Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021
№ 8, 2021

№ 7, 2021

№ 6, 2021
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Юлия Владиславовна Архангельская родилась и живет в Москве. Окончила филфак МГУ. Работала редактором в Библиотеке естественных наук, техником-механиком в МИФИ, заместителем старосты православного храма. Предыдущая публикация в «Знамени» — № 7, 2020.



Юлия Архангельская

Щегловская засека

 

* * *

она вспоминала слова из книжки

о том, что если представить пингвина

в среде обитания, в Антарктиде,

и как он ныряет в прозрачную воду,

а кусочки льда сверкают на солнце,

ну или хотя бы морского котика,

всю эту далёкую божественную жизнь —

а она упоительна —

то отпустит отчаянье, лужёная тоска

ослабит хватку, вздохнёшь, заплачешь...

и она представляла пингвина и льва,

голубику и ландыш, лесную малину,

не себе — бормотала и пела слова,

разминала горячими пальцами глину,

как тогда (не себе) по арбатским углам —

Окуджава, гитара, смеялись, курили,

деревянные бусы, и всяческий хлам,

и портвейн, а потом до утра говорили,

как в девятой, на лекции, если в окно

посмотреть — и увидеть с последнего ряда:

золотые по синему, будто в кино,

всё бредут фонари из осеннего сада.

 

* * *

горячей глиною и сладкой

себя я чувствую в бреду

с ножом под правою лопаткой

дождём пылающим иду

иду припадочной Москвою

в воде и в воздухе пожар

и над тяжёлой головою

дыханье мутное как пар

и перевёрнуты бульвары

везде тревога под и над

трещат горящие гитары

в зрачке колючий рафинад

сползают старые вериги

и кажется сейчас умру

и перламутровые сдвиги

змеиной кожи по нутру

 

* * *

открывается небольно

ключиком грудная клетка

грязно-белая голубка

вылетая дышит редко

 

и несут её в ладонях

на источниковы воды

и струями омывают

злую копоть несвободы

 

и другие рядом птицы

друг на друга не похожи

и молчит пустая клетка

как гнездо из тонкой кожи

 

и беглянку возвращает

ангел или человек

и она свою темницу

нестерпимо жжёт как снег

 

* * *

грозовое электричество

перещёлкивает сухо

крыльев свист геометрический

сквозь рассеянное ухо

 

словно вся душа распорота

и блуждающей походкой

без тебя бредёт по городу

половинкою нечёткой

 

* * *

и вы прощайте, буквы-пчёлы,

с чем вас, безумные, сравнить,

вот ваши крылышки и лапки —

жужжанье воздуха хранить,

вот точек маковые зёрна,

вот флейты и колокола.

туда — где сердце, где просторно,

где речь была, где речь была.

 

* * *

исполненность.

не исполнение желания,

а наполненность до краёв.

сладость молчания.

тяжёлые фрукты в чаше,

чарджуйские дыни света.

пчёлы возвращаются в лес,

и струится лето,

лишь сухие крылышки шелестят,

и снова

безмолвие нежности

за чертою слова.

 

* * *

смотри же, как я жалок и смешон,

разрушен весь и сам себе не нужен,

копьём небесным я вооружён,

но тягою земной обезоружен.

и пусть бледнеет ночи полотно,

и водяные гаснут отраженья —

ещё хотя бы раз — Твоё вино,

вино вины,

вино Преображенья

венозное —

когда я так нелеп —

Твоё вино и лебединый хлеб

 

* * *

крутят пальчиком у виска, свистят

или просто поверх головы глядят,

в голове же моей летят и клубятся тайны,

даже если мысли случайны.

я ловлю языком снежинки,

и как только растает лёд —

надуваю парус и пускаю лодку в полёт,

и в чужих морях холодит висок

вулканический серый песок.

Только Ты мне поверишь, и с высоты

Ты один увидишь, Господи, Ты,

как среди сухой золотой травы

отдыхают тайные львы.

так лети же бумажный огонь, лети!

и пока созревает прах,

Ты возьми мою гриву и расплети

на Своих на семи ветрах.

 

* * *

не лепестков тугая свежесть

не горький дождь не сон не град

моя безумная медвежесть

которой я и сам не рад

в глуши в багульнике в берлоге

в густом лесу в одежде скал

на глубине своей тревоги

я Бога страшного искал

к нечеловеческой соломе

я припадал голодным ртом

а Он нашёл меня в разломе

в кармане воздуха пустом

 

* * *

эти сентябрьские букеты

на деревянных подоконниках заброшенных дач

безумные прекрасные

никакой геометрии

перья растрёпанной птицы

она от счастья забыла петь

ищет ягоды в шорохе листьев

рябину в георгинах горьких

 

* * *

доставай свою кофту с заплатками,

что уже никому не отдашь,

свой нелепый беретик с перчатками —

начинается осень пропаж.

пропадает твой самоуверенный,

твой надменный и каверзный взор,

возвращается голос потерянный,

тихий шёпот, ночной разговор.

это осень велит разговаривать,

в полумраке на кухне сидеть,

крепкий чай с бергамотом заваривать,

в потемневшие окна глядеть.

будто лепетом листиков скрученных

этот шёпот — попробуй пойми,

в уязвимости слов незаученных,

лёгким золотом между людьми.

 

* * *

впервые не жаль что лето прошло

оно останется как дар

оно и было подарком

и запахнет прелыми листьями

и придут волны

придут другие дары

серого дождя под который так уютно спать

антоновки с пятнышками

узких листиков прилипших к стеклу

а потом и снега снега

круглого на весь мир

подступит и охватит всех

Рождество

 

* * *

всех обжор весёлая пора,

масленица жирная начнётся,

в магазине «Красная икра»

продавщица дядьке улыбнётся,

 

жёлтыми пакетами шурша,

розовая сёмга глянет кротко...

чует праздник жадная душа —

блин ажурный, масло да селёдка.

 

* * *

внутри глинтвейна как внутри куста

шевелятся рубиновые блики

где взять тебя большая темнота

приправленная запахом гвоздики

в пустом кафе за маленьким столом

горячая с горошинами перца

удвоенная матовым стеклом

и навсегда скрывающая сердце

 

* * *

в ветре то распустит веточки

то за голову закинет

змейка змейка оловянная

в сентябре по жилам стынет

дождевая мята стелется

чистым холодом ветвится

вяз зелёный вяз невидимый

а в груди большая птица

чёрный глаз ночная ягода

водяная плёнка дышит

ночь качается отвесная

кто услышит тот услышит

 

* * *

как чудесно ничего не понимать

отступая убегая как вода

только ухом еле слышное поймать

ускользающее встретить навсегда

 

так волшебно не успеть не уследить

только плакать да смеяться-горевать

это золото мне вброд переходить

эти яблоки безумные срывать

 

в паутине перепутанных ветвей

в хрусте августа в бреду и во хмелю

я и дерево и сон и соловей

и пою и забываю и люблю

 

* * *

когда оркестр топорщится смычками,

рассядется и тихо шелестит,

как стрекоза с зернистыми зрачками,

и в партитуру жёлтую глядит,

 

и замолкает заговор шипящих

и треск жестокий крыльев слюдяных,

и чистый Малер звуков настоящих

вдруг зазвенит один среди иных,

 

то ничего тебе не остаётся,

застынешь с опрокинутым лицом —

Четвёртая рыдает и смеётся

и шутовским играет бубенцом.

 

* * *

У тёмного леса стоит человек,

войти не решаясь, и медлит в тревоге,

его осыпает и милует снег,

высокие травы ложатся под ноги.

 

Входи, говорят, но цветка не сорви,

ничем не нарушь это чудо простое,

и лес говорит: ты умрёшь от любви,

так дай напоить тебя чистой водою.

 

Откроешь ли имя твоё, красота?

тугие узлы и зелёные нитки

ты прячешь, но вижу — за краем листа

вселенная скручена в виде улитки.

Свежи твои тайны и ветер высок,

а что человеку поделать с собою?

и быстрая сойка целует в висок,

роняя подарок — перо голубое.

 

* * *

на эстонской реке я удила рыбу,

на жёлтой реке по имени Пярну.

купила крючки в рыболовной лавке,

а поплавок покупать не стала.

ореховый гибкий был срезан прутик,

пеньковой верёвки найден обрывок —

нет радужной лески и нет грузила,

зато в кармане есть хлебный мякиш.

в сухих камышах на эстонской речке

так бьётся сердце! поймайся, рыбка.

закинула удочку, муж смеётся,

и сразу, сразу поймалась рыбка!

серебряная — и блестит, и вьётся,

но только рукой я её схватила —

она так больно кольнула палец!..

роняю удочку, муж смеётся.

 

* * *

в райский сад, куда мне хода нет,

собирается парад планет.

прокрадусь, найду дыру в заборе,

я шпана, мне это не впервой,

яблочко найду себе на горе,

скрытое божественной травой.

большего, пожалуй, и не надо:

через флоксы проберусь тайком,

дай мне только яблоко из Сада,

маленькое, с порченым бочком.

 

* * *

в Щегловской засеке крапива да купырь,

висит дождя прозрачная завеса,

и маленький Щегловский монастырь

белеет у окраинного леса.

 

вокруг него кирпичное жильё

и пригород с его обычной грязью —

но в святцы имя вписано твоё

тишайшею растительною вязью,

 

оно цветёт на веточках любых

и дышит вместе с монастырским садом,

и вьётся вкруг балясин голубых,

покачиваясь с диким виноградом.

 

мы сядем на скамейку и умрём,

и светлячков увидим на пороге,

и выбегут играть под фонарём

воскресной школы маленькие боги.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru