Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Сергей Трафедлюк

Сугубая проза

Об авторе | Сергей Михайлович Трафедлюк (родился 17 января 1986, Севастополь), окончил филологический факультет Черноморского филиала МГУ им. Ломоносова. Работал журналистом в газетах, на телевидении. Художественный редактор издания “Литературная газета + Курьер культуры: Крым — Севастополь”. Гран-при Ялтинского фестиваля “Синани” (2009). В 2004 году опубликовал сборник рассказов “Жизнь между строк”. Живёт в Севастополе.

 

Сергей Трафедлюк

Сугубая проза

Прощание с Ильинским

Ильинский канул в чёрствый снег.

И был таков,

каким казался и вверху, когда был вписан


в трапецию окна. Ни синяков,
ни буковки предсмертной не оставил.


Отделался молчанием и тут


(всегда тихоней в классе, “на камчатке”,
рукопожатие с солёною росою
от скромности;

худой).

Не стоит думать,

что после жизни изменить себе
гораздо проще, чем обычно.

Необычно

здесь только то, что умиранье человека
его перемещает из отряда


приматов и родных в разряд событий,
а может, в их отсутствие. И всё же,


как показалось людям в тот момент,
когда Ильинский, растопырив руки


(вратарь, два раза в сборной, первый номер),
бежал к земле по оловянным стёклам
так быстро, что едва в них отражался


вороний вскрик, — так быстро, что, пока
перо спускалось вслед за ним, вдогонку,
как уголёк, царапающий ватман,

уже внизу его глухое горло
перечеркнув по кадыку, — он опустел.

И вот пространство неумело начинает
стирать его привычный, тёплый контур


с бумаги (но она не истончилась,
а стала лишь плотнее — вот в чём смысл
исчезновения реального предмета).


И инеем покрылся лоб, как будто
испариной, которую не в силах
впитать в себя платок.

Он был таким,

каким и был. Но на него смотрели

впервые, может, в жизни как на чудо
последнего преображенья,

когда тело,

по сути, остаётся не у дел.


Но что-то мне подсказывает: может,
стремглав преодолев по вертикали
дистанцию до смерти, он поставил
рекорд для никого — сумел на долю
секунды обогнать свою же гибель?


Точнее, он пропал в ничто так быстро,
в одно мгновенье, и его душа-беглянка
не поспевает осознать, что разрушенье
уже настало?

Так бывает на шоссейных

растянутых до горизонта лентах,
когда водитель выжимает до предела,
и двигатель свистит, как щёголь,
и щёлкает, как пуля: раз — и нету,
оставив след невидимый — слипстрим


(шлейф воздуха с пониженным давленьем,
воронку).

Как эффект обратной тяги,

слипстрим засасывает мелкий мусор:
обёртки, улетевшие бейсболки,
бутылки ПЭТ, огрызки яблок и окурки
дешёвых сигарет, газеты, ручки
без пасты или тюбики помады,
презервативы, —

всё, чем человек

беспечно замещает на дороге
своё движенье, превращая эти
отходы в путевые знаки или,
вернее, в символы:

засечки на деревьях

в неведомой чащобе. Поглощая
воспоминания, видения и мысли —
обочины, поверь, всегда кишат

такого сорта выбросами, — вихрь
слипстрима перемешивает в гущу
метафоры души, на миг как будто
воссоздавая оболочку человека,
которому они принадлежали.

Ни сокрушения, ни жалости к себе
и ни к тебе, ни пожелания, ни жёлчи,
как, в общем, ни разлуки, ни утрат,
ни расставания — расстаться невозможно
с Ильинским — ведь никто с ним не сближался
за тридцать с небольшим.

И всё же облик,

составленный мозаикой из многих
фрагментов

(прихоть скорости и силы

падения), меня тревожит:

как

Ильинский представляет, что он умер,


и что его заботит больше: мысли
о казусе слипстрима?

или поле

на школьном стадионе, где под вечер
не отличить бегущего от тени?


А может, притаившись на снегу,
он втихомолку за предательство прощает
или прощается?

Но голос с хрипотцой

сейчас мне так напоминает сотни
других, что я стою, зажмурив сильно

глаза.

У неба цвет сенильный,

миндалевый. Когда бы знать…


Но из улик (записки нет —

но сам, видать)

на шее — лишь перо, подобно чёрной


царапине, зарубке. Это что-то


оставило свой тонкий след, когда
Ильинский с ним столкнулся между третьим
и предпоследним этажом.

И этим

барьером — перепонкой льда,
разбитым стёклышком — была, наверно, просто
его фамилия, оставившая росчерк
на память. Вот и все дела.

Прощай, Ильинский.

Слитком немоты

становишься. Твой голос скоро смолкнет
на холоде. И не заклеить рты,
как окна.

Рыба

Плешивый рыбак, будь честным и будь пречистым,
частным будь — мира часть — и будь плечистым

заступником и радетелем, и в тенёта — глыбу —
укутывай и пеленай продрогшую рыбу.

Ведь рыбам — звук винтов милей колыбельной.
Сон рыбам — стеклянный воздух внутри корабельной
храмины. Плешивый рыбак, так будь святошей:
вымой их тело и солью присыпь. Хороший

ужин сготовь и вина не жалей и вдоволь
козьего сыру отрежь. И не забудь про вдовий
свой балахон, что пылится на дальней полке
и прячет в рыхлых недрах, как грех, иголку.

Сам плешивый рыбак — и плешивого моря плоскость:
без затей, без людей, только лодка — что капля воска
в мелкой посудине. Портрет, потерявший своё имя,
незаметный с суши, наблюдаемый лишь одними

рыбьими лицами с шрамами от крючка.
Лезвие горизонта. Весло. И на весле — рука.
Или всё же кто-то держит весло в руке?
Тот, кто ходит по морю с сачком, налегке,

кто ловит летучих рыб и, по договору — раб,
сдаёт их на потрошенье бойких портовых баб?
Жизнь старика априори не больше, чем снасть или плошка.
Зацепки в памяти: срубленный тис, платок, безгубая кошка.

Ещё — удачный улов и коробка сластей из Польши.
Вот, пожалуй, и всё. Старики не могут иметь больше.

Не выходя за рамки, не нарушая ряда,
рыбак держится, будто следит за стрелкой часов, заведённого уклада.

Так и держись — так держать! — за окоём лимана:
в тарелке не больше, чем в раме окна, обмана.
Ставни открой. Зачистишь потом доски
лодки своей. И жареной рыбы вдосталь

с луком поешь. Ущипни, как щипал женский локоть,
рыбьего мяса смуглый, нежный ломоть.
И похвали — вспоминая, что ел на ужин, —
добрый рецепт ухи, что больше не нужен, —

ведь её нет. А когда полдень, настоявшись, остынет,
губы свои приложи к требухе, как старец — к святыне.

 

Севастополь



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru