Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2020

№ 9, 2020

№ 8, 2020
№ 7, 2020

№ 6, 2020

№ 5, 2020
№ 4, 2020

№ 3, 2020

№ 2, 2020
№  1, 2020

№ 12, 2019

№ 11, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Евгений Шкловский

Очень длинный спуск

Об авторе | Евгений Шкловский — прозаик, критик

Об авторе | Евгений Шкловский — прозаик, критик. Автор нескольких книг прозы. Постоянный автор «Знамени». Живет в Москве.

 

 

 

Гора

 

Она и вообще редко звонила, а иногда просто исчезала из эфира, и тогда металлический женский голос сообщал, что абонент находится вне зоны действия сети. К этому все уже привыкли, так что особо никто не беспокоился. Она была не из тех, за кого нужно беспокоиться. И все равно временами, когда она вообще пропадала с горизонта и достаточно долго не появлялась на Горе, становилось тревожно. Если кто-то в конце концов не выдерживал и набирал ее номер, не особенно, впрочем, надеясь, что она ответит, и вдруг слышал ее голос, все сразу становилось на свои места. Значит, с Ларой (назовем ее так) все в порядке.

Что ж, только это мы, собственно, и хотели знать. Хотя волнуйся — не волнуйся, все будет так, как будет. Сколько раз каждый говорил это себе, но тем не менее совсем абстрагироваться не получалось. Чем-то она нас всех зацепила, эта невысокая, тонкая, ладно скроенная молодая женщина, облюбовавшая именно нашу Гору.

Это мы ее так называли — Гора (на самом деле у нее было и другое имя, по названию места, где она была расположена). Просто Гора, вполне достаточно. Понятно, что не Эльбрус и не Эверест, но тем не менее, чтобы взобраться на ее вершину, нужно было довольно долго карабкаться вверх (подъемника здесь пока не соорудили), а спуск бывал довольно продолжительным, только ветер свистел в ушах и на глаза (если без очков) навертывались слезы. Местами она очень даже крутая, хотя главный склон достаточно пологий, на нем можно было совершать разнообразные маневры и лететь, лететь…

 

Едва только возникала возможность, она устремлялась сюда, на Гору, благо, если без пробок, от дома ей всего минут сорок. Закинуть лыжи в машину — и в путь… Иногда она даже оставляла всю амуницию, включая лыжи и ботинки, в своем «Мурано» — на тот случай, если вдруг выпадет возможность хотя бы ненадолго вырваться, пусть на час или даже на полчаса. Даже если скатиться только один раз, пронестись, рассекая воздух. Да, и одного раза бывало достаточно. Упоительное ощущение!

Но ей нравилось и просто стоять на вершине и смотреть вниз — на расцветающие яркими экзотическими растениями костюмы горнолыжников, на огоньки, которые всегда празднично освещали Гору вечером, на лес и поля вокруг, на извивающееся змейкой шоссе с бегущими по нему автомобильчиками, отсюда почти игрушечными... Ветер освежал, леденил лицо, огоньки расплывались.

И всякий раз казалось, что, если именно сегодня не увидишь сияющего над горой солнца или низко плывущих косматых облаков, если снег не будет мягко ложиться на плечи и голову, если ветер не будет свистеть в ушах и студить лицо, день прошел зря, пропал, канул как и многие другие. Потому что навстречу ветру, навстречу солнцу и снегу изнутри поднимался жар, и погасить его можно было, только стремительно летя вниз.

Еще здесь все быстро меняло свои очертания, только расцветки горнолыжных костюмов оставались празднично яркими — красные, желтые, зеленые, синие, оранжевые…

 

Мы догадывались о ее страсти. В любой момент она готова была схватить лыжи с ботинками, походный рюкзачок и сорваться на Гору. И дело, может быть, не только в лыжах, что-то еще ее влекло…

Зима, снег, ветер…

Она сама признавалась, что дух у нее замирает всякий раз, как она скатывается с вершины.

Но если она ехала кататься, то именно на нашу Гору, хотя не так далеко были и другие, даже куда более обустроенные и известные. И вовсе не потому, что наша была ближе других и ей было удобнее добираться до нее. С Горой у нее установилась какая-то особая связь, так бывает.

Она и сама не могла объяснить толком этой постоянно обуревающей ее тяги. Словно здесь, вглядываясь в темнеющий вдали лес, в раскачивающиеся на ветру высоченные сосны, в укрытые снегом поля, она наконец обретала искомое состояние — и можно бесстрашно лететь вниз, потом карабкаться вверх и снова лететь, несмотря на усталость, а то и ушибы, случавшиеся при падениях, от которых, увы, никто не застрахован.

 

Мы давно заприметили ее на Горе. Она появлялась здесь в самое неожиданное время, рано утром, когда еще почти никого не было, только какие-нибудь спортсмены из горнолыжных школ, которых регулярно привозили сюда тренироваться, или такие же одинокие фанаты, как и она. Ее ярко-красный комбинезон костром разгорался на снежной вершине, и мы из будки наблюдали за ней, ожидая какого-нибудь рекорда, какого-нибудь безрассудства, на что способны именно фанаты вроде нее. Но потом мы поняли, что к ней это не относится, и вздохнули с облегчением. Она подолгу могла стоять на вершине, с блаженным видом озирая окрестности, а потом вдруг сильно толкалась палками и стрем-глав скользила вниз.

Серега, у которого она взяла несколько уроков, говорил, что более способной ученицы у него не было — она быстро все схватывала и потом совершенствовалась с упорством отличницы. Она могла провести на Горе весь уик-энд, время от времени исчезая и потом вновь появляясь. Усталость ей была нипочем. Другой бы давно спасовал, чувствуя, как от напряжения становятся чугунными ноги. Они наверняка гудели и у нее, видно было, с каким трудом она их передвигает. Но ее ничто не останавливало. В том числе и наши предостережения. А мы советовали ей не перебарщивать, потому что уставшее тело запросто способно закапризничать в самый неподходящий момент — и тогда, не дай Бог, может случиться беда.

Гора есть гора, с ней не шутят. Ларе ведь не надо было участвовать в соревнованиях, она не была профессиональной спортсменкой, так зачем? Впрочем, она находила какой-то свой, органичный именно для нее алгоритм нагрузок, стояла внизу или вверху, а потом поднималась или спускалась. И взгляды волей-неволей приклеивались к ее невысокой ладной фигурке в ярко-красном горнолыжном комбинезоне, мы привыкли к ее внезапным или вполне предсказуемым появлениям, и нам нравилось, что она здесь, на Горе.

 

Нередко мы приглашали ее в нашу будку выпить горячего кофейку или чаю, особенно в сильные морозы, в метель или когда ветер, от которого на вершине становилось неуютно, лыжников в такие дни бывало гораздо меньше, только самые отчаянные. Она с задумчивым видом молча пила кофе, слушая наши разговоры про горы и трассы, при ней все оживали, каждый норовил вспомнить что-нибудь эдакое, экстремальное, заветное. Она улыбалась, смотрела голубыми, как небо над горой, глазами, покачивала удивленно головой и время от времени исторгала неопределенный горловой звук — то ли одобрения, то ли недоверия.

Славная она была, своя в доску, ее можно было взять в поход и не волноваться, что придется тащить на себе или выслушивать жалобные стенания. И все равно в ней была какая-то загадка, потому что ее страсть к лыжам и к Горе была не такой, как у нас, не спорт и не риск ее увлекали.

Вроде как она была с нами, сидела за столиком в нашей неказистой будке, отхлебывала маленькими глотками горячий кофе из термоса, осторожно касаясь края кружки чуть обветренными тонкими губами, но при этом все равно витала где-то в своем мире. Она не поддавалась на обычный флирт и не пыталась кокетничать, как это происходит часто с другими барышнями, поднявшимися на нашу Гору, такими же фанатками, как и она. Какая-то задумчивость в ней была, хотя она могла рассмеяться удачной шутке, могла и сама выдать что-нибудь забавное. Обычно же она просто молча смотрела на нас, переводя взгляд с одного на другого, словно чего-то ждала или пыталась разглядеть нечто, о чем мы сами не знали и даже не догадывались. Каждый в какой-то миг чувствовал это, причем необязательно в нашей будке, но и на склоне.

 

Впрочем, какое это имело значение? Она все равно была одной из нас, для кого Гора стала если не вторым домом, то своего рода Меккой. Впрочем, сюда влекло многих — и тех, кто давно овладел горными лыжами, и тех, кто еще только начинал. Не обходилось и без эксцессов, последствий глупого лихачества или просто непонимания, что горные лыжи — опасный спорт, требующий подготовки и элементарной осторожности.

Нам приходилось следить за этим, кого-то инструктируя, кого-то всерьез обучая, а кое-кому делая серьезные внушения вплоть до отлучения от Горы. И не важно, какой ты крутой и сколько у тебя денег. Если тебе плевать на других, лучше держаться подальше. Гор много, не только наша. Впрочем, серьезных конфликтов удавалось избегать, хотя всякое бывало — поскальзываются и на ровном месте.

А про Лару хотелось узнать побольше. Она, судя по «Мурано», на котором приезжала, классным лыжам и общей экипировке, явно была хорошо обеспечена, у нее хватало свободного времени, чтобы появляться на Горе в самое разное время. И она была замужем (кольцо на руке), хотя мужа рядом с ней никто ни разу не видел. Как и вообще других мужчин.

 

Однажды, когда мы стояли рядом на вершине, она спросила меня, испытываю ли я страх перед спуском. Что я мог ей ответить? Если честно, когда-то побаивался, особенно в самом начале, да и потом бывали минуты малодушия, особенно в настоящих горах, не здесь, а на сложных трассах и еще больше там, где их нет. Мы искали такие малоосвоенные места нарочно, чтобы испытать себя, и там действительно можно было испугаться, человеку вообще свойственно испытывать страх. Это не зависит от тебя. Страх приходит и уходит, но без него невозможно. Страх — это инстинкт самосохранения. Конечно, с опытом постепенно закаляешься, более трезво оцениваешь и трассу, и силы. Даже если рискуешь, страх уже не такой, как прежде, с ним проще совладать. И вообще самые смелые люди на самом деле те, у кого он острее и кто хочет его победить.

— Странно, — сказала она, — я страшная трусиха, даже на машине побаиваюсь ездить, хотя уже лет семь за рулем, а здесь, на Горе, чувствую себя абсолютно спокойной. Даже не понимаю почему.

— Наверно, это другой страх…

— Наверно… — Она поковыряла палкой снег. — Только я хотела бы, чтобы его совсем не было. Иногда утром трудно выбраться из постели, потому что… ну потому что... страх. Хочется поплотнее зарыться под одеяло, закрыть глаза и не шевелиться. Это не что-то конкретное, а вообще. А здесь как рукой снимает. Почти сразу, как только я поднимаюсь сюда. И потом его тоже нет. Не знаю, как это объяснить.

— Может быть, потому, что Гора такая? Здесь и вправду чувствуешь себя иначе.

— Возможно, — сказала она. — Везде такое напряжение, нервы, агрессия… А здесь хорошо. Просто хорошо, будто я дома. Даже когда метель и очень холодно.

Никто из нас так это не чувствовал. Главное — высота, трасса, белизна снега, звон ветра в ушах...

Она ничего не сказала про нашу будку и про нас, мы здесь были ни при чем. Обижаться было бессмысленно. И какая, в конце концов, разница? Она выбрала именно нашу Гору, а значит, и нас.

 

Каталась она все лучше и лучше, причем с какими-то странными торможениями и виражами, издалека напоминающими то ли иероглифы, то ли ноты. Никогда нельзя было предугадать, когда ей вдруг взбредет в голову тормознуть и, взметая снежную пургу, помчаться наискось, направо или налево, и потом снова свернуть, так резко, что, казалось, непременно упадет. Слава Богу, обходилось. Словно невидимая рука в какое-то мгновение подхватывала ее сильно накренившуюся фигурку в ярко-красном комбинезоне и выравнивала, помогая устоять на ногах. Мы любовались ею, хотя в иные минуты холодело в груди и екало сердце.

Как-то ее довольно долго не было, причем с новогодних каникул, но не десять дней, а больше, недели две или даже три. Хотя на Горе в это время всегда уйма народу, мы чувствовали ее отсутствие — сразу как-то поскучнело, поблекло, несмотря на веселую музыку, иллюминацию и высокую разряженную елку в разноцветных гирляндах, которую мы сами украшали. К тому же и январь выдался сумрачный, солнце почти не проглядывало, часто принимался сыпать мокрый липкий снег… Настроение было, положа руку на сердце, совсем не праздничным, только мы не догадывались о причине, пока кто-то не сказал: «А Лары-то нету…».

 

Объявилась она только в конце января, смуглая, будто с юга, но только была она, как выяснилось, не в теплых краях, а в Швейцарии, в горах, и все бы ничего, но довольно сильно подвернула ногу (неудачно упала), так что пришлось подлечиваться. Муж катался, а она смотрела.

— Там красиво, — сказала она, однако в голосе прозвучала какая-то странная отстраненность. — И тепло, можно загорать. Зима хоть и снежная, но какая-то другая. Только вот, не повезло, — закончила она. — Можно сказать, на ровном месте. — И она улыбнулась, из чего можно было заключить, что она рада возвращению на Гору.

Спускаться она пока старалась осторожно, видимо, не очень уверенная в своей ноге.

Вскоре, однако, ее фигурка снова маячила в разных местах, снова мы зазывали ее погреться и выпить горячего кофейку в нашей будке. Тут же, словно по заказу, и распогодилось, солнце сияло и пригревало почти по-весеннему. Лара казалась веселей, чем обычно, меньше впадала в задумчивость и чаще улыбалась. Однажды она привезла с собой большой термос с горячим глинтвейном, и ближе к ночи, когда посторонних на горе никого не осталось, был устроен настоящий праздник.

Кто-то между делом пошутил, что ее присутствие на Горе благоприятно сказывается на общей обстановке: меньше всяких эксцессов, неудачных падений, повреждений и прочего, чего обычно, увы, хватает. И вправду, пока Лары не было, несколько человек ломало ноги, были сильные ушибы, приходилось даже вызывать неотложку.

Понятно, все бывает, это может зависеть от погоды и всякого разного, а может и ни от чего не зависеть. Случай — дело непредсказуемое, и тем не менее с возвращением Лары что-то изменилось. Конечно, это было только предположением, причем высказанным в шутку, но в каждой шутке, известно, есть доля правды. Словно сама Гора обрадовалась возвращению блудной дочери и теперь одаривала всех своей благосклонностью.

 

А однажды вместе с ней пожаловал мужчина, муж или, может, еще кто-то. Они стояли на вершине и о чем-то разговаривали. Он тоже на лыжах, синяя с серым куртка, белые брюки... Разговаривали они, судя по всему, довольно нервно, а потом она сделала шаг вперед, оттолкнулась палками и понеслась вниз, сначала прямо, а где-то с середины спуска начала выделывать кренделя, зарываясь в тучу снежной пыли, ее спутник почти не отставал, успевая ловко повторять все ее виражи — видно было, что умеет.

Потом они еще не раз поднимались на вершину и снова спускались. Красиво у них получалось, слаженно, приятно смотреть.

Рядом с Лариным «Мурано» внизу стоял большой черный джип, в нем, кроме шофера, сидели еще двое или трое, сквозь затонированное стекло не разглядеть.

До самой ночи Лара со спутником оставались на Горе, показывая высший пилотаж, но у нас было какое-то нехорошее предчувствие — что все это не просто так, что между ними произошло или происходит серьезное, и все их виражи — ноты, по которым разыгрывается непонятная нам мелодия.

 

Вот, собственно, и все. Прошло уже больше трех лет, а мы по-прежнему ждем, когда закончится реконструкция нашей горы. После строительства подъемника, отеля и всякой прочей так называемой инфраструктуры она якобы должна стать горнолыжным курортом европейского уровня. Впрочем, что там реально делается и делается ли вообще, никому не ведомо. Как и то, вернется ли все на круги своя. Между тем, кто-то рассказывал, что, проезжая мимо, несколько раз видел на вершине знакомую фигурку в красной куртке.

 

 

Встреча

 

Может, это вовсе и не она была. Пополневшая, с длинными, чуть завивающимися на концах локонами. Она или не она? И когда они в послед-ний раз пересекались? Лет двадцать пять, наверно, минуло, если не больше. Как только узрел ее, даже не очень уверенный, мгновенно вильнул в сторону. Инстинктивно. Нет, слава Богу, не заметила. Слишком неожиданно, чтобы вот так сразу сказать: «О, привет, какая встреча! Надо же!» И что потом?

Впрочем, о потом он даже не успел подумать. Просто резко свернул, изменив траекторию, она и прошла мимо. А если бы столкнулись лицом к лицу, узнала бы она его? Ведь срок немаленький. Он уже с сединой, с выпирающим брюшком. Другие, впрочем, легко узнают, даже если долго не виделись. Она тоже сильно изменилась, особенно фигура, к лицу еще не успел присмотреться.

 

Место действия: отель в Турции, остроконечный, низко висящий в небе латунный месяц — начищенный до блеска янычарский клинок. Южный зной, приятно рассеиваемый ласковым ветерком с моря, нежные ароматы цветущих растений…

На пляж он выходит, низко надвинув на глаза длинный козырек светлой бейс-болки — не столько от солнца, сколько с целью остаться неузнанным. Хотя даже самому странно: с чего бы так волноваться и так камуфлироваться? Штирлиц, блин!

В море он сразу уплывает подальше, к самым буйкам, где торчат еще две-три головы, но ее среди них точно нет, она так далеко вряд ли отважится, он почему-то твердо уверен в этом. Из воды он потом выходит как-то боком, чуть ли не спиной, чтобы опять же не раскрыться.

И так везде — в холле, в ресторане, на улочках поселка, везде он вынужден быть настороже, везде оглядываться, дабы не столкнуться лицом к лицу. Он и сам не может взять в толк, что его так переклинило, просто глупость. Тем не менее даже утро у него начинается именно с этой мысли: не быть узнанным. Что-то вообще непонятное — так портить себе отдых непонятно из-за чего. Ну узнала бы она его — и что? Ну поговорили бы, вспомнили бы знакомых, еще что-нибудь из общего (условно) прошлого, всего-то!

 

Так ведь и действительно ничего. Ну да, тогда они были совсем молодыми, у него волосы кудрявились, а у нее… Ну да, фигурка стройная, длинные волосы разбросаны по плечам, а еще она смотрела на него влюбленными серыми с зеленым оттенком глазами. Это ведь нетрудно понять, когда на тебя смотрят именно влюбленно, а не обычно. Его это абсолютно ни к чему не обязывало, но он всякий раз чувствовал этот взгляд, стоило оказаться неподалеку. Сразу почти замечал, даже не видя ее. Словно электричество в воздухе.

Ничего она особенно не предпринимала, чтобы привлечь его внимание, не заговаривала с ним специально, не писала записок и не звонила по телефону, чтобы потом молча дышать в трубку. Такое случалось, но он почему-то был уверен, что это не она. А почему, собственно? Ведь могла бы.

Однажды оказались рядом в автобусе в какой-то коллективной поездке, даже перебросились парой незначительных фраз, но и только. И дальше всю дорогу он время от времени чувствовал на себе ее взгляд, и если вдруг сам косился в ее сторону, то непременно встречался с ее пытливыми, чуть затуманенными глазами, которые она даже не пыталась отводить. Ему становилось неловко, и он тут же отворачивался к окну, созерцал пробегающие мимо ландшафты.

А ведь, положа руку на сердце, не так уж ему было неприятно и даже не совсем все равно от такого ничем особенно не обременяющего внимания. Впрочем, он довольно быстро забывал про это, к тому же у него тогда была подружка, с которой они расстались только спустя два года после окончания института. Однажды он непонятно зачем спросил ее, украдкой кивнув в сторону стоявшей неподалеку поклонницы: «Ты не знаешь, почему эта девушка на меня так смотрит?», — на что подружка сердито, почти осуждающе взглянула на него и сказала: «А то ты сам не догадываешься…».

Ревность ли то была или женская солидарность? Но что его вопрос пришелся ей явно не по вкусу, это было очевидно. И потом она некоторое время ходила с недовольным видом, словно он ее обидел или хотел обидеть.

 

В этот раз с ним была уже не подружка, а законная супруга. Когда он сокрушенно вздохнул, что, кажется, с отдыхом им не очень повезло, а потом, наклонившись к уху, шепнул про знакомую, жена только пожала плечами: ну и что? А то, что ему совершенно не хочется вступать ни в какие контакты, пускаться в воспоминания, ну и так далее. В конце концов, он приехал отдохнуть, а для него это означает делать только то, что хочется, а вовсе не то, чего требуют политес и прочие условности. Если сейчас они признают друг друга, то неизбежно придется общаться, это как пить дать, знакомая наверняка будет подсаживаться за их столик, занимать соседний лежак и вовлекать во всякие разговоры.

На его лице, похоже, обозначилось нечто, что мгновенно заставило жену насторожиться. «Говоришь, просто знакомая по институту? — спросила она уже в номере, как бы между прочим, и, сделав весомую паузу, добавила: — Вообще-то от просто знакомых так не шарахаются». «А я и не шарахаюсь, — возразил он. — Просто не хочу ничего лишнего». «То есть ты хочешь сказать, — продолжала как опытный дознаватель жена, — что вы с ней в институте почти не общались?» «Ну да, — отвечал он. — Однажды обменялись парой слов, ну и в коридоре сталкивались или на общих лекциях». «И ничего между вами не было, да?» «Абсолютно!» — с такой непререкаемой решительностью заявил он, что не поверить было просто невозможно. «Ну-ну…» — с некоторым скепсисом сказала жена, на том и закончилось.

С тех пор он без бейсболки с низко надвинутым на глаза козырьком и больших солнцезащитных очков нигде за пределами номера не появлялся. Жена, поначалу выказывавшая полное безразличие и только посмеивавшаяся над ним, в конце концов игру приняла и даже вспомнила детское слово «атас», сигнализируя ему об опасности, стоило его знакомой оказаться где-то поблизости. Он, получив сигнал, тут же сворачивал куда-нибудь в сторону, наклонялся, закрывался салфеткой, переворачивался на живот, утыкал лицо в руки и совершал разные прочие действия, чтобы сохранить свое инкогнито.

 

Однажды, уплыв довольно далеко в море, он неожиданно совсем рядом увидел женскую голову, прикрытую белой панамкой, и тут же сообразил, чья это голова. Случайно ли она оказалась тут или специально, чтобы именно здесь, вдали от берега (а возможно, и от его жены), продолжить давнее знакомство, — это оставалось загадкой. Только в море разве разглядишь толком, тем более если тебя то и дело накрывает очередная волна?

Судорожно вобрав побольше воздуха, он нырнул и, сильно отталкиваясь ногами, попытался как можно быстрее улизнуть подальше от этого места. Так панически, захлебываясь и лихорадочно загребая руками, удирал он обычно от медуз, которых всегда почему-то побаивался.

Мысль о медузе ему пришла, когда он, отдуваясь и отплевываясь, уже барахтался на солидном расстоянии. И снова, в который раз подумалось, что его паника, его нежелание возобновить старое знакомство выглядят по меньшей мере странновато, если не сказать — дико. Теперь же отдых близился к концу, через пару дней им с женой уезжать, и вовсе было не страшно. Ну поболтали бы, повспоминали чуть-чуть — чем плохо?

Да и любопытно, как сложилась у человека жизнь? Ну и… правда ли, что тогда, в студенческие годы, ее взгляд действительно что-то значил? Может, все только померещилось. За плотной завесой прожитых лет многое уже воспринималось как сквозь мутное стекло, как через водяную толщу: то ли было, то ли не было… А ведь, положа руку на сердце, тогда его этот взгляд даже грел, точно грел, и он, опять же если честно, вовсе не прочь бы ощутить его на себе снова.

Он уже малость озяб, болтаясь довольно долго в воде, ему действительно хотелось согреться. Солнце почти завалилось за гору, быстро смеркалось, как обычно на юге, и он поплыл к берегу.

 

Последние сутки перед отъездом он уже почти не думал про знакомую и ничего не опасался. Наваждение, похоже, рассеялось, к тому же он и не встречал ее давно, не исключено даже, что она уехала. Ему был известен ее номер, однажды он видел, как она выходила из него, и потом старался побыстрей прошмыгивать мимо.

Весь день накануне отъезда он много плавал, как бы впрок, запасаясь на весь оставшийся год морской лаской, вечером любовался скоротечным, тихим закатом. После ужина жена отправилась в номер собирать вещи, поскольку отъезд предполагался очень ранним, а он решил заглянуть напоследок в бар и выпить чего-нибудь покрепче, на прощание. Кто знает, когда еще предстоит вы-браться к морю? Это было даже не продолжение лета, а что-то совсем другое — словно выпадение в иное измерение.

Потягивая через трубочку джин с тающими на дне стакана кусочками льда, он радостно ощущал забытую юную легкость — почти как в море. Ни животика, ни сутулой спины, ни боли в пояснице… Ему было просто хорошо, и, оттого что именно теперь, под самый конец отдыха, он так концентрированно, так полно это почувствовал, захотелось немедленно с кем-то поделиться.

 

А еще ему вдруг стало стыдно, что он так по-детски, так глупо и даже не очень благородно вел себя все эти дни, играя в прятки. Да, все они заметно изменились, стали другими, се ля ви! Увы, жизнь так же стремительно ускользает, как и серебристые рыбки, которых он несколько раз безуспешно пытался коснуться на глубине. Ну что ж, теперь у него еще оставался шанс хоть немного исправиться, хотя бы напоследок.

Слизнув последние капли растаявшего в стакане льда, он вышел из бара, обошел вокруг отеля, постоял возле бассейна, любуясь красиво подсвечиваемой бирюзовой водой, бесцельно послонялся по холлу и наконец двинулся к тому самому номеру, в котором еще недавно проживала давняя знакомая. В раздумье постояв перед дверью, он наконец медленно поднял руку и не очень решительно постучал, сначала совсем тихо, потом громче.

— Кто там?

Нет, никуда она не уезжала. Дверь приоткрылась.

— Можно?

Сейчас он мог рассмотреть ее не очень загоревшее лицо совсем близко, может, даже ближе, чем тогда, в автобусе. Лицо из далекого прошлого. Точно она. Как будто не было почти трех десятилетий. Прищурившись, она долго и пристально вглядывалась в него, как обычно смотрят снявшие очки очень близорукие люди. Вероятно, она и вправду была близорука, очки в тонкой золотистой оправе лежали на журнальном столике.

— Неужели?

В ту же минуту почудилось, что в глазах женщины вспыхнуло, ну да, то самое, давнее, сразу обдавшее его теплой волной, вспыхнуло и тотчас погасло. А он — нет, не хотел, точно не хотел, чтобы оно гасло, не хотел и всё, так сильно не хотел, словно от этого зависела его жизнь. Прошлая и, как ни странно, будущая.

 

В номер он вернулся, когда на часах было около четырех ночи. Жена тихо посапывала во сне. Через час с небольшим они должны были уезжать.

 

Очень длинный спуск

 

«Иду под гору…» Это sms от него. Лаконично и выразительно. Даже поэтично. Он часто так выражается. Пробормочет что-нибудь эдакое, себе под нос, а там понимай как знаешь. Иногда довольно красиво.

Может, он и действительно шел под гору, буквально шел, а не выражался метафорически.

Иду под гору.

 

Долго же он, однако, шел.

Договорились встретиться возле средневекового собора в центре этого большого шумного города. Серый, островерхий, неплохо сохранившийся, он напоминал какого-то доисторического динозавра.

В первый раз увидев его среди обычных, близко подступивших невысоких разноокрашенных зданий, Д. был буквально ошеломлен — даже не красотой и величественностью, а именно древностью и мощью. Словно живое существо, источающее хтонические ископаемые запахи, выплыло навстречу из тьмы веков.

— Вот это монстр! — восторженно выдохнул Д. — Вот это я понимаю…

Что и говорить, славен был собор.

 

Д. около сорока. Коротко стриженный, среднего роста, сыроватый по конституции, с несколько расплывшимися чертами лица, он производит впечатление вполне обычного, заурядного (в смысле внешности) человека. Небольшие глазки смотрят доброжелательно и приглядчиво.

Молчаливый, он, однако, не кажется замкнутым. Обычный человек без лишних амбиций и неприятного апломба. А между тем — довольно известный режиссер, лауреат всяких премий… Его и на улице нередко узнают, правда, не в этом чужестранном многолюдном городе, где должен состояться показ его по-следнего фильма, а там, в нашей далекой маленькой, но гордой стране, которую мы, и в первую очередь, конечно, он, здесь представляем. Чем меньше страна, тем больше она дорожит своими знаменитостями, своим, так сказать, национальным достоянием.

 

Из предложенных для экскурсии достопримечательностей Д. больше всего хотел побывать в сохранившейся неподалеку от города усыпальнице древних вождей, куда, по преданию, всегда наезжали здешние правители перед началом какой-нибудь военной кампании или любого другого важного начинания. Располагалась она на высоченном холме, откуда открывался замечательный вид на окрестности — тонущие в розоватой солнечной или сизоватой облачной дымке леса и луга на много миль окрест.

Наверно, Д. был прав, когда, впечатлившись, вполне различимо пробормотал емкое слово: бесконечность… На самом краю отвесной скалы он стоял, куда даже приблизиться было страшно — так резко обрывалось здесь пространство, так кружила голову высота. Сделай шаг — и… обретешь бессмертие. Между прочим, с этой скалы сталкивали вниз достигших глубокой старости вождей, причем по их собственному согласию, и тогда в мир они возвращались всесильными духами, вживляясь в тех, кто на смену им приходил, мощью запредельной наделяя и мудростью всеохватной.

Ветер гулял тут в полную силу, шевеля его короткие, уже начавшие редеть светлые волосы, парусом раздувая легкую черную рубашку. Неслучайно скала эта называлась скалой ветров, тут они сталкивались и, как бы играя, соревновались в мощи и ловкости. Рассказывали, что именно здесь, вблизи от скалы, случались торнадо, явление для здешних мест крайне необычное.

 

Посреди погоста возвышалась из темного замшелого камня часовня, с прорезями окошек под крышей и массивной железной дверью с кольцом вместо ручки. Заходить туда, как предупредил гид, не рекомендовалось — то была святая святых, тайная тайных этой великой страны с древней и богатой историей, полной разнообразных событий, побед и поражений, распадов и воссоединений, самопожертвования и предательства, пролитой крови и воспарений духа… Здесь обитали, по поверьям, тени героев, которые не дали этой стране сгинуть в безличии и забвении.

Д., однако, рекомендации не внял. Побродив вокруг часовни и налюбовавшись поистине великолепными видами, он внезапно с каким-то решительным и сосредоточенным видом приблизился к массивной двери и потянул за брякнувшее кольцо. Дверь тяжело, со скрипом отворилась, Д. шагнул внутрь и рас-творился во мраке. Бог знает что его туда так уж влекло, может, обычное мальчишество, когда хочется взобраться на самую высокую башню, на самую неприступную стену, спуститься в самый глубокий колодец или в таинственную пещеру и вообще совершить нечто безрассудное в противовес скучному унылому благоразумию. Отважный, все ему надо было испытать на себе.

 

Надо сказать, долго он оттуда не выходил. Солнце меж тем скрылось за набежавшими облаками, местность вокруг, особенно в дальних далях, слегка переменилась в очертаниях. Все куда-то отплывало, туман клубился над полями, обступал холм с часовней, выраставшей из неожиданно прихлынувших ранних сумерек (он и в фильмах своих любил такое освещение), и все, кто стоял здесь и сейчас, как бы плыли на Ноевом ковчеге.

Пора уже было возвращаться, автобус заждался, а Д. все не было. Кто-то нетерпеливо приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Д. стоял посреди небольшого зала, из-под крыши сочился тусклый свет, пылинки мерцали в воздухе, из ниш в стенах выглядывали полускрытые мглой барельефы с ликами древних героев.

Выйдя, Д. долго щурился, задумчиво и чуть ошалело озирал окрестности, но в лице его отчетливо читалось удовлетворение, как будто он совершил что-то очень существенное.

 

Еще перед поездкой, которую Д. считал крайне важной и ответственной, он говорил о том, что, по некоторым раздобытым им сведениям, народ нашей маленькой, но гордой страны связан общими корнями со здешним народом, а значит, и боги этой земли родственны ее богам. Это и в сказаниях чувствуется, в обычаях и даже в культе некоторых героев, правда, не столь воинственных, как здешние.

Наш народ тоже очень древний, может, даже древней этого, и то, что он не растворился, не исчез, тоже говорит о многом. Д. даже полагал, что частью своей силы наш народ поделился с народом этой земли, передоверив ему свое назначение, как отец передоверяет сыну или дед внуку. И что неплохо бы теперь восстановить древние каналы связи, приобщиться к чужой, но вместе с тем как бы и не совсем чужой энергетике.

Похоже, он действительно ощущал это всеми, так сказать, фибрами души, словно между ним и этой землей с ее духами установилась некая связь, а он — вроде как посредник, медиум.

Может, и вправду воспринимал он как-то по-особенному сущность этой земли. Во всяком случае, из часовни вышел он распрямившийся, с горящими глазами. И потом всю дорогу до отеля молчал, а по лицу бродила загадочная улыбка.

 

Весь следующий день мы не видели Д., не исключено, что он вообще не выходил из номера. Никаких мероприятий назначено не было, никто и не беспокоился. К тому же ему нужно было серьезно подготовиться к завтрашнему показу.

Презентация должна была состояться в самом большом кинотеатре города, ожидалось массовое стечение публики, в том числе и элиты, всякие политики, культурные и общественные деятели, не говоря уже о репортерах.

Мы договорились прийти чуть-чуть загодя и встретиться возле собора. До начала оставался всего час…

Собор возвышался недалеко от кинотеатра, видный из разных концов города, так что найти его не составляло труда. Мы сидели на шероховатых, исщербленных веками серых ступеньках и ждали Д., но он все не появлялся. С его последней sms, сообщавшей про то, что он идет под гору, минуло уже минут сорок, если не больше. Сотовый не отвечал. Становилось совсем тревожно. Тогда мы подумали, что, может, он решил двинуться сразу к кинотеатру. Однако его не было и там, а когда до начала фильма оставалось всего минут пять, прилетело очередное сообщение: «Спуск очень длинный».

 

Так фильм и прошел без Д., хотя в глубине души мы по-прежнему надеялись, что он все-таки объявится. Ведь нас и пригласили сюда ради этой презентации, после фильма должна была состояться пресс-конференция, обсуждение, Д. должен был отвечать на вопросы, ну и так далее, что обычно бывает на такого рода серьезных мероприятиях, особенно если им придается не только культурное, но и общественно-политическое значение.

В данном случае так и было: ведь как раз в этом фильме Д. проводил свою любимую идею о древнем родстве наших народов, об общих корнях и ноуменальных связях и даже… некоем общем грядущем.

Странная, вызывающая, но вполне отчетливая идея, поднимающая на щит наших общих древних богов с их нерастраченной мощью, идея превращения невнятного и сумбурного прошлого в доблестное будущее.

Известие о том, что Д. неожиданно заболел, похоже, вызвало недоумение и озабоченность, все, разумеется, очень сожалели: болезнь, понятное дело, и есть болезнь, с кем не бывает, ах как жаль, какое невезение, они надеются, что господин Д. уже в ближайшее время поправится, и все такое в том же роде.

Оставался, однако, крайне неприятный, скребущий осадок или даже, если совсем честно, тошнотное ощущение провала, чего-то несостоявшегося, неправильного и печального. Если бы Д. присутствовал, наверняка бы такого не случилось: он умел вдруг становиться страстным, красноречивым, покоряя пылом и напором.

 

Когда после показа и заключительного щедрого фуршета, вдосталь поплутав по улочкам полуспящего, притихшего города, мы добрались наконец до отеля, было около двух ночи. В номере Д. на втором этаже горела лампа, значит, он был у себя. Рискуя навлечь на себя его неудовольствие, мы тем не менее отважились постучаться к нему. Вдруг с ним действительно было что-то не так, ведь кроме того, что он «идет под гору» и «спуск очень длинный», мы больше ничего не знали.

Среди разбросанных вещей тихо вещало на местном языке радио. В майке с темными пятнами пота на спине и в шортах Д. восседал за небольшим журнальным столиком, на котором стояла ополовиненная бутылка (похоже, не первая) какой-то здешней водки, рядом открытая банка маринованных огурцов, надкусанный кусок янтарной копченой колбасы. Лицо Д. было багрово, веки набрякли, глаза воспалены и мутны. На висках проступали крупные капли пота.

Нетвердой рукой, расплескивая, наполнил он стакан.

— Соки этой земли… надо пробовать… — бормотнул он и решительно опрокинул в себя пахучую жидкость. Про показ он не спрашивал.

 

Марк и красота

1

Все-таки красота — страшная сила… Даже странно, что эта молодая женщина тоже здесь, в метро, среди безликой, серой, усталой толпы. Как-то даже странно видеть ее тут, с такой поразительной внешностью. Тем не менее она здесь, среди них, и села как раз наискосок от стоящего возле дверей Марка.

Теперь он мог чуть внимательней рассмотреть ее, стараясь при этом не быть слишком бестактным. Как же она была хороша! Марк удивлялся, что окружающие не реагируют — кто читает, кто ковыряется в своем мобильнике, кто тупо смотрит перед собой. А взгляд Марка то и дело соскальзывал в ее сторону, притягиваясь вопреки его воле. Он буквально принуждал себя отводить взгляд, но тот, как бы обретя независимость, снова сбегал, устремляясь к ее нежному профилю, к огромным, в поллица, просто невероятным глазам, начинавшимся чуть ли не у самых висков, к тонким, резко очерченным губам.

Было в ней что-то восточное — черные глаза, разбросанные по плечам густые, спадающие копной темные волосы… И в то же время, чудилось, иконописное, какая-то скорбная просветленность, будто бы даже неотмирность. В общем, нахлынуло на Марка.

Гурия, нет, Мадонна (ну да, именно так) словно чувствовала его взгляд, время от времени ее лицо чуть оборачивалось в его сторону, и Марк испытывал что-то вроде головокружения. Несколько раз их взгляды пересекались, и тогда его мгновенно бросало в жар, колени начинали мелко подрагивать.

А была ли эта женщина так уж красива? Этим вопросом он задавался уже чуть позже, едва не проехав свою станцию. Чары чуть поослабли, хотя образ все еще витал перед глазами.

Да, он не был уверен в том, что это действительно красота, а не то, что и в самом деле можно назвать чарами. Казалось, мог бы смотреть и смотреть… Нет, не любоваться, а именно смотреть — вглядываться и еще раз вглядываться, словно пытаясь разгадать некую загадку.

Имела ли эта загадка отношение к полу?

Ну да, женщина. А с другой стороны, не исключено, дело вовсе не в ней, а в самом Марке, неслучайно никто больше на нее так не пялился.

Он и дома долго еще не мог успокоиться, привычно усаживаясь за компьютер, — все ему мерещилась незнакомка.

 

 

2

Про Марка все знали, что он — электроннозависимый.

Недуг новейшего происхождения, однако же тем не менее недуг (сам Марк так не считал). Вообще же он был физиком-теоретиком, сотрудничал в специальном научном журнале, редактировал статьи. Еще до появления первого в его жизни компьютера Марк увлекался радиотехникой, собирал приемники, что-то изобретал, причем на одно изобретение даже получил патент. С той минуты, как в его жизни появился первый компьютер, жизнь без него Марк уже не представлял. Апгрейд и моддинг стали его любимыми занятиями. Он то и дело что-то докупал, модернизировал, инсталлировал и переинсталлировал. Ну а поскольку точно такие же чокнутые работали на Билла Гейтса и прочих, то особо не заскучаешь.

Аппараты, которые еще совсем недавно казались техническим чудом и работали только на космос и военку, становились обычным подручным средством. Потом пришел Интернет.

Другая эпоха…

В его маленькой комнатке без окна, переделанной из кладовки, только и умещались что компактный стол с компьютером, принтером и сканером да стеллаж с дисками, компьютерными запчастями и специальными книжками. Здесь не было даже форточки, а свет давала настольная лампа на длинном гибком кронштейне. Дневной свет сюда не проникал, окно же фактически заменял мерцающий дисплей монитора.

А еще Марк сам писал программы.

Для одних задач у него был один компьютер, для других другой. Один был подсоединен к Интернету, другой — во избежание всяких хакерских атак и вирусных эпидемий — исключительно для оффлайнового пользования. Проходило немного времени, и Марку начинало казаться, что его собственный вовсе не старый аппарат слишком тормозит, и это несмотря на то, что сам Марк настроил его на максимальное быстродействие, программы запускаются почти мгновенно, разного рода таблицы и графики перерисовываются быстро. И он тут же менял аппарат на новый.

Но если Марк возился с компьютерами, так сказать, профессионально, неплохо этим подрабатывая, то его сын, шестнадцатилетний Иван, крепко подсел на игры. У него был свой ноутбук, тоже подсоединенный к Интернету, причем по решению родителей платить за сеть Иван должен был сам. Он и платил, подхалтуривая то случайным переводом с английского, то сотрудничая с какой-нибудь компьютерной фирмой, посылавшей его настраивать компьютерные программы. Марк, хоть и помогал сыну, если у того возникали проблемы с техникой, тем не менее злился: вместо того чтобы учиться, Иван сидел ночами, сражаясь в сетевые игры с такими же, как он, фанатами.

Бороться бесполезно — Марк пробовал и так, и эдак, но в итоге сын только еще больше впадал в аутизм, смотрел на него покрасневшими, отсутствующими глазами и заразительно зевал в кулак. Учился, однако, парень сносно, способностей хватало не запускать окончательно. Марку с женой приходилось смиряться. В конце концов, лучше так, нежели бы он связался с какой-нибудь дурной компанией, бегал на тусовки, выпивал или что похуже. А так он если не в школе, то большей частью дома, на виду да и поздно никогда не возвращался. Даже вот деньги сам зарабатывал.

В конце концов, сетевые игры — не самое худшее, хотя, конечно, тоже зависимость. Впрочем, чем уж он так сильно отличался от Марка, просиживавшего целыми днями, а то и ночами перед монитором? Запросто бы мог возразить: я — как ты…

 

 

3

— Интернет — страшная штука, — как-то заметил приятель Володя, гуманитарий, к технике и всякого рода новшествам в этой сфере относившийся крайне настороженно.

— В каком смысле? — Марк с удивлением посмотрел на него.

— В прямом. Это вирус, который еще себя покажет, можно не сомневаться. Все говорят: прогресс, технологии, а эта всемирная паутина уже оплела почти все человечество, заморочив его иллюзией всеобщей связи. Человек запутался в ней, как муха, и теперь надо ждать паука, который спустится из своего укрома и сожрет ее, обессиленную и не способную сопротивляться. Уже пожирает, мы просто этого еще не поняли, верней, стараемся не замечать. Интернет — это наше подсознание, наше подполье, неслучайно его сразу захлестнули три вещи: реклама, порнография и желтая журналистика. Пошлость, пошлость и еще раз пошлость. Куда ни зайди, по какой ссылке ни кликни, везде наткнешься на какую-нибудь гадость — то в виде картинки, то в виде заголовка, то в виде комментария. Все пронизано чем-то тлетворным. А дети лезут туда, бродяжничают по сети и получают именно ту информацию, которая отравляет мозги и которой они не в силах противостоять. Да что дети? И взрослые не могут. Есть вещи, которые сильнее нас. Компьютерные вирусы — это своего рода предупреждение, это обсевки главного вируса. Собственно, понятно: Интернет — проекция человека, в том числе и его изнанки, причем изнанка эта куда сильней прочего.

— Но ведь там не только это, там и серьезные информационные ресурсы, — возражал Марк. — Новостные ленты, библиотеки, научные порталы, справочники, журналы… Срочная медицинская помощь. Даже хирургические операции сейчас происходят по Интернету.

Володя в спор не вступал, а продолжал гнуть свое: подсознание с его тараканами побеждает высшее «я», которое человечество веками нарабатывало в себе с помощью культуры, религии, науки… женщина — уже не женщина, а объект сексуального бесчинства… язык так называемых юзеров — абсолютно птичий, уродский язык, превращающий нормальную человеческую речь в полный отстой, дык-мык-пык, ничего не поймешь… В общем, явная деградация, энтропия, новое варварство…

— Чересчур пессимистично, — хмыкал Марк. — В древние эпохи тоже бывали обвалы, пусть и не связанные с технологиями. Однако ничего, человечество выжило, цивилизации рушились, но ведь не бесповоротно. Что-то держит человечество на плаву. Жизнь все еще происходит.

Володя кривил губы:

— Не происходит, а преходит. И не конкретная, а вообще. Ну да чего уж там…

 

 

4

А еще Володя говорил Марку:

— Вы, Марк, диверсант, проводник виртуальности. А виртуальность — это что? Гибель культуры. То самое, что на Востоке называют майей. Иллюзия. Все нереальное, ненастоящее… Симулякр. Даже эти блоги, типа дневники, в которые могут заглянуть все кому не лень и отписать какой-нибудь кретинский комментарий. Это что, общение? Все ненастоящее. Электронные же книги — тоже иллюзия, виртуальность, они не связаны с телом, с осязанием, с возможностью пальцами ощутить шероховатость страницы.

Марк не сдавался:

— Да, эпоха другая, другая цивилизация, ничего не поделаешь. Надо к ней притираться, привыкать жить в ней. Конечно, и в новом должен быть отсев, фильтрация, но это процесс не быстрый.

— И что? — скептически улыбался Володя.

— А то, что старые вещи обретают иную форму существования, новая эпоха постепенно адаптирует их к своему стилю жизни и, между прочим, делает более доступными. Раньше захочешь что-нибудь прочесть, так не можешь до-стать. А теперь вполне демократично: нашел книжку в Интернете — и пожалуйста. Не надо ни по магазинам рыскать, ни знакомых выспрашивать, ни в библиотеке сидеть. Все в твоем распоряжении. А еще ведь, старичок, экология. Сколько макулатуры выходило и выходит, однодневок, ширпотреба, рекламы, и ради всей этой туфты губятся леса, деревья, кислород.

— Ты еще скажи, что виртуальность приближает нас к духовности, поскольку отделяет от телесности, от непосредственных чувств.

— Ага, мысль любопытная, — оживлялся Марк. — Может, и вправду приближает. Но только опять же не сразу. Сначала пена, а уж из пены…

— Не-а… — Володя азартно мотал головой. — В начале, как известно, было Слово, а здесь в истоке всего цифра.

— Ну, насчет Слова тоже есть разные версии, — не сдавался Марк. — И потом, оно было в начале. В самом начале. А есть еще продолжение, конец…

— Вот! — торжествовал Володя. — Вот! Конец!

— Не надо передергивать. Просто всякому овощу свое время. Значит, пришло время цифры.

— Отличная формула эпохи, — поднимал палец Володя. — Время Цифры! Нечто вполне себе демоническое.

 

 

5

Иногда Марк втайне готов согласиться с Володей. Это бывает в минуты усталости, очень большой усталости, которая временами накатывала на него даже после того, как он снова мог праздновать свою победу. Когда очередной сайт, атакованный им, медленно покрывался белыми пушинками (зима, крестьянин торжествуя…), начинал растворяться и в конце концов исчезал с экрана — вместо него зияла только черная дыра.

Было время, когда этих черных или синих дыр Марк страшно пугался. Сколько раз у него самого вот так же внезапно гас экран, и он сидел перед ним в настоящем шоке, не в силах пошевелить пальцем. Да, стрессов он испытал немало. Лишь постепенно, сутками просиживая, как приговоренный, перед монитором, изучая специальную литературу, он стал более или менее спокойно реагировать на такого рода неприятности. Теперь он был уверен, что всегда найдет причину и все восстановит.

Впрочем, эта игра не имела конца. Уйма народу заколачивала бабки, все более и более усложняя систему, мозги у ребят что надо, лучших отбирали, помоложе, тех, кто еще пылал энтузиазмом, с горящими, воспаленными от бессонных ночей глазами. А кто уже подызносился, тех просто выкидывали на улицу. Марк был потрясен, когда ему позвонил из Штатов давний институтский приятель Алекс и сказал, что остался без работы. Да, сократили. Теперь в Силиконовой долине серьезные сокращения. Индийцы и китайцы вытесняют русских.

В институте Алекс был одним из лучших, получал повышенную стипендию, а через несколько лет после окончания, женившись на симпатичной американке (и где только откопал?), отбыл в Штаты. Трудно было поверить, что его уволили, надо же! А ведь все было благополучно: приличная даже по американ-ским меркам зарплата, большой дом, все путем…

Впрочем, Марк не сомневался, что Алекс быстро найдет что-нибудь другое — такие профи, как он, на дороге не валяются. Он и ему об этом сказал: не расстраивайся, все образуется, ты же знаешь себе цену. «Я-то знаю, — отвечал Алекс, — хорошо бы еще и другие».

Поговорили и еще о всяком: об общих знакомых, о семье, о здоровье (что-то хребет побаливает, как бы между прочим посетовал Алекс). Они давно не общались, лишь перекидывались изредка коротенькими письмами, так что Марк даже немного удивился звонку. Хотя что, собственно, удивляться — заскучал парень, к тому же еще и без работы. Голос грустноватый. «Что-то не то… не так… Эх, сейчас бы влюбиться…»

А через две недели по электронке пришло известие от жены приятеля: Алекса больше нет. Алекс умер. Оказалось, буквально на следующий день после звонка Марку он пошел на обследование («хребет побаливает»), его сразу определили в больницу, а спустя две недели человека не стало. Гемофилия.

Так все быстро…

Был и нет. Тоже черная дыра, вот только система не восстанавливается. И специалистов таких нет, чтобы с ней справиться. Марк долго потом ходил в расстроенных чувствах, никак не мог свыкнуться с мыслью, что Алекса нет. Вроде и не виделись много лет, а задело сильно. Словно очень близкого человека потерял. Даже во сне стал частенько видеть Алекса, причем живого, худощавого, совсем не изменившегося с институтской поры, радовался, что все отнюдь не так непоправимо. Один раз даже прослезился во сне от этой радости. И тут же, еще во сне, но уже на пути к пробуждению, другая слеза подкатила: нет же Алекса! Нет!

 

 

6

Марк радуется мутным хлопьям, ползущим по темному экрану, по этой черной дыре, куда он отправил еще один сайт с порнухой. С некоторых пор любимое развлечение. А может, и вправду Интернет — это некая глобальная провокация (вспоминались слова Володи), зловредный вирус, под видом огромных возможностей и удобств подсовывающий медленно действующий, но тем не менее смертоносный яд? Теперь взахлеб можно было пользоваться всем, на чем раньше лежало табу и что таилось в человеческом подполье.

Вроде как Интернет действительно был паутиной, попадая в которую человек увязал по уши, заболевал вроде фанатов разного рода сетевых игр. Именно здесь подстерегали пороки, какие нажило человечество за свою долгую историю: от насилия и терроризма, наркотиков и порнографии до банальных обманов, лохотронов и прочей разводиловки. Вирусы, рушившие системы, всякие фишинги — это еще мелочь, пустяки, цветочки...

Кто знает, может, это действительно было последним испытанием для человечества перед грядущим концом света. Выдержит ли? Слишком слаб оказывался человек. Да ведь и сам Марк так ли уж неуязвим? Ведь и он не всегда мог удержаться, чтобы не кликнуть по какой-нибудь соблазнительной картинке, а потом чувствовал себя словно вывалявшимся в грязи. Все, что некогда окутывалось легкой романтической дымкой, прикрытое завесой влекущей тайны, было выставлено в вопиющей мучительной наготе. И омерзительно, и не оторваться.

Иногда начинало мерещиться, что за всем этим и впрямь что-то стоит, мрачное и коварное. Да ведь и кто знает, сколько человечество нажило за последние десятилетия душевных болезней.

В конце концов, не должно быть так, чтобы технический гений человечества вступал в тотальное противоречие с его природой, вместо преодоления энтропии только усугублял ее, еще и придавая той невероятное ускорение. С этим трудно было смириться.

Однажды, когда на Марка, привычно барражировавшего по просторам инета, при очередном клике снова выпал град похабных картинок, он не выдержал. С тех пор и началось. День, верней, ночь считалась потерянной, если ему не удавалось сокрушить какой-нибудь гнусный сайт, покрыв тамошнюю нечисть белоснежной пургой.

Со злорадством представлял он себе, как распадаются эти виртуальные вертепы: сначала взметнувшийся буран, а потом мутноватые или белоснежные хлопья, которые кружат и медленно падают на бледнеющие, исчезающие картинки. Эффектно и поучительно.

Цифра побеждает цифру. Разум — демонов подсознания.

Одинокий мститель, он выходит на свой благородный промысел. Эдакий Робин Гуд, ниндзя, охотник за головами. Тоже своего рода игра, но у нее был смысл. Марка охватывал азарт, он вбивал цифру за цифрой, выстраивая их в цепочки, которые потом начинали жить своей отдельной жизнью, как самона-страивающаяся торпеда. Он выпускал ее по выбранной цели и потом с довольной усмешкой отслеживал результат.

Не всегда получалось с первого раза. Но чего у него не отнять, так это терпения — даже со слезящимися от напряжения и утомления глазами продолжал он начатую битву. И почти всегда добивался успеха, занося в лежащий рядом с клавиатурой блокнотик очередной крестик. Их накопилось уже достаточно, но аппетит, известно, приходит во время еды. Что ж, каждый играет в свои игры. Не исключено, что это и было его назначение, можно сказать, его миссия на происходящем незримом Армагеддоне. Так он иногда думал.

 

 

7

Теперь же, сидя перед монитором и изготовившись к очередной ночной вылазке, он вдруг ощутил странный укол — ему не хотелось выходить в сеть, причем настолько не хотелось, что он, глядя на мерцающий экран, ощутил легкое подташнивание. Да, сейчас он взорвет, отправит в нети еще один паскудный сайт, а дальше? Изменится ли при этом что-то в тех, кто развлекается таким образом? Да и в нем самом, впрочем? И вообще… Наверняка все останется по-прежнему. И те кудесники непременно смастырят снова что-нибудь подобное, для них это — выброс дурной энергии, которую так просто не избыть.

Марк неожиданно для самого себя выключил компьютер. Он не понимал, что с ним и как это связано с той незнакомкой, которая так поразила его в метро. Но это точно было связано с ней, сто процентов. Запало в него ее узкое лицо, глаза, нежный абрис профиля… Что-то неуловимое, невыразимое, но чрезвычайно важное мерещилось в ее облике. И это не имело никакого отношения к тому, что называется мыльным, скользким словцом «либидо», никакого вожделения не испытал он тогда и не испытывал сейчас. Только растерянность.

Наверно, и это постепенно пройдет, сотрется, забудется, как и многое, даже и самое-самое. Но сейчас его будто заклинило. Он тупо глазел в погасший черный экран, лицезрел в нем собственное тусклое отражение и не испытывал ничего, кроме острой, всепоглощающей тоски. И снова вдруг вспомнился Алекс, его телефонный звонок, его последние слова…

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru