Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020
№ 11, 2020

№ 10, 2020

№ 9, 2020
№ 8, 2020

№ 7, 2020

№ 6, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Александр Уланов

Общество сквозь литературу

А.И. Рейтблат. Писать поперек: статьи по биографике, социологии и истории литературы. — М.: Новое литературное обозрение, 2014.

 

В литературе нет незначимого, внимательному взгляду может многое сказать, например, отсутствие некрологов в современных изданиях. По некрологам можно судить о ценностях общества. По подсчету Рейтблата, в журнале «Нива» за 1900 год — шесть некрологов государственных деятелей, пять — ученых, пять — писателей и журналистов, четыре — деятелей искусства, два — духовных лиц, и только один посвящен коммерсанту. После революции число некрологов уменьшается — их достойны только вожди. Соответственно, и набор заслуг умершего заимствовался из лексикона пропаганды. Некролог был этим скомпрометирован и в постперестроечное время практически исчез. Известные люди умирают, но общество не пытается подвести итоги их деятельности. Это еще одно свидетельство отсутствия общих ценностей, распада социальных связей.

Рейтблат напоминает, что, в отличие от Европы, в России книга внедрялась «сверху» — правительством и церковью. Долгое время существовало только государственное книгопечатание. Литература СССР с ее отсутствием независимых от государства издателей, книготорговцев, критиков и рассмотрением читателя только как объекта воздействия, оказалась возвратом в XVIII век. Последствия продолжают сказываться.

В культуре важна фигура посредника — например, между драматургами и театрами. Издатель конца XIX века С.Ф. Рассохин издавал пьесы тысячами — литографским способом, малым тиражом, но очень оперативно. Он также принимал на комиссию чужие издания, его библиотека выдавала пьесы (за плату), высылала их в провинцию, представляла в цензуру. Рассохин занимался и продвижением пьес на сцену, за что брал двадцать процентов гонорара. Громадные современные издательства слишком неповоротливы.

Поскольку в России роль основного преобразователя и просветителя взяло на себя государство, оно в первой половине XIX века даже у тех, кто считал себя либералами, выступало основным двигателем реформ. В этой ситуации Рейтблат обнаруживает, что литературные антиподы Пушкин и Булгарин нередко сходятся во взглядах: необходимо постепенное развитие, просвещение, движение к законности и правосудию. Можно, конечно, отметить, что для Пушкина на положении нуждающихся в отеческой опеке власти находились только крестьяне, для Булгарина — все. И то, что для Пушкина — программа развития, для правительства — лишь риторика самосохранения (Булгарин писал о необходимости промышленного развития России, но как оно возможно под бюро-кратическим давлением, не задумывался). Но, видимо, судьба общества, где спектр допустимых к выражению альтернатив крайне мал, трагична.

Общество блуждает в одних и тех же мифах. Рейтблат обнаруживает начало произвольных гипотез о древнем величии славян в 1829 году в работах Ю.И. Венелина, связывавшего славян с гуннами. В 1854 году Е.Н. Классен уже писал, что троянцы — это славяне, и древние персы — тоже. В Европе националистические мифы начали расти после внешних поражений от Наполеона. Похоже, что в России началом послужил разгром внутренний — николаевская реакция. Новый расцвет этого мифа происходит в 1970-е годы, когда надежды на «светлое будущее» в советском обществе окончательно исчезли. И наконец, 1990-е — времена краха советской империи. Но это не просто попытки уйти в мечты от неприглядной реальности, а готовая база для насилия. Как для государства с его риторикой об особом пути России, так и для радикальных групп, полагающих, что можно силой заставить всех жить одинаково и решить все проблемы.

Мифу можно противопоставить рациональность, объективность, уважение к личности. Одна из статей в книге Рейтблата — о критике начала ХХ века Юлии Айхенвальде, «человеке мягкой души и твердых правил», по характеристике Набокова. После революции Айхенвальд говорил о большевиках: «Для нас правильнее было бы совсем не ходить к ним, не просить, не принимать их унижающих подачек и до конца сохранить всю возможную в нашем положении независимость. Лично для себя я всегда их милости предпочту их преследование и даже насилие».

В духе этой независимости — и настояние на отсутствии запретных тем. Антисемит С.А. Нилус — малоприятная персона, но он влиял на происходящее. Поэтому его отсутствие в словаре «Русские писатели. 1800–1917» Рейтблат воспринимает как «серьезное поражение редакции (и, шире, стоящего за ней российского литературного сообщества)» — а также как вызов себе и пишет по возможности объективную статью о нем. При ее чтении возникает впечатление, что российское общество конца XIX века оказалось переполнено непристроенными радикалами — и что при чуть ином стечении обстоятельств из Нилуса мог бы получиться и пламенный доктринер-большевик.

Биография должна быть по возможности независимой от состояния общества, и способ добиться этого — вскрывать эту зависимость. Так, о Булгарине при его жизни невозможно было говорить что-либо компрометирующее, разве что намеками, понятными узкому кругу, а для широкой публики складывался образ дельного литератора. Но после его смерти, совпавшей с изменением политической обстановки, стало невозможным говорить о нем что-либо хорошее, а в советское время он превратился в мифологизированного злодея. Можно было бы надеяться на дальнейшие, более взвешенные исследования. Но вновь появляются романы с панегириками Булгарину, положительный образ его дает и Большая Советская Энциклопедия в 2006 году. Не связано ли это с окоснением общества, где доносы и прислуживание снова стали повседневностью?

А омертвевший режим не умеет договориться даже с сочувствующими. Рейтблат рассказывает о молодом авторе 1860-х годов Н.И. Чернявском. Тот в своей пьесе «Гражданский брак» критически показывал нигилистов и радикалов, противопоставляя либеральным фразам практическую работу. Но опасения властей вызвало то, что в пьесе вообще приводились какие-то аргументы в защиту перемен — то есть была нужна односторонняя агитка, без дискуссий. Пьесу по особому разрешению все же поставили, она вы-звала большой резонанс, но Чернявскому от этого лучше не стало. Вскоре его арестовали по делу Нечаева. Одиночное заключение с запретом заниматься чтением и письмом. Потом выяснилось, что это ошибка, Чернявского выпустили, но его здоровье было окончательно подорвано, через год он умер. «Самостоятельная позиция, нежелание поступиться своими убеждениями и примкнуть к какому-нибудь из противоборствующих лагерей резко сужали возможности публикации и, соответственно, литературной карьеры», — констатирует Рейтблат. Но против забвения и работает исследователь.

Не забыть — «отца русского детектива» А.А. Шкляревского. В отличие от Габорио, выявляющего преступника в конце книги, у Шкляревского он часто известен уже в середине, а основное — его психология, причины преступления. И рецензент, неспособный отойти от клише о борьбе за народ, упрекая Шкляревского в безыдейности, все же отмечал, что тот умеет поддерживать интерес читателя к рассказу. Не забытое — живое в его реальности и противоречиях. Например — провинциальный интеллигент первой половины XIX века, И.Н. Лобойко, профессор русского языка и литературы Виленского университета. Глубокий интерес к польской и белорусской культуре, знакомство с писателями, сбор фольклорных материалов — одновременно с русификаторскими намерениями. Университет все равно был разгромлен, многие студенты высланы в Россию, Лобойко отстранен от преподавания. Восставать в 1830 году полякам было с чего. А Лобойко пришлось уже после восстания писать работу по заказу военного губернатора Вильны, что россияне когда-то были там в большинстве, и Вильна была таким же русским городом, как Киев и Чернигов. Смотри миф о славянах-гуннах и этрусках.

Важны и разговор о механизмах создания мифа, и внимание к деталям. Поэту Надсону нужно было прослыть гонимым — и на роль губителя он взял известного резкостью оценок критика В. Буренина, хотя именно тот содействовал изданию его книги. Буренин в долгу не остался, но приверженцы «несчастного поэта идеала» в полемике сравнялись с ним в грубости. С другой стороны, Буренин знаменит своими националистическими и охранительными воззрениями, но оказывается, что в более молодом возрасте в книгах, выпущенных под псевдонимом Иван Спиридонов, он не менее резко критиковал и консерваторов. «Репутация В. Буренина в поздний период его деятельности не должна искажать историко-литературную перспективу при рассмотрении ранних этапов его литературной работы. Более того, именно процесс его эволюции, постепенного и последовательного «дрейфа» вправо, должен стать предметом пристального анализа».

Внимание необходимо и к авторской дарственной надписи на книге, хотя она вроде бы даже в текст книги не входит. Но, например, из около четырехсот надписей Блока только чуть более десяти процентов не содержат фамилии того, кому книга дарится. Хотя адресат, разумеется, и так знал, что книга предназначена ему. Получается, что надпись — не столько для него, сколько для других возможных читателей, в том числе и после смерти нового владельца. Еще одна попытка «войти в историю». Причем надписи часто чрезвычайно стандартны: «на добрую память» дарят Короленко, Надсон, Пяст. Возможно, потому, что дар часто — обязанность, отказ от него был бы пренебрежением коллегами по литературной среде. С другой стороны, дар предполагает отдаривание рецензией, хорошим отношением. Рейтблат напоминает, что дарственная надпись возникла из посвятительной, которая делалась для вышестоящего, покровителя. В ХХ веке покровительственные отношения уступают личным, но надпись осталась формальной. Сможет ли она стать свободнее и содержательнее? Ведь книга — также и попытка встречи с тем, к кому она обращена. Живое потому и живо, что меняется.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru