Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020
№ 11, 2020

№ 10, 2020

№ 9, 2020
№ 8, 2020

№ 7, 2020

№ 6, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ




Об авторе | Павел Сергеевич Глушаков (р. 1976) — PhD, доктор филологических наук. Область научных интересов — литература русского зарубежья (историческая проза С. Минцлова, И. Лукаша, Л. Зурова), творчество писателей «традиционной школы», в особенности В. Шукшина. Автор книг: «Современная русская поэзия: 1970–1980-е гг.» (2001), «Очерки творчества В.М. Шукшина и Н.М. Рубцова: классическая традиция и поэтика» (2009), а также ряда статей, опубликованных в российских и зарубежных изданиях. Предыдущая публикация в «Знамени»: «О судьбоносных звуках, покинутых местах и грозных взглядах: Тютчев — Чехов — Ахматова» (2020, № 10).




Павел Глушаков

«Куда ж теперь идти…»

Об источниках стихотворения Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату…»


В 1945 году написаны два стихотворения, зафиксировавшие состояние возвратившегося (или еще только готовящегося вернуться) победителя в отгремевшей войне. Однако чувства, описанные в этих произведениях, совcем не совпадали с бравурными интонациями, привычными при обращении к такой теме. Первое — это стихотворение Давида Самойлова «В шесть часов вечера после войны».

Именно в этом стихотворении, думается, впервые была поднята тема осмысления того, что произошло. Нет, это не было еще осмыслением исторических событий и стратегических перипетий, скорее, фиксацией самого состояния — порогового для того, чтобы начать думать, анализировать, рефлектировать:


              Вот когда припомнились друзья!

              Вот когда пошли терзать разлуки!

              Вспомнили про души — ведь нельзя,

              Чтоб всегда натянуты, как луки.


              И куда помчится мой двойник

              Через все пределы ожиданья?

              С кем он в шесть часов после войны

              Побежит на первое свиданье?


              Он устал… Иных давно уж нет…

              Камни у разбитого Рейхстага…

              В тишину, как лекарь в лазарет,

              Ночь идет, не замедляя шага.


              Кислой медью крыши зеленя,

              Ночь идет в просветы стен без стекол.

              Медный труп зеленого коня

              Скалится, поваленный на цоколь.


              Здесь в тиши накрыт наш скромный стол.

              Шесть часов… Мы празднуем победу.

              Но никто на праздник не пришел.

              Те, кого позвал бы я к обеду1 .


В 1948 году Александр Твардовский напишет свое стихотворение «В тот день, когда окончилась война...» с такими строчками: «И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, / Заполненный товарищами берег»,и целых два десятилетия потребуется автору, чтобы создать в 1966 году стихотворение «Я знаю, никакой моей вины…», заканчивающееся поразительными «все же, все же, все же…».

А пока у Самойлова только усталость и скорбь:


              Где они, поэты и друзья!

              Кто убит, а кто пропал без вести.

              А который, может быть, как я,

              Пьет коньяк в проклятом Бухаресте.


Это поминальное действо неминуемо соотносимо с более знаменитым текстом, написанным в том же победном году, — со стихотворением Михаила Исаковского «Враги сожгли родную хату», где горечи не может погасить даже сияющая на груди заслуженная награда (вспомним у Твардовского: «Я согласен на медаль»), врученная солдату «за город Будапешт».

Давно подмечен один мотив поэзии Исаковского, достигший своего поистине катартического накала в стихотворении «Враги сожгли родную хату…», — мотив возвращения (первоначальный вариант названия «Баллада о возвратившемся солдате»). Нет нужды напоминать, что стихотворение это вызвало критику от ожидавших пафосной патоки ревнителей чистоты «победного канона».


              Враги сожгли родную хату,

              Сгубили всю его семью.

              Куда ж теперь идти солдату,

              Кому нести печаль свою?


              Пошел солдат в глубоком горе

              На перекресток двух дорог,

              Нашел солдат в широком поле

              Травой заросший бугорок.


              Стоит солдат — и словно комья

              Застряли в горле у него.

              Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,

              Героя — мужа своего.


              Готовь для гостя угощенье,

              Накрой в избе широкий стол,—

              Свой день, свой праздник возвращенья

              К тебе я праздновать пришел…»


              Никто солдату не ответил,

              Никто его не повстречал,

              И только теплый летний ветер

              Траву могильную качал.2


              Вздохнул солдат, ремень поправил,

              Раскрыл мешок походный свой,

              Бутылку горькую поставил

              На серый камень гробовой3 .


              «Не осуждай меня, Прасковья,

              Что я пришел к тебе такой:

              Хотел я выпить за здоровье,

              А должен пить за упокой.


              Сойдутся вновь друзья, подружки,

              Но не сойтись вовеки нам…»

              И пил солдат из медной кружки4

              Вино с печалью пополам.


              Он пил — солдат, слуга народа,

              И с болью в сердце говорил:

              «Я шел к тебе четыре года,

              Я три державы покорил…»


              Хмелел солдат, слеза катилась,

              Слеза несбывшихся надежд,

              И на груди его светилась

              Медаль за город Будапешт.5


Между тем за год до этого, в 1944-м, было написано менее известное стихотворение «Возвращение», которое является как бы одним из альтернативных вариантов развития лирического мотива.

Матрос мечтает о том, что, когда прекратится война, он сможет вернуться в свою северную деревню с победой:


              Чтоб сердце остыло немного,

              У станции я постою

              И памятной с детства дорогой

              Отправлюсь в деревню свою;

              Пойду я родной стороною

              В безоблачный утренний час,

              И встанет она предо мною,

              Какой представлялась не раз,

              Какою мечталась и снилась,

              Какой на войне не забылась, —

              Родная моя сторона!

              <…>

              А вот и отцовская хата —

              Приют мой и кровля моя.

              И вот я иду через сени,

              В сенях половицы скрипят,

              И вот уж целуюсь со всеми

              И всех обнимаю подряд.

              <…>

              Отец разливает вино:

              — Ну, что же, сынок, с возвращеньем, —

              Пожалуй, не будет грешно…

              <…>

              Как будто я чудо какое,

              Как будто я праздник какой.6


Заслуга Исаковского в том, что он позже сумел создать произведение вне привычного жанра и вне собственной риторической традиции. «Враги сожгли родную хату…» потому и останется в русской поэзии, что оно на фоне жанрового Исаковского выделяется своей оголенной правдой, столь сложноуловимой на фоне патетического и триумфального 1945 года.

Уже в рассказе матроса было многое от будущего стихотворения «Враги сожгли родную хату…»: здесь и чисто визуальная остановка действия перед тем, как герой переступит родной порог, и вино, приготовленное к празднику возвращения, и собравшиеся («сошедшиеся») «друзья, подружки»… Ощущение общ­ности, обретенной в мечтах слиянности («всех обнимаю подряд»), перекрывается правдой более глубокой, глубинной: слезой несбывшихся надежд. Эта слеза почти неминуемо отсылает нас к стихотворению, неожиданно мерцающему в смысловом поле Исаковского — «Девушка пела в церковном хоре» Александра Блока:


              Девушка пела в церковном хоре

              О всех усталых в чужом краю,

              О всех кораблях, ушедших в море,

              О всех, забывших радость свою.


              Так пел ее голос, летящий в купол,

              И луч сиял на белом плече,

              И каждый из мрака смотрел и слушал,

              Как белое платье пело в луче.


              И всем казалось, что радость будет,

              Что в тихой заводи все корабли,

              Что на чужбине усталые люди

              Светлую жизнь себе обрели.


              И голос был сладок, и луч был тонок,

              И только высоко, у Царских Врат,

              Причастный Тайнам, — плакал ребенок

              О том, что никто не придет назад.7


Остается только добавить, что сияющий тонкий луч претворился в светившуюся на груди плачущего солдата медаль за город Будапешт.

Между тем все эти параллели остаются лишь элементами интепретационной картины, выстраиваемой в образном сознании читателя, и ставят вопрос о потенциальных источниках текста Исаковского.

Один из возможных источников — духовный стих «Плач Иосифа и быль», сравнительно широко бытовавший в устной народной традиции русского крестьянства — той среде, которая до определенного времени формировала будущего поэта8 .

Первое четверостишие Исаковского и начало духовного стиха оставляют впечатление сходства как на лексическом, так и на ритмическом уровне; сравните:


              Враги сожгли родную хату,

              Сгубили всю его семью.

              Куда ж теперь идти солдату,

              Кому нести печаль свою?


И:


              Кому повем печаль мою,

              Кого призову к рыданию?

              Токмо тебе, владыко мой,

              Известна печаль моя.9


Духовный стих мог быть известен Исаковскому еще и потому, что именно строка «Кому повем печаль мою…» является эпиграфом к рассказу А.П. Чехова «Тоска», где находима та же эмоциональная интенция тоски по умершим дорогим людям: сыну и недавно умершей жене.

В чеховской «Тоске» много типологически сходных моментов, изображающих горестные переживания «простого человека». Здесь и то явление, которое названо Исаковским «Стоит солдат — и словно комья / Застряли в горле у него»:

«Иона оглядывается на седока и шевелит губами... Хочет он, по-видимому, что-то сказать, но из горла не выходит ничего, кроме сипенья.

— Что? — спрашивает военный.

Иона кривит улыбкой рот, напрягает свое горло…»10 .

И мотив неподвижности, молчания: «Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение»11 .

И пронзительная невозможность разговора о своем горе с живыми людьми: «Он одевается и идет в конюшню, где стоит его лошадь. Думает он об овсе, сене, о погоде... Про сына, когда один, думать он не может... Поговорить с кем-нибудь о нем можно, но самому думать и рисовать себе его образ невыносимо жутко...

— Жуешь? — спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза. — Ну, жуй, жуй... Коли на овес не выездили, сено есть будем... Да... Стар уж стал я ездить... Сыну бы ездить, а не мне... То настоящий извозчик был... Жить бы только...

Иона молчит некоторое время и продолжает:

— Так-то, брат кобылочка... Нету Кузьмы Ионыча... Приказал долго жить... Взял и помер зря... Таперя, скажем, у тебя жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать... И вдруг, скажем, этот самый жеребеночек приказал долго жить... Ведь жалко?

Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина...

Иона увлекается и рассказывает ей всё...»12

Имя чеховского персонажа недвусмысленно намекает на судьбу пророка Ионы, прошедшего через испытания, однако не потерявшего силы духа и веры: «К Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня…» (Иона 2:3) Однако в стихотворении Исаковского «никто солдату не ответил…».



1 Самойлов Д.С. «Мне выпало всё...» М.: Время, 2000. С. 15–16. Ср. с пассажем из М. Исаковского: «“Готовь для гостя угощенье, / Накрой в избе широкий стол, — / Свой день, свой праздник возвращенья / К тебе я праздновать пришел…” / Никто солдату не ответил, / Никто его не повстречал…»

2  Этот мотив в некотором роде напоминает эпизод из пушкинской «Песни о вещем Олеге», прощание Олега с мертвым конем: «Их моют дожди, засыпает их пыль, / И ветер волнует над ними ковыль. // Князь тихо на череп коня наступил / И молвил: «Спи, друг одинокой!»

3  Ср. с аналогичным словоупотреблением из романтической поэзии, например, «Евгений Онегин»: «Там виден камень гробовой / В тени двух сосен устарелых» (Глава VII) или «На развалинах замка в Швеции» Батюшкова:


Все тихо: мертвый сон в обители глухой

Но здесь живет воспоминанье:

И путник, опершись на камень гробовой

Вкушает сладкое мечтанье.

Там, там, где вьется плющ по лестнице крутой

И ветр колышет стебль иссохшия полыни…


4 Об этой детали и пушкинской параллели к ней см.: Глушаков П. «…на выпуклой поверх­ности оптического стекла» (Историко-литературные заметки) // Новое литературное обозрение. 2021. № 2.

5 Исаковский М.В. Стихотворения. М.; Л.: Советский писатель, 1965. С. 280–281. (Библиотека поэта. Большая серия.)

6 Там же. С. 265–266.

7 Блок А.А. Полное собрание сочинений: В 20 т. М.: Наука, 1997. Т. 2. С. 63.

8  Об ограниченности книжной культуры и опоре на устные традиции см. в воспоминаниях самого поэта: Исаковский М. На Ельнинской земле // Новый мир. 1969. № 4. С. 3 и сл.

9  Бессонов П. Калеки перехожие. Ч. I. М.: Тип. А. Семена, 1861. С. 187.

10 Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: В 18 т. М.: Наука, 1976. Т. 4. С. 327.

11 Там же. С. 326.

12 Там же. С. 330.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru