Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2020

№ 9, 2020

№ 8, 2020
№ 7, 2020

№ 6, 2020

№ 5, 2020
№ 4, 2020

№ 3, 2020

№ 2, 2020
№  1, 2020

№ 12, 2019

№ 11, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Геннадий Александрович Русаков (15.08.1938), окончил (1958) Суворов­ское военное училище, учился в Литинституте,  окончил 1-й Московский педагогический институт иностранных языков (1966). Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке (1967–1973; 1977–1982; 1999–2018), в Москве в Комитете за европей­скую безопасность (1973–1975), МИД СССР (1975–1977), Секретариате ООН в Женеве (1985–1989). Премия Аполлона Григорьева, «Венец», национальная премия «Поэт» (2014), «Русская премия» (2016). Предыдущая публикация в «Знамени» — № 1, 2020. Живет в Нью-Йорке.




Геннадий Русаков

Все короткие войны — на долгие годы...



1.  Все короткие войны — на долгие годы:

на прощанья без встреч и реестры потерь.

Все короткие войны — плохие погоды,

что проверено нами тогда и теперь:

то снега, Подмосковье и наполеоны,

то сплошняк бездорожья и просто хана…

Времена и взаправду теперь уже оны.

И такая большая, большая страна!

Хмурь и хмари, и длятся Урало-Сибири.

И тоска расстояний, дожди за окном.

И глаза устают от беспомощной шири,

но нельзя и подумать о чём-то ином.

Не любовь, а нелепая детская тяга

к этой странной земле без пределов и мер,

на которой и жить — это просто отвага…

Или вера, которая выше всех вер.


2.  Не бывает последней войны —

лишь одни предпоследние войны:

те, что были, и те, что должны.

И уже вдалеке, неспокойны.

…Все герои при местных делах —

им покамест не до героизма:

их дела, как положено, швах,

и не жизнь, а обычная клизма.

Всё уже на пределе, чуть-чуть,

с перекосом направо-налево…

То вокруг белоглазая чудь,

то погода в сезон разогрева.

Но уже патриоты-сыны

кандидатов на должности будят:

победители снова нужны…

…А в последней войне их не будет.


3.  Опять как будто ветра угасанье —

одно дыханье или тень его:

как будто осторожное касанье,

хотя кругом, как прежде — никого…

Наверно, так меня когда-то гладил

мой папа, собираясь на войну,

чтоб умереть в голодном Ленинграде —

верней, под ним, закрыв собой страну.

У стариков нелепа эта тяга —

искать своих, готовясь помереть.

Зачем они, когда тебе — полшага?..

И ничего уже не нужно впредь:

ни мамы, не запомненной тобою,

ни папы из газетного клише,

ни самого тебя с твоей судьбою.

Ни женщины, которой ты «шерше»…


4.  Я плохо доживаю жизнь мою:

себе не в радость и другим обуза —

не там ложусь и не тогда встаю…

Но ем, увы, по-прежнему, от пуза.

Я мало что умею и могу —

глухой толмач среди словесной пены.

Мне надо зарабатывать деньгу,

а я пишу дурацкие катрены.

Так прибери же ты меня, Творец!

Здесь без меня нахлебников хватает:

Твой мир и так поставлен на торец,

и ангел дыры времени латает.

Зачем я тут? Пора, освободи.

(И понесут меня вперёд ногами...)

Лишь это мне маячит впереди…

…Такое вот выходит оригами.


5.  Голова моя, дуршлаг дырявый!

Или просто сито-решето.

После разберёмся с бренной славой

(бренная — которая не то).

День шатнётся. Ветер вспыхнет зыбкий.

Тихий снег вспорхнёт по январю.

И лицо, готовое к улыбке,

я ему навстречу отворю…

Сердцу нужно напряженье вздоха

(выдоха — когда наоборот).

Пусть на мне закончится эпоха

престарелых сталинских сирот,

у которых ни отцов, ни славы…

Только горечь непотребных дней.

Пусть уйдут из памяти составы,

полные заплаканных теней.


6.  Я вырос в патетическое время,

когда звучали страстные слова,

хотя порой, признаться, не по теме

(и в том была эпоха не права).

Патетика, тебя бояться стали!

Ты ни к чему последышам моим:

им подавай конкретные детали

конкретных лет или конкретных зим.

(По мне, всё это от духовной лени,

коротких мыслей, нудного труда —

дороги без обратных направлений

и рек, что не впадают никуда).

Патетика, побудь со мною снова!

Вот жизнь моя перед её концом:

я помню век, любовь, родное слово…

И богородиц с маминым лицом.


7.  Полуразмытые годами

воспоминанья о себе,

о папе, бабушке и маме…

Других забыл — не по злобе,

а по рассеянности духа

с нечётким видением дат:

война, поминки, голодуха.

Всё вперемешку и подряд.

Нет-нет, а вспомнится иное…

Пусть не иное, но не так:

лежит земля — и всей длиною

опять похожа на верстак.

И запах стружки, тёса, пыли

острей всех запахов земных.

Наверно, и другие были…

Но я совсем не помню их.


8.  Воронежские ласточки мне снятся.

Конечно, это явный Мандельштам…

Но как они по воздуху теснятся,

прочёркивают небо тут и там!

Сперва врастрёп, потом три оборота,

сотэ-шоссе и с перебоем ног —

чтоб в прорву, вниз, в безумие полёта...

И засновал неистовый челнок!

Туда-сюда, нырок и ускользанье,

вот прыснули и канули вдали.

И бреющим — над Штырью! над Рязанью!

И смертная петля из-под земли.

Я видел, потому что местной крови.

И сам летал, но в детстве и во сне.

Мне это сумасшествие не внове:

и надо мной — над нами! — по весне

пространство рвут Господние заточки,

меняя направленье всякий раз

в строфе, в стихе, а то в случайной строчке…

И острие вот здесь, у самых глаз.


9. …И лист, покрытый кракелюрным лаком,

и утра креп-жоржетовый наряд —

всё это кажется хорошим знаком,

притом уже четвёртый день подряд.

Погода устоялась в чётком плюсе.

И Моцарт снова молод и горяч.

И явно в направление к Тарусе

по борозде прошёл вальяжный грач.

Я так люблю подробные детали,

весь этот быт меняющихся сфер!

Окно в июль, в распахнутые дали —

опять туда же, прямо в СССР.

И видно всё — плевать на расстоянья!

Вон папа ищет клёва на Оке.

Вон мы с бабусей клянчим подаянье.

Вон мама, только очень вдалеке.

Мы все умрём. Я выживу случайно.

Мир отшатнётся, прыгнет из окна…

(Меня возьмут в Поворино, у чайной).

Но креп-жоржет… И мама не видна.


10.  Мы с жизнью раньше нравились друг другу —

спокойно, без надрыва, по-мужски,

хотя её всегда тянуло к югу,

а я там загибался от тоски:

то пыль и зной, то мухи-цокотухи.

То ранний Пушкин или арт нуво.

То барабан грохочет в правом ухе,

а в левом не грохочет ничего.

Ну, нет — так нет, по-всякому бывает…

Я перебьюсь и просто пережду:

уже апрель протоки раскрывает

и за собой ведёт на поводу.

Уже и я старею понемногу,

но различаю многотонный гуд,

как будто там толпой через дорогу

мои года к Бабурину бегут.


11.  Я очень скоро перестану быть

как следствие реального износа:

сперва мне малость поубавят прыть,

потом рассмотрят существо вопроса.

При всём разнообразье процедур,

они всегда почти что совпадали:

один подход для умников и дур,

другой — для третьей стороны медали.

Но все мы будем там, где и должны,

хотя, конечно, вслух того не скажем —

заики, трепачи и молчуны.

И синхронист с полустолетним стажем…

Я столько слов за жизнь перемолол,

перелопатил, истрепал до нитки!

А замолчал — и стал как будто гол.

И молча пью серьёзные напитки.


12.  Я нынче снова выпил водку,

ущерб здоровью причиня,

поскольку пил её в охотку

(тут бес опять сильней меня)…

К тому же я при всём при этом

на горло песне наступил,

ушиб её тупым предметом.

(Эх, лучше б всё-таки не пил!)

Я виноват. Не надо б всё же…

Ведь стыдно, глупые дела.

Пусть не дурил, не дал по роже…

А песня так себе была:

чего-то в ней недоставало,

не приняла её душа.

(Наверно, просто выпил мало,

из-за стеснения спеша).


13.  Шевеление солнечных пятен…

Я сижу — руки-ноги враскид.

День пока что довольно понятен.

И, пожалуй, приятен на вид.

Ну, а если он вдруг накосячит,

я поправлю: мы с ним кореша.

Дружба всё-таки многое значит,

позволяя нам жить не спеша,

рассчитаться хотя бы с природой,

с воробьями, с толпой мелочей

и со всей дополнительной кодой,

раз я нынче никто и ничей.

Раз пришло ощущенье покоя,

расстояний огромной страны…

И какое-то чувство такое,

что уже и слова не нужны.


14.  Дождь стал накрапывать слегка.

Жизнь повернулась правым боком.

И плыли, плыли облака

в небесном омуте глубоком.

Писались глупые стихи.

Хотелось верить хиромантам.

И много разной чепухи —

то просто так, то с красным бантом.

Ах, эти пряные года!

Пчелиный гуд почти в зените.

Прощанья-встречи навсегда.

И снова солнечные нити…

Любовь и прочее при ней —

во всём цвету, тепло и ало.

…А солнце юности моей

за горизонтом упадало.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru