Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Марианна Ионова

Андрей Поляков. Китайский десант

Говоришь? Говори

Андрей Поляков. Китайский десант. — М.: Новое издательство, 2010.

 

Андрей Поляков — один из очень немногих в “среднем” поэтическом поколении, кто создал внутри поэзии собственный мир, свил собственное ласточкино гнездо под ее крышей. Новая книга продолжает развитие тем и мотивов предыдущей — “Для тех, кто спит”: диалектическое столкновение Европы и Азии, эскапизм, язык, которым можно овладеть, лишь сломав его. Но есть у “Китайского десанта” и своя миссия. Он высадился, чтобы свидетельствовать: мир Андрея Полякова Андреем Поляковым к нынешнему моменту полностью обжит.

 

На каком языке засыпая,
я не вижу с востока друзей
в теплых телом осенних платанах,
чтоб желтевшую вещь
освещая, вить
в ветвях
буквы, звуки, вообще.

 

Прочитанную книгу покидаешь с ощущением, что в своем мире-языке-доме Поляков абсолютно ничего не боится. Не боится он как истый “китаец”, по выражению Лао-цзы, “делать ничего”, не боится пустоты и неизбежной вблизи нее уязвимости. Тут минимализм не столько формы, сколько смысла; слова как бы нечаянны, пустотелы.

 

Незрячий дождь: такого цвет свет
есть осень лить, летя в своей листве.

 

А зря-зачем и не-про-что-слеза…
— Прощай, одна, — пора начать, сказав, —

 

спасибо для тебя за доброту, за всякую семантику во рту!

 

Между сегментами текста нет ни логической, ни эмоциональной, ни энергийной связи; для этих стихов сама категория завершенности не существует, как не существует она для сновидений. Достигнута критическая степень свободы; еще чуть-чуть, и поэзия распалась бы, ушла в речевой песок. Но именно к этому исконно двигался Поляков: к обнажению приема, откровенному признанию в том, что хочет просто говорить и заговариваться, к отрыву речи от языка как свода нормативов, к воздушности лепета.

 

Близок дом
и скоро завтра —

 

скоро завтра
и
сентябрь.
Скоро будут праздники —
желтые
и разные!

 

Говоришь?

 

Говори.

 

Это не сборник, а именно книга или даже альбом — альбом вариаций. Ткань текста, как в каждом отдельном случае, так и единого текста-книги, неплотна, разрежена, натянута паутиной на нескольких опорах: осень, дождь, ласточка, синица, Китай. И притом цельна — одно большое высказывание на особом, “китайском”, “птичьем” языке. Поэтому упрек в монотонности, инерции говорения, когда автор будто бы просто заполняет пустоты между опорами, неуместен: материал для “гнезда” отобран щепетильно, всего несколько элементов, главное — ничего лишнего. Все это снизано на нить интонации, удивленной, наивно-усмешливой, летящей.

 

“Ласточка,
а в-чем ты виновата?”
“Только в-том,
что потеряла брата,
потеряла брата-муравья!”

 

Расплетает косы мурава,
а душа: ни-в-чем не виновата,
забывая маленького брата,
улетая в-черные слова.

 

Интонацию книги хочется ничтоже сумняшеся определить как юродивую. В юродстве заложен баланс между лукавым игровым началом и беззащитной детскостью. Китай Поляков творит, сплетая хрупкость, детскую простоту и лукавство. Детскость — важнейшая для Полякова категория — в новой книге исчерпана до дна и вывернута темной изнанкой наружу: “НИКТО НЕ В КУРСЕ НИЧЕГО НИ ТВОЕГО, НИ МОЕГО — / ВСЕ В ДЕТСКОМ УЖАСЕ ЖИВУТ...”.

Поляков — чуть ли не единственный в современной русской поэзии подлинный, чистый и строгий, без концептуалистской примеси постмодернист. Мы видели, как основательно строил он из поэтики Мандельштама, обэриутов, Поплавского. Поляков “Для тех, кто спит” торжествен, аристократичен, заговаривается красиво и весомо; “блаженное бессмысленное слово” как будто выведено рондо. Что до “Китайского десанта”, то здесь почерк совершенно иной, небрежный, как в черновике; недаром на “Для тех, кто спит” приходится всего одна перечеркнутая строчка, а тут они нередки.

 

А вот пакет из Пекина: “Как будто
готовься к бою, пора повернуть Европу
в пепел и зверопыль. Во сне

 

колесо буддизма 0

 

“Китайский десант” осенен, безусловно, Хлебниковым, прямо заявленным, как всегда и бывает у открыто исповедующего своих вдохновителей Полякова: “Хлебников видимо пишет: / “Для осени флейты зловещи…””, “Хлебникова облака — / из кого? / — из неба!!” Хлебниковская Евразия с богами и богинями (“Крапивой богатые, боги / Стояли у пыльной дороги — / Над ними кружил мотылек, / Как город Монголы, далек”), хлебниковская беглость парадоксальных сближений, не зарифмованные, выпавшие из размера строчки, неологизмы (звездия, желтопад, листобой) — но все это избавлено от земшарной серьезности, подсвечено самоиронией.

Поэзия Полякова смотрится в Серебряный век, как в мутное зеркало.

 

Не Литва, конечно, а Летай —
в красноцветных сумерках Китай!

 

Вот и Андрей Белый с его “Котиком Летаевым”, не говоря уже о “Крещеном китайце”. Белый у Полякова не явен, как Хлебников; скорее он в соединении грезы с эксцентрикой.

Поляков — стилист и пассеист. Причем стиль для него не сводится к технике, к фактуре языка, а подразумевает панорамный охват взглядом с определенной точки. Допустим, представлен сюрреалистический лубок почти со всеми штампами дореволюционной “идиллии”…

 

А все же я люблю веселую Россию:
мне снятся пряники, рубли, пасхальный перезвон.
Медведь проехал на велосипеде
и просвистел святой купец —
к царице на поклон.

 

И через пару страниц, повинуясь пассеизму автора, откуда ни возьмись выскакивают Троцкий, Ленин, царь… И Китай как мечта, сказка, нечто запредельное (а есть ли он вообще?) — это сто-, даже двухсотлетняя давность, когда всякий чай еще был китайский и к подножию стены далекого Китая значило у Пушкина “на край света”.

Неотъемлемое от поэтики Полякова искажение грамматики и синтаксиса здесь может быть прочитано в неожиданной коннотации: искаженная речь как “иностранная”, “китайская” (“Не собак он любить, / а крылатых котов…”). Поэт играет и с графикой: “в-чем”, “в-черные слова” — чем не “китаизмы”? И Мандельштамова ласточка (впрочем, и у Хлебникова “она летает, / Блистая глазом самозванки”) оборачивается гением Китая…

 

Раскосых ласточек мелькнуло мне сейчас,
и вечер в городе, как в дереве, погас.
Не стало Киева! а над моей Москвой
Китай лысеющий склонился головой.
<…>
но умных ласточек небесная Москва
китайским золотом вернет мои слова.

 

Тут уместно вспомнить “Восемь стансов об осени” Ду Фу (тем более что Поляков в книге часто прибегает к строфе из двух строк):

 

И ласточки, про осень забывая,
Летают и летают, без печали.

(перевод А. Гитовича)

 

С птицами у Полякова вообще все совсем не просто. Ласточка в христианстве символизирует Воскресение, и кроме того, по поверьям, прилетает из-за моря, из страны мертвых. А “нищая синица” пролетает “с легким пеплом шороха / в руке”; далее в том же стихотворении читаем: “Но синица за€ морем крестилась…”, что отсылает к крыловскому “Синица на море пустилась”, но и к ласточке — посланнице иного мира. Этими пташками, эдакими малыми величинами, сквозит в книге спасительная легкая смерть

 

Слива и липа, синица и ласточка —
мне ли вас не воспевать?
Или по плитам осеннего кладбища
мяч с мудаками гонять?

 

Подлинную сущность поляковского Китая проясняет один неслучайно выделенный текст:

 

…Я ПРОМОЛЧАЛ ЕМУ В ОТВЕТ.
А ЧТО Я МОГ ЕМУ СКАЗАТЬ? ЧТО НИКАКИХ КИТАЙЦЕВ
НЕТ? ЧТО ЧЕЛОВЕК БЕССМЕРТЕН, Б…Ь?!

 

Китай как желанное посмертное (не)бытие? Для того и крылатые вестницы элизиума, и время умирания осень (впрочем, осень — устоявшийся мотив в поэзии Полякова). Или Китай символизирует вечную загадку, улыбающуюся нам сквозь посюстороннюю суету и серость; хотя вернее будет сказать, что само слово “Китай” превращено то ли в эвфемизм, то ли в эмблему чего-то большего, что нельзя обозначить прямо.

Обитель души — там; ласточка-душа у Полякова не просто заместительница традиционной бабочки, но и соотечественница, сестра, если угодно, одной столь же ни-в-чем не виноватой, легкой, забывающей — той, что у Тарковского: “Из целой азбуки читает / Две гласных буквы — А / и / О”. На вопрос Тарковского: “Душа, зачем тебе Китай?”, Поляков отвечает пустотой меж словами.

Поляков продолжает выяснять отношения с языком; не только русским, но языком вообще, языком в витгенштейновском смысле, как системой контекстов, претендующих на то, чтобы охватить реальность. “Водяной волапюк Полякова” разрушает контексты, разрушает смысловые связи, а не создает новые. Сопрячь далековатые понятия Полякову нужно только затем, чтобы, столкнув их, доказать несостоятельность слова. “Что мне слов золотое незнанье? / Лучше осени дальний Китай, / круглых яблок, / любви урожай!” Надо стать “говорящим Китаем” (“…говорящий Китай-Поляков”) и сделать так, чтобы означаемое стало само себе означающим, чтобы мир заговорил мимо языка.

 

Если дерево в ветре ветвей —
где твое шелестящее имя?
<…>
где ходить? что сказать? —
ничего не понять!..
…только дерева
— слышное имя,
только дерево
— в ветре
ветвей.

 

Шелест ветра в ветвях дерева и есть имя дерева, поскольку слово “дерево” ничего общего с деревом не имеет. Полякова занимает соотношение реальности первичной и реальности языковой. Его поэзия нащупывает границу и одновременно брод, возможность перехода. Можно ли освободить мир от слов?

 

Это: — не слово,
и это: — не слово

 

(стала рука моя
птицеголова
)

 

Можно ли осуществить нечто обратное тому, что констатировал Магритт своей культовой работой “Это не трубка”, то есть оживить знак, перебросить поэзию за пределы языковой реальности (“…все вокруг — / китайская поэма”), чтобы сказать под занавес книги: “Спасибо вам, господа мои стихи!”?

В чем позволительно упрекнуть “Китайский десант”, так это в избыточности: слишком много находок, слишком полноводный поток — Хуанхэ образности. И вязкая однотипность “вариаций” ближе к середине начинает утомлять. Книга могла бы быть на треть меньше и ничуть не потеряла бы в цельности и ценности.

Впрочем, вправе ли мы предъявить какие-либо претензии “Китаю”? На то он и Китай, что сам себе Поляков. Да, воистину Андрей Поляков — Китай современной русской поэзии: предсказуемый и всегда неожиданный, держащийся традиций и без устали удивляющий.

Марианна Ионова



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru