Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Ирина Александровна Евса (15 октября 1956 года) — поэт,  окончила Лит­институт, автор двенадцати поэтических книг. Член Национального союза писателей Украины (с 1993 года), ПЕН-центра. Премия Международного фонда памяти Бориса Чичибабина (Киев, 2000),  Международная литературная премия имени Великого князя Юрия Долгорукого за книгу стихотворений «Трофейный пейзаж» (Харьков, «ОКО», 2006); премия журнала «Звезда» (СПб., 2008); «Русская премия» (Москва, 2016) и Волошинская премия за книгу «Юго-Восток» (Москва, «Арт Хаус медиа», 2015). Предыдущая публикация в «Знамени» — № 8, 2020. Живет в Харькове.




Ирина Евса

Синий стеклянный шарик


* * *

У каждого есть бесценная чепуха,

которую он хранит:

обрывок бечёвки, фантик, фрагмент стиха,

таинственный эбонит,

счастливый билетик, связка ключей от той

квартиры — окном на юг —

куда ты — без лифта — с первого на шестой,

и дверь открывалась вдруг.


В бедламе отъезда этот священный хлам

(а стоит ли он возни?),

сбивая предметы, ищешь по всем углам:

да где ж она, чёрт возьми,

монетка вон та — вершина его даров —

цидулка из никогда?

Тебе подмигнул бы пристальный Гончаров:

залоги любви, ну да.


И там, где толпа клубится у врат, боясь,

что не заберут в теплынь

краёв, где в озёрах спит краснопёрый язь,

скользит золотистый линь,

тревожишься об одном, подходя к черте:

позволят ли пронести

тот синий стеклянный шарик, что в суете

успел ты зажать в горсти.


                                                    24 мая 2021




В кафе

                                          Соломону Волкову


Кашляющий, чихающий визави

(краше, сказал он, — в гроб):

«Видишь ли, — просипел — на холмах любви

нет безопасных троп.


Ветка глумлива, камень непрочно вжат

в глину. Шипы, сучки.

Там, где рубин мерещился или жад, —

хлипкие черепки.


С тропки свернёшь — спихнуть норовит за край

хмурая хтонь в плаще.

Это — навряд ли ад и едва ли — рай.

Это — чистилище».


Высморкался в салфетку. «Уж лучше я,

чувствуя под стопой

плоскость невыносимого бытия,

буду болтать с тобой


о разномастных бабочках здешних мест,

ныть, утоляя зуд,

как безрассуден Ост, благодушен Вест

и неразборчив Зюйд».


Я, допивая кофе, смотрела вниз,

чтобы не замечать,

как черепашьей шее неловко из

воротника торчать,


как, повторяя: «каждый несёт свой гроб,

ибо таков устав»,

он черепашьей лапкою мелочь сгрёб,

дважды пересчитав.


Словно не мы бессмертный мололи вздор,

млечно светясь в тепле

кухни его — с газетами, вместо штор,

на голубом стекле,


где, то обидой мучаясь, то виной,

«Приму» свою куря,

я упиралась в строки о посевной

в крымском селе «Заря».



Старуха


Вот идёт, лопочет,

прядка щёку серебрит.

Плащ на ней, платочек

синим пламенем горит.


Весу — с башмаками —

в ней не больше сорока.

Машет кулачками,

пальцем тычет в облака.


Речь её не местная,

чужая, как болид,

с жизнью несовместная,

клокочет и бурлит.


Всё взахлёб и слитно

на инаких языках.

Битый час стоит на

раскуроченных мостках.


Камышом топорщась,

ряской шёлковой дрожа,

пруд — в ответ — то порчей,

то острасткой мятежа.


Вайбер ли, ватсап ли

ей — осока да песок.

Вспархивают цапли,

утки — врозь — наискосок.


Лишь она — ни с места,

исступления полна,

дряхлая невеста

и ни разу — не жена.


Словно жизнь бездомная

до краешка стола

докатилась, думая

упасть, но замерла.



Июль


                    Евгении Моргулян


…и стайка бабочек в саду

толкающаяся,

и ты, несущая к пруду

себя, такая вся.


…и бодрый дачник, что в кредит

живёт, не бедствуя:

«Народ Зимбабве победит!» —

гудит, приветствуя.


…и рака полая клешня,

(а был задиристый),

и уши бигля, что — плашмя

на ряби тинистой.


…и воду найденный пятак

ребристо вспарывает,

и пёс трясёт ушами так,

как птица вспархивает.


…и два подвыпивших лоха

с речами бранными.

…и лист большого лопуха

с краями рваными,


где богомол, сглодавший день,

расплачивается

и, как в молитве иудей,

раскачивается.



Памяти полуострова


Дом открыли, флигель. Шорохи тростника

запихнули в глечик. Кофе, спеша, смололи.

Даровали слизню имя — Три Толстяка,

пауку — Самсон, пятнистой лягушке — Молли.


Навестили пляж. Базар обозрели, где

разведённый спирт назвали татарской чачей,

черенком листа — червя в дождевой воде,

продавца чурчхелы — дерзким вождём апачей.


Дополняя смыслом, но не лишая прав,

всяку тварь живую мы воплотили в паре

с новоязом пришлых, сущее переврав.


И уснули, рухнув. Господи, как мы спали!


Ничего не слыша. Навзничь, потом ничком.

Сны овечьей шкурой пахли и молоком,

по краям холмов цикорием голубели.

Дул левант. Клешнями крабы скребли по дну.

Мы проспали голод, смуту, позор, войну,

наводненье в Ялте, засуху в Коктебеле,


передел пространства, времени торжество

над сиротской речкой, что по ущелью вьётся.

И проснулись там, где не было ничего.

И забыли напрочь, как «ничего» зовётся.


                                                                                   Харьков




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru