Василий Молодяков. Опрокинутый миф. Леонид Ливак, Андрей Устинов. Литературный авангард русского Парижа. 1920–1926. История. Хроника. Антология. Документы. Василий Молодяков
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2022

№ 5, 2022

№ 4, 2022
№ 3, 2022

№ 2, 2022

№ 1, 2022
№ 12, 2021

№ 11, 2021

№ 10, 2021
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Василий Молодяков

Опрокинутый миф

Леонид Ливак, Андрей Устинов. Литературный авангард русского Парижа. 1920–1926. История. Хроника. Антология. Документы. — М.: ОГИ, 2014.

 

Большая книга о малоизвестных явлениях русской культуры невольно привлекает внимание. Уже первое знакомство показывает, что перед нами — качественная работа. Внимательное чтение позволяет оценить ее как событие, значение которого выходит за рамки академической филологии или культурологии. Книга профессоров Леонида Ливака (Торонто) и Андрея Устинова (Сан-Франциско) не просто является отличным комплексным (вступительная статья — хроника — тексты — комментарии) исследованием. Она опрокидывает сразу несколько мифов, главный из которых — отсутствие авангардист-ской литературы в русском зарубежье или ее незначительность.

Русское зарубежье свободно изучается на родине четверть века. Сделано много, да и с советского времени остались неплохие заделы по ряду персоналий. Для того чтобы выровнять уровень знаний о литературе «метрополии» (не только советской, но подсоветской и асоветской) и «эмиграции», предстоит сделать еще очень много. Однако сложилось представление, что общую картину литературного процесса зарубежья мы представляем адекватно. Книга Ливака и Устинова разрушает эту иллюзию.

Совместимы ли «эмиграция» и «авангард»? До недавнего времени казалось, что несовместимы и враждебны. После революции и до конца 1920-х годов авангардистская литература процветала в Советской России, где находила заинтересованного читателя в разных сферах, включая некоторые правящие. Или там, где было сильное советское влияние, — например, в русском Берлине. Париж считался центром эмиграции «белой» не только политически, но и литературно, вотчиной умеренных консерваторов в области эстетики: Бунин, Куприн, Шмелев, Зайцев, Алданов и «пять эсеров» из редакции «Современных записок». Если модернисты, то уже почти классики — Мережковский, Гиппиус, Бальмонт или отрицательно настроенные к авангарду Ходасевич, Георгий Иванов, Адамович. В русском Париже авангарду не было и не могло быть места!

Такое представление сложилось не само собой, но в результате моделирования картины литературной жизни зарубежья с обеих сторон идеологической баррикады. С советской стороны все было просто: «настоящая литература» осталась в России, в эмиграции — тлен и разложение, кризис отдельных талантливых художников, отсутствие новых явлений и имен. Самый авангардный поэт — Цветаева, загубленная «эмигрантщиной». С той стороны тоже все было просто, но в двух вариантах. Первый: в России — попрание святынь и царство богомерзкого авангарда; в зарубежье — здоровые силы, сохранившие великие традиции русской культуры и духовности, хотя часть молодежи тянется к эксперименту. Второй: современная литература развивается только в России, эмиграция загнивает из-за пассеизма и отрыва от родной почвы. Первую версию, хоть и не столь прямолинейно, канонизировали Георгий Адамович и Глеб Струве, вторую — Марк Слоним. В обеих авангарду практически не находилось места.

О чем же тогда огромная книга Ливака и Устинова? Она о том, чего мы не знали или знали фрагментарно и чему не придавали значения. Она полностью опрокидывает миф об отсутствии авангарда — причем не только художественного, но и литературного — в русском зарубежье или о его полной незначительности. Авангард БЫЛ: «Гатарапак», «Палата поэтов», «Через», Союз русских художников. Только «до 1924 г. литературная жизнь молодых (русских.В.М.) парижан имела три характерные особенности: 1) отсутствие антисоветских настроений в среде организаторов и участников артистических группировок; 2) ярко выраженная в этой же среде популярность советского авангарда в литературе (футуризм) и изобразительном искусстве (конструктивизм); 3) близкие связи с французским дадаистическим движением».

Чем объясняются эти черты, не сочетающиеся с привычным образом русского зарубежья?

Основоположники русского парижского авангарда — Валентин Парнах, Сергей Шаршун, Сергей Ромов и Марк Талов — поселились во Франции до революции и даже до войны. О реалиях большевистской России они ничего не знали, о царской у многих были не лучшие воспоминания. Они «варились» в интернациональной литературно-художественной богеме, которая мало интересовалась политикой и увлекалась новейшими художественными течениями. Знание французского языка позволило им не ощущать себя чужаками в среде, для доброй половины которой он не был родным. Их деятельность стала «нулевым циклом» для «героических времен» первой половины двадцатых — книг, выставок, поэтических чтений и спектаклей, когда в Париж подтянулись новые силы, среди которых выделялся радикальный авангардист и опытный эпатажник-скандалист Илья Зданевич, он же Ильязд.

Крайний левый фланг литературно-художественного русского Парижа был и крайним левым политически, но политика была здесь следствием, а не причиной: Ромов в журнале «Удар» издевался над Буниным и Мережковским прежде всего как над реакционерами в искусстве, и лишь потом — в политике. В начале двадцатых авангардисты, особенно из числа старожилов, обольщались перспективой того, что их искусство станет в Советской России если не официальным, то ведущим: в этом их могли убедить примеры Марка Шагала и Давида Штеренберга, ставших «комиссарами искусств», Маяковского, приезжавшего в Европу в качестве почти официального лица. Неудивительно, что Парнах и Талов, затем Владимир Свешников (Кемецкий) и Ромов уехали в Россию. Неудивительно, что там они пережили глубокое разочарование и что им не позволили вернуться назад, за исключением Парнаха (вот это действительно удивительно!). Видимо, под воздействием вестей от них раздумал ехать Шаршун. Зданевич, хоть и служил переводчиком в полпредстве, возвращаться не собирался, поскольку по собственному опыту не питал иллюзий насчет судьбы авангарда в СССР. Для мейнстрима зарубежья он стал дважды неприемлемой фигурой — и эстетически, и политически. С другой стороны, «ассимиляция Поплавского в эмигрантской культурной среде прошла так успешно, что многие современники забыли (или предпочитали не вспоминать), что Поплавский не всегда был «царевичем русского Монпарнаса» и властителем дум молодых эмигрантов». «Серьезное исследовательское внимание к «героическим временам» литературной жизни русского Парижа, — пишет Ливак, — способно внести, наконец, существенные поправки в общепринятый взгляд на литературный процесс 1920-х гг., согласно которому зарубежная русская словесность отгораживалась от радикального художественного эксперимента советской метрополии стеной эстетического консерватизма». Собственно, об этом и книга. «Зарубежная русская словесность», которую следует понимать шире, чем то, что появлялось в основных журналах, газетах и издательствах, не «отгораживалась от радикального художественного эксперимента советской метрополии», но сочетала его с не менее радикальным художественным экспериментом Европы и на этой основе создавала действительно новаторские вещи, вышедшие за пределы чистого эксперимента.

Прозаики, поэты и критики, которым посвящена книга Ливака и Устинова, проявили себя в первой половине двадцатых, но для позднейших читателей, критиков и историков этот период оказался в тени. Парнах и Талов вернулись в Советскую Россию, поэтому их парижские стихи не попали ни в советскую, ни в зарубежную поэзию; это же относится к критической деятельности Ромова. «Крайние» Ильязд и Шаршун, почти не находившие точек соприкосновения с соотечественниками, чувствовали себя своими во французской художественной среде. Александр Гингер, Довид Кнут, Борис Божнев, Георгий Евангулов и позже всех Поплавский, не желавший идти на компромиссы, в конце двадцатых вошли в литературу зарубежья — но в сомнительном, чтобы не сказать унизительном, статусе «начинающих», ибо не имели публикаций в «признанных» изданиях, а авангардистские стихи и даже напечатанные книги в зачет не шли. Дальнейшая их судьба известна, но, как отметил Ливак, «авторы статей и монографий, как правило, обходят молчанием начальный период литературного пути этих эмигрантских поэтов, ссылаясь на отсутствие информации о важнейшем для их эстетического развития периоде». Теперь лакуна заполнена.

Книга также опрокидывает миф о сравнительно малой литературной значимости русского Парижа в сравнении с русским Берлином 1921–1923 годов. Две столицы здесь не противопоставлены друг другу и даже не сопоставлены, а объединены в подробной хронологии событий. Она же показывает степень вовлеченности русских авангардистов в литературную и художественную жизнь Франции и Германии, что опровергает бытующее до сих пор представление об отъединенности русского зарубежья от литературной среды и литературного процесса стран проживания. Конечно, одни литераторы общались с иностранцами больше и охотнее, другие — меньше и по необходимости, но причина возникновения такого представления — лишь в недостаточной изученности темы (об этом я писал в связи с деятельностью Д.П. Святополка-Мирского: «Знамя», 2015, № 1). Добавлю, что в 2007 году в Москве вышел сборник «Русские писатели в Париже: взгляд на французскую литературу», а в 2010-м Ливак опубликовал на английском языке книгу «Русские эмигранты в литературной и интеллектуальной жизни межвоенной Франции. Библиографический обзор».

Утверждения, содержащиеся в 130-страничной статье Ливака, опираются на мощную доказательную базу. Почти 100 страниц занимает хронология событий. 500 страниц — стихи и проза Парнаха, Шаршуна, Талова, Евангулова, Гингера, Кнута, Божнева, Поплавского, Зданевича и Свешникова (в порядке следования). 250 страниц — манифесты, статьи, письма, отзывы современников, включая репринт всех четырех номеров журнала Ромова «Удар», сделанный с единственного сохранившегося экземпляра полного комплекта. Особо следует отметить богатый иллюстративный материал, который можно определить одним словом — «уникальный». Главный недостаток книги — отсутствие именного указателя. Этот том должен быть в библиотеке каждого любителя русской поэзии, причем не только авангарда.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru