Лотта Гесс. А поэт поет. Константин Гадаев. Пел на уроке. Лотта Гесс
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2022

№ 5, 2022

№ 4, 2022
№ 3, 2022

№ 2, 2022

№ 1, 2022
№ 12, 2021

№ 11, 2021

№ 10, 2021
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Лотта Гесс

А поэт поет

Константин Гадаев. Пел на уроке. — М.: Издательство Н. Филимонова, 2014.

«Пел на уроке» — что-то мальчишеское, птичье, школьно-весеннее и радостное-радостное слышится в этой трогательной «дневниковой записи». Однако мы понимаем, что поэту не десять лет — как-никак четвертая книга стихов.

Название выбирают обычно с тем, чтобы приоткрыть книгу, как с уголка приоткрывают штору. Что-то должно сверкнуть из-за этой шторы, намекнуть на целое — погоду, пейзаж, атмосферу за окном, — словом, на все то, что называют творческим миром автора. И действительно — сверкает и привлекает.

 

Свернуть по дороге в Осташков —
Оправиться, перекурить.
Достать припасенную фляжку,
Друг друга теплом одарить.

 

С высокого берега Волги
Осенние видеть леса.
Остави нам, Господи, долги
Х
отя бы на четверть часа.

 

На мнимом пускай удаленье
О
т всей мировой мутоты
Пятнадцать минут просветленья,
И легкости, и высоты.

 

Это и вправду написано где-то вокруг сорока, что подтверждается далее стихотворением «К 45-летию автора». Возраст определяется не фляжкой и не необходимостью «перекурить» (это может быть в любом возрасте), а, главным образом, интонацией, настроением, ритмом. Негромким, глубоким и чуть осипшим с утра голосом говорятся эти стихи. Это голос человека немного уставшего, немного с похмелья, но в общем еще довольно бодрого и с мудрым миролюбивым спокойствием глядящего вперед.

Имеет ли вообще такое сомнительное понятие, как возраст, место в поэзии? Если говорить о стихах двадцатишестилетнего Лермонтова, то, конечно, вряд ли. Если «Есть речи, значенье…» и написано в каком-то «возрасте», то только в возрасте вечности.

В сторону Константина Гадаева мы такого реверанса сделать не можем. И дело не в том, кто тут гений, просто Гадаев — не Лермонтов, «он другой». И стихи его — «возрастные», если можно так выразиться. Жена, дети, прогулки в парке с собакой, привычные городские пейзажи (очевидно, по дороге на работу), дачный блаженный покой усталого горожанина — обстоятельства, в которых проходит поэтическая жизнь лирического героя. Можно было бы сказать, что это — будничные стихи. Они профессионально написаны, обладают своим собственным (пусть и негромким) голосом, они для чего-то обязательно нужны, как проездной на метро и открывалка для банок. Можно так сказать. Но это не вся правда.

Каждый автор пишет, как бы парадоксально это ни звучало, не потому, что «не может не писать», а по какой-то определенной, своей собственной причине. Вариантов — бездна. Кто-то имеет целью «пропиариться», непременно выскочить на трибуну, кого-то не оставляет в покое желание вещать и «пасти народы». Кому-то недостает молитвы, чтобы говорить с Богом, а может, именно молитвы-то и не хочется, но ощущается непреодолимая потребность с Ним все-таки говорить. Это происходит, когда человек помимо своей воли осознает присутствие Творца и, хотя по каким-то причинам не желает общаться с Ним по канону, не может оставаться к этому присутствию безучастным. Возможно, перед нами как раз этот самый случай.

Первое стихотворение в книге не менее символично, чем название, не менее важно. Оно намекает и намечает — о чем и как будет говориться в книге. Говориться в этой книге будет чуть монотонно и о простых вещах, но говориться будет — не в пустоту. Везде незримо присутствует Слушатель и Собеседник, хотя лирический герой и не всегда, как в этом первом тексте, будет обращаться к Нему напрямую. Герой будет говорить о себе, но не про себя, а вслух, так как знает или по крайней мере догадывается: кто-то слышит его. Единственный, кто может слышать говорящего в пустой комнате.

Рефлексирующее сознание автора часто обращается к детству, родительской семье, и, именно обращаясь к исконному, а не к повседневному, он создает лучшие стихи, такие, как «Я в животе твоем уже толкался…», «С неспящей мамой батискаф…», «Под пыльным абажуром с бахромой…».

Именно там, в преддверии себя и в первых опытах любви, поэзии, страха и удивления, лирический герой ищет и находит изначальный смысл своего бытия и творчества.

 

Между ханжеством и цинизмом
В
ьется тропка в заросший сад,
Где все близкие мне при жизни
За дощатым столом сидят.

 

Нету в лицах и тени горя,
Ни заботы, ни страха нет
Т
олько теплый вечерний свет.
Только рокот и запах моря.

 

А пока длится бытие во времени, нужно отдавать ему долг и выполнять завет: плодоносить во всех смыслах. И тогда — самая «маловерная», скучная, суетная, погрязшая в работе и заботе жизнь будет ощущаться как драгоценный дар и будет оправдана:

 

Работа яблони под затяжным дождем
Не прекращается.
Усилий не жалея,
Пока мы пьянствуем, бубним, погоды ждем,
Она все трудится, плодами тяжелея.
Дрожат под струями холодными листы.
Пока мы прячемся в сухом и теплом доме —
Она в творении участвует. А ты?..
И если ты теперь не с ней, то кто же кроме?

 

Автор говорит простыми словами и о простых вещах и заявляет сразу, что будет говорить прямо. В живой речи неизбежны разного рода «неправильности», выпадение из литературной нормы: разговорные «влип», «бубним», «хмыри»; жаргонные «стремный», «нычки», «прочапала»; просторечные «мОзги», «четверть часА»; и неожиданные состыковки «низменного» с «возвышенным». Так и доходит этот поэтический мессидж, неровный, неправильный, но — доходит, но — живой, слышимый и зримый.

Красные чернила в школьном дневнике не остановили Константина Гадаева: он не перестал петь. Все длящийся урок — жизнь. А поэту — всегда двоечнику и раздолбаю — не к лицу задумываться об итоговой оценке. Он, как и большинство людей, то слушает учителя, то отвлекается. А еще на этом долгом уроке поэт — поет.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru