Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021
№ 8, 2021

№ 7, 2021

№ 6, 2021
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии



Бюро микроисторических находок

Илья Кукулин. Парабасис / Послесл. Е. Захаркив. — Екб.; М.: Кабинетный ученый, 2021. — (InВерсия; вып. 11).


В новейшей русскоязычной поэзии сюжет соотношения истории частной и «большой» истории разрабатывается чуть ли не с момента зарождения актуальных практик. У авторов поколения «Вавилона» это часто выливалось в «каждодневное, постоянное преодолевание разорванности мироздания и мировосприятия»1 . Опыт осмысления этой разорванности приводил в том числе и к различным формам историософии, но не как тотальной детерминированности истории, а как попытки понять историче­ский опыт субъекта в новейшей не-целостной истории.

В этом плане новая книга Ильи Кукулина, одного из основателей проекта «Вавилон», историка и социолога культуры, как раз и строится как способ осмысления сложных взаимосвязей истории и частной жизни через «хор» воспоминаний, исторических лиц и культурных контекстов (думается, это один из смыслов метафоры «Парабасис» в заголовке):


              Мысль об остановке времени

              вызывает у меня ужас,

              но лично для Бухарина

              я бы остановил его во всем мире

              в этот момент

              в 1916 году.

              Все живы.

              Еще нет

              ни революции,

              ни слов Бухарина и Преображенского о том,

              что расстрелы и трудовая повинность

              способствуют формовке нового человечества.

              Ни отчаянных писем Сталину из тюрьмы,

              в которых Бухарин сравнивает себя с Исааком,

              а Сталина с Авраамом,

              и в ужасе пишет, что не видит ангела за кустом,

              что готов сказать на суде все, что прикажут, ради торжества революции,

              только дайте увидеть жену и сына,

              я скажу им, что ни в чем не виноват!


В процитированном фрагменте как раз и выражается специфика оптики Кукулина, которая фиксирует неочевидный момент в частной истории большевика Бухарина («В Стокгольме в 1916-м он жил по поддельным документам») и останавливает время «в лучшей в его жизни точке», как бы противопоставляя историю личную истории идеологической. Во многом эта книга как раз и посвящена тому, каким образом сохраняется «личное» в пространстве идеологий и катастроф.

Неслучайно поэтому многие тексты в «Парабасисе» сводят разные историче­ские линии и судьбы: разговор Данте и Беатриче об аде и рае для личностей XX и XXI веков, встреча Вагнера, Эрнста Юнгера и Дугина на практически апокалиптическом фоне и т.п. Все это с помощью различных техник (от стилизации под дневник до монтажа) позволяет подчеркнуть сборку личного восприятия из осколков истории в мире, целостность которого уже не может поддерживаться какой-либо идеологической тотальностью.

Даже христианские мотивы вплетаются в поэтическую речь постсекулярным и деидеологизированным способом миросозерцания, раздвигающим границы между сакральным и профанным. Таким способом создается сложный образ иконы «Богоматерь бюро находок», а сюжет воскресения ребенка в другом тексте передается через его любовь к собаке с римской кличкой:


              Когда девочка встала

              и Он попросил, чтобы ей дали поесть,

              первым делом она, даже не глядя на родителей,

              стала звать:

              — Келер! Келер!


              Родители были несколько скандализированы:

              и оттого, что она не позвала никого из них,

              и из-за того, что при рабби

              показала, что дала собаке эту омерзительную новомодную латинскую кличку,


              так что рабби теперь знает,

              что ребенок любит все римское,

              но делать нечего —

              воскресла.


Сам Кукулин называет тип религиозной нарративной техники, подобный процитированному, апокрифом, когда «изображение событий с участием новозаветных персонажей или святых» создано «с сознательными и значимыми отступлениями от традиционного, сакрализованного нарратива»2 . Здесь апокрифический нарратив служит проблематизации личного и более того — детского, когда «ребенок любит все римское», а «омерзительная новомодная латинская кличка» будто бы отсылает к современным проблемам детства и на фоне все более консервирующегося общества и антизападных настроений. Но, с другой стороны, не стоит опускать, что «рим­ское» в этом стихотворении может прочитываться и как имперское, колониальное, что создает обширное поле интерпретаций этого сюжета, в котором чудо изображается не как тотальное откровение, а как «делать нечего — воскресла».

Переплетая частную и «большую» истории в книге, Кукулин часто обращается и к своеобразным маргиналиям «на полях» истории русскоязычной поэзии. Таким образом построены и стихотворение, посвященное Даниле Давыдову, и текст об Иешуа Дризе, и текст о поэтах Некрасовых:


              Виктор Платонович

              Всеволод Николаевич

              Николай Алексеевич


              освободители слова


*

              Ксения Александровна


              простите


              Вас как всегда

              не заметил


              (в углу на тахте

              в полумраке


              позади других)


Такое внимание к истории и поэтической культуре сближает поэзию Кукулина с историософской проблематикой Виктора Кривулина, однако в стихах «Парабасиса» такой способ изображения истории переосмысляется через опыт лианозовского конкретизма и концептуализма. В связи с этим в книге проблема частной истории возникает и в разных по технике исполнения произведениях — от суггестивного минимализма до прямого высказывания в объемном верлибре длинной строки.

В тексте «Мастер-класс» осмысление национальной идентичности («Почти пятьдесят лет / я учился быть евреем») постепенно переплетается с историей культуры и ее неприятными сторонами («Гоголь Достоевский Пастернак Соломенные еноты / русская интеллигенция // но ты не перестаешь их любить»), но также воспринятой через частный опыт. Или же в стихотворении «Сегодня / день моего рождения», в котором рассказ о стихотворении Нины Марии Донован пересекается с воспоминаниями о Кирилле Медведеве и с восприятием трагедии подростков в Псковской области:


              я знаю что я не зря работал все эти двадцать семь лет

              но иногда

              я пытаюсь понять

              можно ли не теряя отчаяния

              думать о дальних целях


              и тогда

              я стараюсь ни пугать себя ни придумывать утешительных объяснений


              ни считать

              что самое действенное что есть в моем мире

              это убитые полицейскими дети


Примечательно, что второй раздел книги представляют ранние стихи Кукулина, где после прочтения его нынешних текстов видятся зачатки подобной проблематики («На территории Советского Союза / ни Витгенштейна мысль, / ни хладный гнев Камю / не выдержали бы такого груза, / как мы»), когда частная история и частные трагедии переплетаются с большой историей и историческими катастрофами.

В 70-е годы ХХ века итальянские историки Карло Гинзбург, Джованни Леви и другие манифестировали новый подход к истории, в котором на первый план вы­двигается способ изучения частной жизни отдельного человека, который мог не быть крупной исторической личностью. Этот подход был назван «микроисторией», и с помощью него можно было «рассматривать через микроскоп судьбу какого-то одного мельника», чтобы «расширить за счет социальных низов объем исторического понятия “индивида”»3.

В этом плане историософскую проблематику лирики Ильи Кукулина можно называть микроисториософской, так как она показывает, каким образом новейшая поэзия может осмыслять сложную взаимосвязь субъекта и «больших» исторических процессов и проектов, при этом сохраняя интенцию деидеологизации разговора как о частном, так и о сакральном.


Алексей Масалов



1 Кузьмин Д. Поколение Вавилона // Современная русская литература с Вячеславом Курицыным (http://old.guelman.ru/slava/writers/kuzmin1.html)

2  Кукулин И. Возрождение религиозной образности в русской поэзии начала XXI века // Кукулин И. Прорыв к невозможной связи: статьи о русской поэзии. Екатеринбург; Москва: Кабинетный ученый, 2019. С. 378.

3 Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. / Пер. с итал. М.Л. Андреева, М.Н. Архангельской.  М.: Российская политическая энци­клопедия (РОССПЭН), 2000. С. 41.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru