Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020
№ 11, 2020

№ 10, 2020

№ 9, 2020
№ 8, 2020

№ 7, 2020

№ 6, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Владимир Рецептер — поэт и прозаик, художественный руководитель Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге.  Предыдущие публикации в «Знамени» — роман «Смерть Сенеки, или Пушкинский центр» — №№ 8, 9, 2019, стихи «Превращаясь в незримых пилотов» — № 7, 2020.




Владимир Рецептер

Стихи и песни


* * *

Продираемся к жизни сквозь боль и сквозь соль,

что на раны нам сыплет безумная роль,

царкосельская хриплая голь...


Не неволь меня есть, не вели мне не пить;

не по мне волчья месть, не по мне волчья сыть.

Снять последний вопрос, то есть «быть иль не быть»,

остаётся кричать или выть...


Как понять тебе, как, как без рук и без ног

продирается к жизни ползучий комок

как отставший ползущий зверок...


Только Бог понимает, на что этот срок

отпускается нам как урок и зарок...

Помоги, помоги тебе Бог!..



* * *

Не хвалясь деньгами иль талантом,

я не слушал тех учителей

и остался старшим лейтенантом

до конца отпущенных мне дней.


Говорили мне в военкомате:

«Что ты смотришь?.. В партию вступай!..

Мы тебе присвоим к красной дате

«капитана», выпьем невзначай.


А потом, опять без разговора,

закурив «Казбек», а не «Прибой»,

ты у нас получишь чин «майора»

и по новой чокнемся с тобой...»


Но меня не сбили их вопросы,

не затем родился я на свет.

И не стал я им партайгеноссе

на вершине работящих лет.


Не хвалюсь деньгами иль талантом

и не всех люблю учителей,

запасным и старшим лейтенантом

доживу любой остаток дней.



* * *

Ты мне нравишься в синюю клеточку,

вновь рубашку мою надевай.

Я тюльпан и расцветшую веточку

принесу тебе на Первомай.


Ты — советская девочка, чудная.

Помню точно, какого числа

красоту вся судьба моя трудная

мне в награду за боль принесла.


Нам непросто давалась притирочка,

мы к друг дружке не зря проросли.

Мой розан, моя зоркая Ирочка,

ты права — подоконник в пыли.


Ты наш дом убираешь без устали,

а сама украшаешь наш быт...

Переполненный светлыми чувствами,

я судьбой и тобой не забыт.


Ты мне нравишься в синюю клеточку,

но когда раздеваешься ты,

не снимая свою амулеточку,

вижу гений сплошной красоты...



* * *

«Ты опять живёшь у вокзала», —

жизнь поспешная подсказала.

Век дорожный… Вокзал... Опять.

Обернись кругом, не побрезгуй:

детский парк, и его лишь Брейгель

мог зимой таким написать…


Твой домок пророс на Широкой.

Трёхсторонен совок стоокий.

Здесь, напротив жила сама

Аня Горенко от начала,

а потом Ахматовой стала,

дом её снесли без ума…


Царскосельские развороты…

Вот и думай, зачем ты, кто ты,

раз встречался, как с Музой, с ней…

Жизнь потешная на театре

разделилась почти что на три

акта… Вот и финал видней…



* * *

Это — Кирочная улица,

на которой мы вдвоём

снова спорим и волнуемся,

проживаем и живём.


Люди шастают обыденно,

из домов — особый свет,

и по-новому увидено

всё, что видел много лет.


Рядом Знаменская заново

примостилась, словно знак,

что сойдутся, будто планово,

Мандельштам и Пастернак.


Выпал снег, потом протаяло,

и по новой выпал снег,

чтоб Ахматова с Цветаевой

не поссорились вовек.


И Таврический приблизился,

и Надеждинская здесь.

Все вверху, и не понизился

весь отряд и корпус весь.


Что ж случилось?.. Что подвинулось?

Да как будто ничего...

Живость это или жимолость

жаждет дома твоего?..


Я один не соответствую

ослепительной тебе...

Благодарствую, приветствую,

аплодирую судьбе...



* * *

Потерял я много крови,

пал в больничную кровать.

На коммерческой основе

приготовлен умирать.


Лёд уместен, а не грелка.

Безнадёжны доктора.

Но жена моя – сиделка,

санитарка и сестра.


Не отпустит, не оставит,

с ходу вывернет суму,

сматерит на весь алфавит

и не выдаст никому.


Вот какая моя Ира,

несравнимая, одна;

из Гомера. Из Шекспира...

Только в наши времена.



* * *

Конец января стал спасеньем от хляби.

Проснулся. Умерил властительность штор...

Опять нас решили порадовать в штабе

погодном, небесном, открыли простор...


Пологие ветви присыпаны снегом,

в окне чёрно-белом картинная явь:

пологие горки скольженьем и бегом

становятся графикой, фильмом… Прославь...


Конец января... С извещеньем о смерти...

Конец поколенью грядёт моему...

Молитесь за нас. Забывать нас не смейте...

Спасение душам... Смиренье уму...



* * *

В «Мариинской больнице для бедных»

я лежал и не раз, и не два.

И от лёжек таких небесследных

побелела моя голова.


В старом зданье терпел я и в новом,

а костлявая жалась ко мне.

И в таком положенье бедовом

верил в чудо деревьев в окне...


Здравствуй, сад, и зимою, и летом,

в разных бликах и ночи, и дня...

Ты признал меня нынче поэтом,

от железных хирургов храня.


Добрый друг, запасайся терпеньем,

повтори мне: «Держись, дорогой!..»

Одари непоследним спасеньем,

чтобы больше сюда ни ногой...



* * *

...Мне перелили чью-то кровь, —

я не узнаю — чью, —

и дал Господь очнуться вновь

у жизни на краю.


Мне не подскажет доктор мой

и старшая сестра,

кто неизвестный донор мой,

друг моего пера.


Теперь во сне и наяву

гадаю: кто же он,

с кем я до смерти не порву,

иль та, с кем породнён.


Среди бесчисленных потерь,

в присутствии Творца

мне с этой тайной жить теперь,

как видно, до конца.



* * *

                                     о. Владимиру


Соборовали грешника в больнице.

За всем следил в окно февральский сад.

Больной узнал сквозь мокрые ресницы,

как возвышает праведный обряд.


Священник и больной носили имя

Владимира, и знали двадцать лет

друг друга. Отношенья между ними

сложились, как доверье и совет.


Тут состоялся важный шаг к кончине,

а может быть, и примиренье с ней.

«Какая сила в этом чистом чине

в вершине дня, вне храма, без свечей!..»


Он удержал нежданное рыданье

и стал счастливей, удивясь себе.

«Не одиноко Божие созданье,

уставшее в пожизненной борьбе.


Соборованье, сборы, собиранье,

собор — всё это главные слова.

И если так бесстрашно умиранье,

то, значит, смерть по-своему жива...»


Затем они припомнили земное,

чтоб свидеться без повода, а так.

Но каждый знал высокий градус зноя

и понимал как радость Божий знак...



* * *

Я — лежачий больной, я — лежачий...

Кто заглянет, успею просить:

— Вот деньжата, купите без сдачи

льду, чтоб душу мою остудить.


Грудь сжимают повязки тугие.

Обещали, что выживу, но...

Часть хирургов шестой хирургии

милосердья не помнят давно.


Я в плену на своём отделенье,

и приказ не по мне, но, увы,

пелена на глазах и давленье

скачет всадником без головы...


В эту зиму так много лежачих!

Снова «Скорая»... Вот... И опять...

На носилках таскают горячих...

Холодеющих... Рвущихся вспять...


Это — город больных. Это — кара.

Это — лежбище грешных трудяг.

Производство беды и кошмара...

Жалоб, криков и стонов напряг...


Но скажу тебе, друг, на прощанье:

я лежу и надеюсь на то,

что исполнят спецы обещанье,

встану я и надену пальто...



* * *

Наверное, Пушкин не знал,

что предок его Ганнибал

сходился с красивой эстонкой

вдали от законной семьи…

Росли у них дети свои,

простясь с материнской сторонкой.

И внуки. А пушкинский век

фамилью как будто отсек…


Борис же в седьмом поколенье —

мой давний знакомый, и сам

писал о счастливом рожденье

мужчин и, конечно же, дам,

чистейшей воды Ганнибалов,

с которыми можно дружить

и водку в Михайловском пить

в пределах умеренных баллов…


Читатель, узнавший о том,

поздравлю-ка я с Рождеством

Бориса и сына Филиппа,

прося от ковидного гриппа

беречься… Аз, грешный, влетел,

но вот, заполняю пробел

из сил своих старых и малых

истории о Ганнибалах…




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru