Михаил Ефимов. Четвертый жанр Томаса Венцловы. Томас Венцлова. Пограничье. Публицистика разных лет. Михаил Ефимов
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2022

№ 5, 2022

№ 4, 2022
№ 3, 2022

№ 2, 2022

№ 1, 2022
№ 12, 2021

№ 11, 2021

№ 10, 2021
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Михаил Ефимов

Четвертый жанр Томаса Венцловы

Томас Венцлова. Пограничье: Публицистика разных лет. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015.

 

Имя Томаса Венцловы хорошо знакомо российскому читателю, хотя это знакомство и затруднишься назвать близким. Лет двадцать пять назад имя Венцловы было известно в России большей частью как имя литовского адресата стихов Бродского. Историкам русской литературы Венцлова был знаком как тонкий толкователь русской поэзии*. Была замечена переписка о Вильнюсе с Чеславом Милошем, впервые опубликованная по-русски в 2001 году*. При этом по сей день Венцлова-поэт остается в России незаслуженно малоизвестен, несмотря на то что ему явно повезло с переводчиками (достаточно назвать Бродского, Гандельсмана, Куллэ или Пурина).

Имя Венцловы на слуху, и, кажется, есть все основания считать его наиболее заметным в России литовским интеллектуалом**. «Формальные показатели» тому способствуют: диссидент-правозащитник, друг Бродского***, эмигрант, полноправный «собеседник на пиру» многих выдающихся деятелей русской и европейской культур. Однако сборник статей Венцловы, вышедший в России в 1999 году****, давно превратился в библиографическую редкость, а в российском культурно-медийном пространстве сам Венцлова — гость редкий. Потому и выход в свет большой книги его публицистики — событие нерядовое. В начале книги Венцлова замечает, что «силы я примерно поровну распределял и продолжаю распределять между четырьмя областями: стихами (включая поэтические переводы), филологическими штудиями, эссеистикой и публицистикой», и в нынешнем томе представляет «свой четвертый жанр — публицистику, местами разбавленную литературоведением и воспоминаниями».

«Пограничье» включает в себя и тексты, печатавшиеся ранее в сборнике 1999 года, и значительное количество статей и выступлений, впервые представляемых российскому читателю. Большинство текстов — переводы с литовского, но есть и переводы с английского, и работы, написанные по-русски (к их числу относятся и мемуарные очерки о Лотмане, Е. Эткинде, Милоше).

В своей профессиональной «многостаночности» Венцлова во многом «реализует метафору» пограничья: поэт — и преподающий филолог, переводчик — и активный комментатор современной ему социокультурной реальности. То, что сам Венцлова называет своей публицистикой (и отделяет от эссеистики), ни в какой мере, впрочем, не является «взглядом и нечто», быстрой журналистикой, фельетонистикой на злобу дня*****.

Историко-культурная и историко-политическая публицистика современного большого поэта в России до сих пор остается жанром маргинальным (исключение тут составляет, пожалуй, один Алексей Цветков, живущий все же в США). Причина тут, может быть, в том, что публицистика как строй и стиль мышления занимает все больше места в современной России — и все меньше этот стиль соотносим с какой-либо культурной традицией. Тут не до слова поэта, пусть и публицистического. Венцлова-публицист — комментатор, ведущий репортаж не из будки на футбольном поле, а с университетской кафедры. Эта кафедра предполагает и существование готовой слушать аудитории, и ответственность говорящего перед аудиторией. Как поэт, филолог и историк культуры Венцлова знает, что любое современное слово (слово, а не кричащее междометие) всегда порождено историей, требует соотнесения с ней. Потому собранные в книге статьи и вы-ступления часто напоминают развернутые исторические экскурсы — или же ими и являются. Сам Венцлова вполне отдает себе отчет в сложности вопроса: «Какой-то умный человек сказал, что историческая наука состоит из двух частей: медиевистики и публицистики. То есть если мы говорим о том, что произошло в новейшие времена, после средних веков, место научных выкладок и оценок занимают демагогические споры, где каждый стремится отстоять свой интерес. Но мы, литовцы и поляки, идем еще дальше: мы и медиевистику умеем превратить в публицистику». Заметим все же, что вряд ли литовцы и поляки превосходят в этом русских или англичан.

При этом Венцлова не преувеличивает веса своего «слова с кафедры». Неслучайно он называет интеллектуалов «любителями театрального пессимизма». Сын крупного литовского писателя, одна из ключевых фигур в современной литовской культуре, он нисколько не стремится встать на котурны или заставить свой голос звучать профетически. «Лет в пятьдесят я решил, что журналисту, писателю, публицисту, который, в сущности, мало чем может повлиять на происходящее, — это за пределами его возможно-стей, — хорошо бы принять нечто вроде клятвы Гиппократа: не навреди! То есть не скажи ни одного слова, не напиши ни одного слова, тем более не напечатай того, что могло бы даже в отдаленной перспективе, даже в малой степени способствовать резне. Я понимаю, что все может обернуться насилием, но пускай это произойдет без меня. В юности никакой такой клятвы у меня не было, в юности я был готов идти крушить и ломать».

Венцлова много пишет об опыте участия в литовской неподцензурной литературе и в литовском диссидентском движении, о литовской эмиграции и феномене литературы в эмиграции. Однако почти все эти высказывания объединены одним сюжетом — судьбой пограничного пространства, пограничного политически и культурно, в период распада империи. Это — метасюжет «Пограничья». Постимперский национализм обретших независимость государств является постоянным предметом рефлексии Венцловы. В первую очередь она, разумеется, о Литве, о которой Венцлова скажет в 1990 году, после повторного обретения Литвой независимости: «Это то, что не дает застыть душе, спасает от отчаяния, наполняет смыслом наше существование». И через семь лет Венцлова, глядя на свою родину и ее соседей, заявляет: «Я не хочу жить в ксенофобском, провинциальном, полном страха и истерики мире. Я достаточно насмотрелся на все это в годы “зрелого социализма”».

В 1983 году в беседе с Раисой Орловой Венцлова вспоминал: «…прекрасно сказал однажды Алик Гинзбург <…>: “Если что-нибудь пишешь, то сначала напиши как хочется, а потом вычеркни все эпитеты. Например, вместо ?палачи из КГБ’ напиши ?сотрудники КГБ’, вместо ?бандитское нападение’ напиши ?нападение’ и так далее. Эпитеты надо вычеркивать”». Венцлова-публицист научился «вычеркивать эпитеты» (совет Гинзбурга тут почти тождествен совету Е. Рейна молодому Бродскому), что делает книгу его публицистических выступлений подлинно зрелым высказыванием. И тут есть некая неявная, но ощутимая связь с упомянутой ранее «клятвой Гиппократа» и со знаменитым ремизовским словом: «Чехов относился к России как врач, а на больного не кричат». В своей публицистике Венцлова — не только историк культуры, но и диагност, высказывающийся о своей родине и своей нации. Он должен поставить диагноз — в надежде на исцеление, а не ради риторического эффекта.

Иному российскому читателю может показаться, что Венцлова говорит о «чужих частностях» — о мучительных и почти неразрешимых конфликтах между Литвой и Польшей, между историческим наследием Литвы независимой и Литвы советской, о трагедии литовских евреев в годы Второй мировой войны. Однако слишком во многом литовский опыт оказывается родствен российскому (притом что Венцлова однажды признался в шутку, что знает только одного обрусевшего литовца — себя самого) — и едва лишь только ему: «…люди глупеют, а глупость населения позднее непременно отразится на нем же в материальном отношении. Вызывают опасение изолированность, выставление иголок против всех и вся. Это превращает страну в отсталую, нелепую, и в конце концов она скатывается на уровень каких-то первобытных государств».

Автор «Пограничья» не делает прогнозов, им движет надежда: «…границы останутся, чтобы сохранять индивидуальную красоту, но они никогда, надеюсь, уже не будут непреодолимыми». Книга Венцловы — актуальное и современное чтение. В ней мало догматизма и много вопросов. И это не софистика или постмодернистская ирония. Сегодняшний Венцлова — «пространством и временем полный», чей негромкий голос заставляет себя внимательно слушать. Многие высказывания из «Пограничья» станут, возможно, афоризмами, но Венцлова обращается не к коллекционерам-острословам. Негромкий голос и отчетливая дикция без «лишних эпитетов» — это и есть Венцлова-публицист: «Я — человек в какой-то мере не только литовской, но и русской культуры. А еще — польской, и в последнее время — англоязычной. Но никак не советской. В то время как многие весьма национально (антирусски, антипольски, антизападно...) настроенные литовцы — чисто советские люди. Думаю, это очень полезно — быть человеком нескольких культур, даже если одна из них — культура бывшего оккупанта. Потому что русская культура и русская оккупация не имеют между собой почти ничего общего. Это разные вещи».

 

Стр. 221

* См.: Венцлова Т. Неустойчивое равновесие: восемь русских поэтических текстов. New Haven: YCIAS, 1986; Венцлова Т. Собеседники на пиру. Статьи о русской литературе. — Vilnius: Baltos lankos, 1997.

 

Стр. 222

* Милош Ч., Венцлова Т. Вильнюс как форма духовной жизни. Перевела с польского А. Израилевич // [Старое] Литературное обозрение. 2001. № 1 (277): http://magazines.russ.ru/slo/2001/1/mv4.html.

** См. недавнюю книгу Венцловы: Вильнюс: город в Европе. Пер. с лит. Марии Чепайтите. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2012.

*** См.: Венцлова Т. Статьи о Бродском. — М.: Baltrus, Новое издательство, 2005.

**** Венцлова Т. Свобода и правда. Сборник статей. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1999.

***** К слову сказать, в одном интервью 2007 года Венцлова заметил: «…комментарии в Интернете <…> и есть, к сожалению, подсознание общества. И вот это подсознание совершенно чудовищно. Слава богу, там иногда попадаются и трезвые мысли — но, к сожалению, одна на десять» (С. 469).

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru