Вновь пушки чугуном по камушку.  Стихи. Юрий Ряшенцев
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2022

№ 4, 2022

№ 3, 2022
№ 2, 2022

№ 1, 2022

№ 12, 2021
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021
№ 8, 2021

№ 7, 2021

№ 6, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Юрий Евгеньевич Ряшенцев (16 июня 1931, Ленинград) — советский и российский поэт, прозаик и сценарист, автор хитов к спектаклям и кинофильмам, мастер мюзикла, переводчик. В 60–70-е годы — сотрудник журнала «Юность». Написал зонги к спектаклям «История лошади», «Бедная Лиза», «О, милый друг», «Гамбринус» и др.; песни к фильмам «Д’Артаньян и три мушкетера», «Гардемарины, вперед!», «Забытая мелодия для флейты» и др. Автор русской версии мюзикла «Метро». Сборники стихов: «Часы над переулком» (1972), «Иверская сторона» (1986), «Дождливый четверг» (1990), «Прощание с империей» (2000) и др. Премии: имени Б. Окуджавы, Международная имени М.Ю. Лермонтова, Национальная  «Музыкальное сердце театра»,  Национальная  «Книга года — 2021» (за  книгу стихов «Емелино озеро»). Орден «Русская звезда» имени Ф.И. Тютчева. Предыдущая публикация в «Знамени» — (№ 4, 2021). Живет в Москве.



Юрий Ряшенцев

Вновь пушки чугуном по камушку

 

* * *

Похоже, что солнцу плевать на земные разборки…

Сосед мой пошёл уповать на прозренье в Нью-Йорке.

Другой мой сосед, почитатель сомнительных ников,

в который уж раз от хозяев очистил Чернигов

и сослепу карту всю красным покрыл — до Мадрида…

Растерянность, ненависть, злоба, тоска и обида —

пять чувств, наполняющих нас, а других нам не надо…

А солнце стоит. Две недели ещё до парада.

Как будут гореть под лучом аксельбанты и бляхи

у древнего Лобного места пройдя, у незыблемой плахи,

скрываясь поближе к воде, за Васильевским спуском,

в своём безупречном движенье, трагическом, русском.


* * *

Водка. Какая-то закусь на тёпленьком противне.

Траурный возле весёлого фото глазет…

Кто ты такой, чтобы мне заикаться о Родине,

выползень жёлтых экранов и серых газет?

 

Мне всё равно, что твой рот говорит о возмездии.

Молча за мальчика выпью и молча уйду…

Звёзды на небе всё те же. В далёком созвездии

я узнаю мне знакомую с детства звезду.

 

Мамин подарок. Ещё ни Газпрома, ни НАТО.

Сдан Мариуполь и Киев. Под Вязьмой — беда.

Только ковыль под телегою — Родина наша.

Только звезда над телегою — наша звезда.

 

Вот я смотрю на неё, как смотрел я и в давние,

будто когда-то приснившиеся времена.

Хочется, чтоб в пошатнувшемся вдруг мироздании,

место своё сохранила хотя бы она.


* * *

Вновь пушки чугуном по камушку,

по утлому жилью — огнём.

Прощайся, мать, крести Иванушку,

шинелька хилая на нём.

 

Вражда то с этими, то с этими.

Отпор, возмездие, набег…

О, вечная война с соседями,

да будь ты проклята навек!

 

Опять! Тогда чего же ради я

открыл беспомощный свой рот,

коль знаю, что моё проклятие

ни мальчугана не спасёт…

 

Ищи же, мать, глазами хмурыми

того, кто мнит, что он — Господь,

и путь открыл осколкам с пулями

сквозь человеческую плоть.


* * *

Горностай февраля промелькнул и пропал.

Птичьих стай в наших кронах не слышно пока.

Подмосковного неба тяжёлый опал

неподвижен в дешёвой оправе леска.

 

Человечества, вроде, нигде не видать.

Одинокой собаки невнятны следы.

Наступила естественная благодать —

час безлюдных свиданий земли и воды.

 

Вот в такие-то междусезонные дни

мне охота спросить у стихий невзначай:

может, я им мешаю, а может, они

и не видят меня: так, какой-то лишай.

 

В разговорах воды, и земли, и огня

моя просьба не больно-то и велика:

чтобы всё же учитывали меня,

малыша, и бывалого, и старика.

 

Я ведь так их любил иногда наблюдать,

даже и за огнём, если он не война.

Мне ведь так не хватило их — не передать!

Что ж я сетую: вот же — четверг! И весна!


* * *

Немой раздор берёзы и сосны.

Разнообразье снов в канун весны.

Апрель. А мы кому-нибудь должны,

что нас зовут себя готовить к лету?

Вся жизнь лишь подготовка. Жить когда?

Вот март прошёл и скрылся без следа.

А ведь блистательную пору эту

готовились мы встретить весь февраль.

И март — фуфло. И с февралём — беда.

Вы верили в счастливую примету,

что будет дивным май? Я — никогда…

 

Я пошутил. Пусть верно, что канун

прекраснее событья. Тот, кто юн,

ждёт звёздной ночи, да с десятком лун,

Он этой явью явно недоволен.

А мне приятен сложный мир ночной

с его неоднозначной глубиной

среди дерев, бойниц и колоколен.

Я столько раз был к жизни не готов.

Но я согласен: надо жить сейчас,

среди других племён, народов, рас,

среди святых и смертных, и скотов,

и этих, кто здоров, и тех, кто болен.

 

Я не готов ни ликовать, ни ныть.

Мне кажется порой: мы чья-то сыть.

А всё ж быть может (очень может быть!),

что жизнь лишь череда прекрасных мигов.

И, миф любя и принимая крест,

так хочется с иных причинных мест

взять да сорвать иной листочек фигов

и увидать: свободна от вранья,

она и так прекрасна жизнь твоя,

без революций, ломок и блицкригов.


* * *

Оседает в лужах снег растопленный.

Наступает март со всех сторон.

Мёртвый голубь с головой раздолбанной —

войсковая операция ворон.

 

А зима хранит остатки проседи,

детских лыжных, саночных утех.

Вот весна в тяжёлой роли осени

вышла и почуяла успех.

 

Но деревья дат не перепутали.

Глянь на их сквозную наготу.

Далеко до лета. Да и будет ли

это лето в нынешнем году?

 

Сам ли я, друзья ль мои в виновниках,

иль я просто за зиму устал —

кажется, что именно в Хамовниках

тайный временной сокрыт портал.


* * *

Трава колюча и густа.

Тропа заброшена.

Да я и не пойду туда —

что там хорошего?

 

Нетрезвый бык. Да мутный взгляд

соседской ярочки.

Да слишком тесный ей наряд —

немой татарочки.

 

Да взгляды из-под козырьков

во всей удалости

у взвода местных казаков

столетней давности.

 

О, эти фото! Шашки взвод —

кладёт к плечу, к ушам.

А два — лежат, и пулемёт

меж ними — в душу вам!

 

Как я любил их, удальцов,

лампас — от Яика!..

Век был то чёрен, то свинцов —

и вся мозаика.

 

В нём жил и этак я, и так

с усмешкой хмурою.

Что ж, скинуть памяти рюкзак?

Со всем? Со шкурою?

 

Вся жизнь, весь яд её и мёд

воскреснет запросто.

А что потонет, то всплывёт

не позже августа.

 

И зыбь станичных ковылей.

И мгла овражная.

И милой матери моей

судьба отважная.

 

И бург с разнообразьем вер,

с лицом, с гимназией,

вон там, на схлёсте двух мегер:

Европы с Азией.


* * *

Этот кочевой, седельный норов

и холодный узкоглазый пыл…

В манихейской ереси монголов

Гумилёв меня не убедил.

 

Нам везёт ни валко и ни шатко,

узкоглазым взнуздана мальцом,

тихая монгольская лошадка,

конь с непроницаемым лицом.

 

Степь гнедою мастью отливает.

Тень восточных туч ползёт по ней.

Сколько поколений отделяет

нашего коня от их коней?

 

Уж для правды или для обману —

знает только наше колесо —

нас везёт к великому шаману,

знающему точно всё про всё.

 

Колесо грешит плохою смазкой.

Кучер наш бубнит монгольский рэп…

Ересью, пусть даже христианской,

нет, ничуть не пахнет эта степь.


* * *

Темнеет. Сухо. Тихо.

Дорога нетрудна.

Гигантская ежиха,

пьёт облако сосна.

Земля ноге покорна.

И мнится (что со мной?) —

что сыты мы по горло

и кровью, и войной.

 

Сто бравых стихоплётов.

Я — грустный стихоплёт.

Не слышно самолётов.

Ты где, воздушный флот?

Лишь скрытно, как с разбоя,

взмыл из-за черепиц

посланец мезозоя,

какой-то чёрный птиц.

 

Однако, вдруг стемнело.

Не видно ни шиша.

Скажи-ка ты мне, тело,

как там живёт душа?

Её почти не слышу.

Никак — ушла в бега…

А на родную крышу-—

снега, снега, снега.


* * *

Да не лепо ли ны бяшеть, братия

начати старыми словесы

Март. Тяжёлая апатия.

От газетной полосы.

От того, что водка тёплая.

От того, что к дряблым мышцам не готов.

От того, что сводка — тёмная,

от названий осаждённых городов.

Вот ушли за поколеньем поколения,

кто в окопе, кто и — на скаку.

Первым древнерусским словом гения

оставалось «Слово о полку».

Не о стенах для охраны города,

не о фресках древних расписных —

о степи, что конницей распорота

да о хищных воронах степных.

Летопись, и вечная, и бренная,

ты каких загадок ни полна,

суть твоя — кровавая, военная.

Глянешь на страницу — там война.

О, русская земля…

 

Даже детский восторг,

счёт победного гейма

и любовь, и счастливые дни —

в сотне метров от линии Маннергейма

в двух шагах от немецкой брони.

И куда ни положит меня семья:

то ли здесь, в Переделкино,

то ль — на Ваганьково, к маме…

 

О, русская земля,

ты уже за холмами!


Связь времён

 

                                    Распалась связь времён (Гамлет)

 

Если честно, то мы уступали тому Ленинграду,

где и Бродский и Рейн говорили своё не таясь.

И теперь, от души презирая и Думу, и Раду,

я мозгую над связью времён: где она, эта связь?

 

Трудно вспомнить такие мгновения в жизни России,

где б радетели наши, держа направленье вперёд,

не имели бы в мыслях месить или просто месили

обожаемый и почитаемый ими народ.

 

Рассыпалась элита, скисали и сущие сливки.

И менялся в словах, не заботясь о сути, закон

Вся история наша — отрезки, обрезки, обрывки

из мечтаемых и не успевших начаться времён.

 

Но ведь жили же мы. И трава прорастала под стройкой.

И являлась нам жизнь то чернее, а то зеленей.

И ребята, которые шастали Невкой да Мойкой,

сквозь нетрезвые хрипы нам глухо сказали о ней.

 

Оттого, может быть, я брожу в этих строчках беспутных

и пытаюсь схватиться в своих предпоследних летах

за обрывок каната не в наших Хамовниках утлых —

там, в Таврических, Летних, Михайловских, Зимних садах.


Ледостав Невы

 

Этот день далёк. Он приблизится к нам, когда

станет сумрачным льдом величественная вода,

и сюда вожаки не знающих кроля ворон

с петербургской примчат, ленинградской и прочих сторон.

Чаек, вроде бы, нет, этих злобных речных волчиц.

Плаваю я, пожалуй, прилично, но в остальном

в споре этих имперских, хоть одноглавых, птиц

я ближе к воронам, в их мрачном быту озорном.

 

Случайностей не дождёшься от стылой Невы.

Вот и зима сказала: иду на вы!

И со среды на четверг, как сказала, пришла

в декабрьскую полночь, неважно какого числа.

А чисел у этого города — тьма! И каких!

Правда, печальных больше. Но не об этом речь.

Вот каменный сфинкс залаял, чужой у сараев складских.

Но лай одинокого сфинкса надолго не может отвлечь.

 

Недвижны и петербургские вежливые мосты,

и дерзкая роскошь набережных с примесью нищеты.

Это город бесед о прошлом и других опасных бесед

и каморок будущих нобелевцев, не гасящих в уборных свет.

«Аврора» охотно подчиняется мёртвому рулю.

Стоит, как ответчик в судилище. Но не вижу истца.

Я не знаю этого города. Я просто его люблю,

как любит сынок удачливый запутавшегося отца.


* * *

Солнце шпарит. Была синевата —

голубой оказалась лаванда,

красный мак стал теперь розоват.

Ополчившись на красных и синих,

белый цвет оказался не в силах

изменить этот солнечный ад.

 

Задохнулся июль, бедолага.

Лишь два цвета имперского флага

выцветают на солнце. Итак

перед нами, лучами секомый,

стяг империи нам незнакомой

бело-голубо-розовый флаг.

 

Интересно, какого ты нрава,

с этим странным мне флагом держава.

Но, наверно, всё будет, как есть.

Нам привычна всё та же основа,

для которой короткое слово

молодёжью придумано: «жесть».

 

Ну, а так-то вокруг — всё иное.

И ожоги при нынешнем зное

побольнее, и лечат не всех.

И курорты зачуханной пробы

наконец-то дороже Европы,

долгожданный, законный успех.

 

И, где были сберкассы, там — банки.

Изменились курортные ранги.

Ты куда в эту пору, мужик?

Тут такая жара — нету мочи…

Ты куда — в Туапсе? Или — в Сочи?

В Геленджик, — говорит, — в Геленджик!


* * *

Количество талантливых идей

невелико. И многие ли в силе?

Количества талантливых людей

не счесть. По крайней мере здесь, в России.

Лишь кое-что сбывается в свой срок,

по ходу дела в мощи убывая.

Фантазия — вот вечный наш порок.

Она же — наша сила родовая.

 

Кто занят разговленьем и постом.

Кому засилье пришлецов мешает.

А Фёдоров согласен со Христом

и, глядь — уж мёртвых предков воскрешает.

Научный мир порядка захотел,

мир элементов путая нервозно.

А Менделеев меж серьёзных дел

придумал водку — это ль не серьёзно?

 

Россия — нет, не Родина слонов.

Но просто здесь, где что ни шаг, то — мина,

всегда найдётся тот, кто смел и нов

не только для своей земли — для мира.

А если что, начавшись, не сбылось,

увяло, словно хлеб в прокисшем тесте,

так это значит: все, кто может, — врозь,

а те, кто им мешает, те все вместе.


Межсезонье

 

Снег перестал. Дождю покуда рано.

У межсезонья нет своих примет.

И с моего окошка, как с экрана,

ещё не сходит чёрно-белый цвет.

И на экране не скрипят ворота,

качаясь на петле от ветерка.

И Верою Холодною ворона

раскрыла рот, но он немой пока.

 

Вот-вот придёт такое время года,

когда не торопясь, а чаще — вдруг

бесцветная умолкшая природа

опять себе вернёт и цвет, и звук.

И красногрудый громкий и зобастый

снегирь вдруг засвистит в моё окно.

И мне цветной озвученный блокбастер

с утра начнёт показывать оно.

 

И я вопьюсь в окошко, уповая

на случай, как ведётся на Руси,

что это просто пьеса бытовая,

не мелодрама, Боже упаси.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru