Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Михаил Ефимов

(Эв)демонический Чертков

Протоиерей Георгий Ореханов. В.Г. Чертков в жизни Л.Н. Толстого. — М.: Изд-во ПСТГУ, 2014.

 

Выход книги о Черткове и Толстом, написанной православным священнослужителем и историком церкви и имеющей гриф «научное издание», вызывает вполне предсказу--емый интерес.

Масштабно отмеченное 100-летие со дня смерти Толстого, казалось, должно было стать подходящим поводом для того, чтобы произвести некую инвентаризацию устоявшихся стереотипов в сфере изучения и восприятия Толстого. Однако уже сейчас можно сказать, что никакой «переоценки всех ценностей» (по крайней мере — ценностей толстовских) не произошло. Толстоведение — почтенная академическая дисциплина, а в сфере высокой публицистики и эссеистики поздний Толстой за последние сто с лишним лет стал предметом такого количества толкований, что сказать здесь если не новое, то по крайней мере не совсем банальное слово — труд не из легких.

Тем интересней книга прот. Г. Ореханова, поскольку, как известно, и официальное русское православие (и синодальное, и советского периода, и современное), и свободные православные мыслители к слову и делу позднего Толстого были настроены сурово. Синодальный акт 1901 года создал ту перспективу, которая и определила восприятие позднего Толстого «около церковных стен».

Ореханов же предлагает взгляд на Толстого-«вероучителя», который можно без натяжки назвать весьма взвешенным и лишенным эмоционально-негативных обертонов: «идеи Л.Н. Толстого… строились на радикальном отрицании церковного учения и мистической составляющей христианства вообще. Отвергая “историческое христианство”, писатель формулирует некоторые новые принципы, которым пытается приписать особый статус “пра-христианства” и ядро которых составляет достаточно произвольная интерпретация Нагорной проповеди, облеченная в форму доктрины о “непротивлении злу насилием”. Эти принципы носят ярко выраженную социальную окраску». Здесь сразу же отметим, что, хотя Ореханов и говорит о «писателе», «писатель Толстой» его, в общем, не интересует. Толстого, автора «Хаджи Мурата», «Отца Сергия» и «Хозяина и работника», в книге нет. Есть Толстой писем, статей, дневников — и лишь периферийно — «Воскресения». Объяснение этому довольно простое: книга не о Толстом-писателе, а о Толстом и Черткове, точнее — о Черткове в жизни Толстого*. Потому в книге не рассматривается не только писательская биография позднего Толстого, но и толстовская доктрина. Автор исходит из того, что и постулаты толстовского учения, и полемический контекст, с ним связанный, читателю известны, что правильно: книга — не биография идеи (толстовской), а фрагмент биографии Черткова — на фоне биографии Толстого.

Розанов в статье «Где же “покой” Толстому?», написанной в дни, когда Толстой умирал в Астапове, сравнил Черткова с о. Матвеем Ржевским. Параллель соблазнительная в своей яркости, но едва ли верная. Широко известны слова Толстого (написанные по-французски) в письме к Черткову в 1908 году: «Если бы не было Черткова, его надо было бы выдумать». Менее, кажется, известно продолжение фразы: «Для меня по крайней мере, для моего счастья, для моего удовольствия». «Эвдемоническому» В.Г. Черткову, однако, суждено было превратиться в восприятии современников и потомков в фигуру демоническую и зловещую — и автор рецензируемой книги недвусмысленно этот взгляд разделяет.

Чертков был близок к Толстому без малого тридцать лет**. Ореханов объясняет первоначальный энтузиазм Толстого в отношении Черткова одиночеством Толстого после обращения, энергичностью Черткова и его, Черткова же, религиозными интересами. Ореханов также указывает на импонировавшую Толстому самокритичность Черткова, но все дальнейшее изложение ни о какой чертковской самокритичности как раз и не свидетельствует. Можно даже сказать, что для автора книги эта встреча Толстого и Черт-кова остается загадочной: тщательно и корректно собранные факты не дают в сумме ответа на вопрос, каким образом Толстой оказался прельщен и пленен чертковским морализирующим активизмом.

Ореханов довольно подробно останавливается на опыте Черткова, предшествовавшем встрече с Толстым. Это встреча и общение с последователями лорда Рэдстока и В.А. Пашкова. Странным образом, автор нигде не упоминает, что в «Анне Карениной» великосветский кружок сторонников Рэдстока представлен (иронически) как салон графини Лидии Ивановны: Толстой не испытывал иллюзий по поводу «старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин». А один из «умных, ученых, честолюбивых мужчин» в этом кружке — Алексей Александрович Каренин. И в пашковщине, и в религиозных «исканиях» Черткова трудно, кажется, не заметить того, что прот. Г. Флоровский называл «религиозной бездарностью»***. Сам Ореханов нейтрально замечает, что «проповедь “пашковщины” носила ярко выраженный протестантский характер маргинального толка».

Сверхдеятельный, требовательный до жестокости, в движении толстовцев Чертков стал «plus royaliste que le roi», превратив проповедь Толстого в догматическую систему, которую обслуживал целый штат «помощников», превратившихся в доме Толстого в «поставщиков информации» о каждом шаге и слове Толстого. Черткова и впрямь «стоило бы выдумать», чтобы метафизическая трагедия Толстого обрела измерение нерешаемого «скандала».

В.Ф. Ходасевич писал в 1933 году: «Ту черту, за которую биограф переступать не имеет права, принципиально установить невозможно. Биограф, сознательно обходящий те или другие вопросы, не выдерживает критики. Он должен либо стремиться знать и понять все, либо совсем отказаться от выполнения своей задачи. По отношению к Толстому такой отказ был бы равносилен отказу от изучения Толстого вообще». Потому представляется вполне оправданным то особое внимание, которое уделено в книге вопросу о тайном завещании Толстого, оказавшемся, по сути, ключевым в последние годы жизни Толстого. Роль Черткова, без преувеличения насильническая по отношению к Толстому, в этой «борьбе за завещание» описана Орехановым подробно и, что весьма важно, с привлечением свидетельств как сторонников Черткова, так и противников. Важно отметить, что автор почти не затрагивает отношений между Чертковым и С.А. Толстой, «полагая, что эти отношения имели характер сложной и противоречивой трагедии, которая в до-статочно полной степени рассмотрена в научной литературе»*.

Автор подробно останавливается на предсмертном уходе Толстого. Вопрос о посещении Толстым Оптиной пустыни является для Ореханова ключевым в понимании финала жизни Толстого. По его мнению, «[п]редставляется, что та “оптинская закваска”, которую писатель получил в молодости, все-таки бродила в нем в последние дни — он искал духовной поддержки там, где мог ее найти и всегда находил, где жили старцы, где его никогда не отвергали». При этом Толстой «при первом появлении посланников ближайшего друга [т.е. Черткова, — М.Е.] проявил малодушие». Ореханов также тщательно исследует вопрос о возможном обращении Толстого, уже из Астапова, к оптинским монахам с просьбой о встрече — и о попытках оптинских же монахов увидеться с Толстым в Астапове, что было самым жестким образом пресечено Чертковым и его соратниками. Ореханов замечает: «…представляется, что стремление Черткова любыми способами воспрепятствовать покаянию писателя, воссоединению с Церковью и встрече не только со священнослужителями, но даже с С.А. Толстой объясняется, помимо религиозных взглядов самого Черткова, и его страхом, что в последние дни жизни Толстого его завещание, под воздействием представителей Церкви, может быть изменено в пользу жены или детей». Было бы опрометчиво и самонадеянно однозначным образом истолковывать намерения Толстого — в том виде, в каком нам о них известно, но возможные мотивы поведения Черткова, взявшего, фактически, Толстого в заложники своей «толстовско-просветительской» мании, в изложении Ореханова вполне правдоподобны. Автор удачно избегает декретирующих интонаций, оставляя читателю место для собственных выводов и не навязывая «православности» своего мировоззрения.

 

Ореханов хорошо знаком не только с «литературой вопроса», но и с источниками, в том числе — с неопубликованными по сей день**. Он замечает: «по каким-то загадочным причинам архив В.Г. Черткова до сих пор остается не только не изученным научно, но даже полностью не описанным». У автора исследования — авторитетные и надежные консультанты, сотрудники Государственного музея Толстого в Москве и Государственного музея Толстого «Ясная Поляна».

Книга все же не свободна от изъянов. Так, едва ли уместно говорить об «имидже» Толстого (С. 66) и Черткова (С. 8), называть Черткова «имиджмейкером» (С. 136), а Толстого — «всемирны[м] пиар-феномен[ом]» (C. 155), утверждать, что «антицерковная проповедь писателя была знаковым событием в жизни России» (С. 91). Эта языковая небрежность и потворство современному новоязу едва ли уместны, тем более — в книге, в которой Толстой — одно из главных действующих лиц.

В научном издании едва ли приемлемо утверждение, что один из помощников Черт-кова Г.А. Пунга «по некоторым сведениям, в 1920-х гг. занимал пост министра финансов в правительстве Латвии» (С. 58), поскольку это не «некоторые сведения», а исторический факт: Пунга был министром финансов Латвийской Республики с 28 июня 1923 года по 26 января 1924 года.

Странным выглядит исчисление общего тиража изданных Чертковым английских переводов Толстого в «400 млн страниц» (С. 47). Все же тираж определяется количеством экземпляров, а не страниц или знаков.

Однако этими техническими погрешностями дело не исчерпывается. Куда более серьезные возражения вызывает, например, сближение личности Черткова с литературным персонажем Ставрогиным из «Бесов». Автор сам же делает оговорки, заявляя, однако, «о возможных биографических параллелях» (С. 25): «Конечно, это сопоставление возможно только в определенных рамках. Если тем не менее оно допустимо и не лишено оснований, остается только в очередной раз поразиться пророческому дару русского писателя, вплоть до самых бытовых подробностей: в романе “Бесы” Ставрогин является сыном генеральши Ставрогиной и носит прозвище “Принц Гарри”» (С. 25). На предыдущей странице Ореханов пишет о том, что юный Чертков имел прозвище “le beau Dima” (С. 24), а мать-генеральша — едва ли достаточное основание для «биографических параллелей» между человеком и литературным персонажем, не говоря уже о том, что способность «поразиться пророческому дару» Достоевского ничего не добавляет в рассмотрение феномена Черткова.

В другом месте, рассматривая уход Толстого из Ясной Поляны, Ореханов пишет: «Вопрос, который нас интересует, — с каким чувством Толстой покидал усадьбу, что стояло за этим уходом, другими словами, что происходило в душе великого писателя?» (С. 93). Вопрос о том, «что происходило в душе», сам по себе возможен и для священнослужителя — законен. Однако для исследователя подобная формулировка чревата осложнениями. Анализ и истолкование источников легко может превратиться в «чтение в сердцах». Ореханов чувствует зыбкость этого пограничья, но, как представляется, в этом ему не хватает как раз исследовательской рефлексии.

При всех отмеченных недостатках книга прот. Г. Ореханова — заслуживающий внимания опыт понимания «проблемы Толстого» в православной исследовательской среде.

 

Стр. 228

* Г. Ореханов специально оговаривает, что рассматривает «в первую очередь деятельность В.Г. Черткова до 1917 г., хотя в ряде случаев, подчиняясь логике построения работы, приходится выходить за эти временные рамки».

** За эти годы Толстой написал Черткову писем «больше, чем любому другому человеку, включая членов его семьи».

*** Хотя, как известно, Флоровский в «Путях русского богословия» применил это выражение к самому Толстому: «У него несомненно был темперамент проповедника или моралиста, но религиозного опыта у него вовсе не было. Толстой вовсе не был религиозен, он был религиозно бездарен. В свое время это очень смело отметил Овсянико-Куликовский. В учении Толстого он видел только суррогат религии, годный разве “для группы образованных сектантов”. Овсянико-Куликовский судил, как безрелигиозный гуманист, но наблюдал он верно».

 

Стр. 229

 * Но, показательным образом, в этом месте своего текста Ореханов не дает никакого библиографического примечания.

** Читатель может удивиться, узнав, например, что дневник П.И. Бирюкова все еще не опубликован и цитируется по автографу, хранящемуся в РГАЛИ (С. 148).

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru