаров Андрея Сергеева, написанных вскоре после смерти Иосифа.

Моя дружба с Бродским была иной: более теплой, доверительной, эмоциональной, как и положено с женщиной. Именно со мной Иосиф много говорил о своей всепоглощающей любви к Марине Басмановой, любви трудной, со срывами и ссорами. Иосифу хотелось, чтобы у них с Мариной были такие же счастливые отношения, как у нас с Андреем, и такой же открытый, гостеприимный дом. Иосиф относился ко мне с восхищением, считая меня главной создательницей и хранительницей этой привлекательной и радостной атмосферы в семье и доме. Я пыталась Иосифу не раз возражать: брак — это постоянная работа двух людей, одному человеку, даже самому прекрасному и сильному, этот воз не сдвинуть с места. Но Иосиф оставался при своем мнении — все дело в женщине, считал он. И посвятил мне специально написанную к моему дню рождения восторженную оду.

В своей книге «Жизнь оказалась длинной» я написала воспоминания о Бродском, о нашей дружбе, о нашей любви к его стихам и к нему самому,  о стихотворении, которое он привез к дню рождения Андрея, но об оде не упомянула. Потому что до недавнего времени этот текст хранился не у меня, а на память я его не помнила. Расставались мы с Андреем неожиданно, мучительно, резали по живому, нам было не до того, чтобы разбирать наши общие бумаги: я только что родила Аню и целиком была занята ребенком. И моя «Ода» оказалась в архиве Андрея Сергеева.

Совсем недавно я увидела Иосифа во сне — будто он в очередной раз уезжал от нас в Ленинград, нам обоим грустно от этого. У двери Иосиф обнял меня и сказал: «Милая Люда, я скоро вернусь, дам вам знать когда». Моя мама всегда говорила, что по народной примете, если увидишь во сне умершего, жди перемены погоды. Погода действительно резко изменилась, похолодало, но нынче это с погодой случается почти каждый день.

Вдруг звонок от Наташи Ивановой — в журнал «Знамя» обратилась вторая жена Андрея Сергеева Галя Муравьева и попросила мой телефон. «Можно ей дать?» — спросила Наташа. — «Конечно!» Оказывается, Галя разбирает архив Андрея Сергеева, чтобы передть его в Литературный музей. В этом архиве она обнаружила мои письма к Андрею 1960-х годов (зачем-то Андрей их сохранил?!). У меня много писем Андрея Сергеева того же времени ко мне. Теперь можно составлять что-то вроде «Переписки из двух углов», которую вели Вячеслав Иванов и Михаил Гершензон в 1920 году, действительно находясь в одной комнате в разных ее углах.

Но главное, в архиве Андрея Сергеева оказалась «Ода» Иосифа Бродского, подаренная мне в день рождения в 1966 году. И все это Галя передала мне с курьером, спасибо ей большое. И теперь в оборот вводится неизвестный текст Иосифа Бродского. Вот и сон мой в руку — Иосиф дал мне знать о себе через 55 лет — подумать только, прошло с тех пор более полувека! А я по-прежнему люблю стихи Иосифа Бродского и дорожу нашей дружбой.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru