Андрей Столяров. Дублет. Рассказы. Андрей Столяров
Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2022

№ 5, 2022

№ 4, 2022
№ 3, 2022

№ 2, 2022

№ 1, 2022
№ 12, 2021

№ 11, 2021

№ 10, 2021
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Андрей Столяров

Дублет

От автора | Иногда кажется, что сквозь мир, к которому мы привыкли, проступает какой-то совершенно иной, необычный, существующий по другим законам. “Мерцающая реальность” внезапно образует вокруг новый ландшафт. И тогда приходится выбирать, в каком мире жить — подлинном или мнимом, в том, что есть, или в том, что только мерещится. Если вообще можно отличить подлинное от мнимого. Об этом рассказы.

Нон-стоп

Вот так — мелочь какая-нибудь, ерунда, пустяк, пылинка, незаметная глазу. И все сразу иначе. Выясняется, что сотовый телефон он оставил в машине. Он сначала не верит: охлопывает карманы плаща, пиджака, распахивает портфель, где аккуратно уложены документы, перебирает папки, цветные буклетики, приглашения. Движения у него судорожные. Факт, тем не менее, налицо. Нет сотового телефона. Сунул трубку в держатель на передней панели, да и забыл. В первый раз с ним такое. Запарился, вероятно, ослабла какая-то гайка. Посмотрел, не видя в упор, выбрался из машины, захлопнул дверь. Впрочем, ничего страшного. Через полчаса выходить. Будем надеяться, что за полчаса машину не раскурочат.

Все-таки ему немного не по себе. Он валится в кресло, приткнутое в углу, и тут же, привстав, тянется к стационарному аппарату. Слава богу, не надо бежать вниз за трубкой. Мысли у него сбиваются. Он глубоко, трижды вздыхает, чтобы остановить их мелкую чехарду. Вот, кажется, все. Все, все, все. Можно работать.

Первым делом он дозванивается до Забрудера и, придавая голосу твердость, успокаивает его тем, что скоро приедет. Не беспокойся, Савва, ничего не напутаем. Лично, я обещаю, лично проверю каждый контейнер. Каждую гайку у них обнюхаю. В каждый комплект ткну пальцем. Савва, выбрось из головы!.. Забрудер, тем не менее, высказывает некоторое недовольство. Он полагает, что проявлять легкомыслие сейчас не время. А если Пислян, ну ты его знаешь, опять что-нибудь напортачит? Второй сбой, как в Риге, нам ни к чему. С нами потом никто дела иметь не будет. Доходит до тебя или нет? Пислян — не Пислян, а отразится в итоге на всех.

Бурчит он, наверное, минуты четыре. Тема богатая, имеет давний материал. Забрудер вообще любит так это начальственно побурчать. Дабы потом, если вдруг что-нибудь съедет, можно было сказать: вот, я вас предупреждал. А затем, ощутимо понизив голос, поскольку пребывает, видимо, не один, сообщает, что — тьфу, тьфу, тьфу! только б не сглазить! — у них, судя по всему, образовывается долгосрочный клиент. Проект гуманитарного типа, финансирование из-за рубежа. Ну, понимаешь, что это для нас значит.

Новость и в самом деле хорошая. Долгосрочный клиент, да еще с зарубежным прикрытием, — это мечта. А гуманитарный уклон проекта, в свою очередь, предполагает разные муниципальные льготы: по гостиницам, по транспорту, по аренде выставочного павильона. Много чего он предполагает. Например, присутствие на открытии неких административных чинов. Вплоть до председателей комитетов, если получится. А это, в свою очередь, — пресса, радио, телевидение, минута в хронике городских новостей. Вовсе не ерунда. Маржа, чистая прибыль, прыгает сразу на сто-двести процентов.

Такие вещи он уже схватывает. И потому еще раз заверяет Забрудера, что все будет в порядке. Беспокоиться не о чем. Он действительно сейчас поедет туда и лично, своими глазами, убедится во всем. До отправки не отойдет.

— Учти, это связано с Выборгом, — предупреждает Забрудер.

— С Выборгом?

— Да. У них там будет свой представитель. И если ему хоть что-нибудь не понравится… Знаешь, я даже говорить об этом не буду…

Говорить ничего не надо. Все ясно и так. Он звонит Грише Писляну и строгим голосом, не хуже, чем у Забрудера, предупреждает, что через час приедет проконтролировать демонтаж. Как там у вас?

— Да ладно, — жизнерадостно отвечает Гриша Пислян. — Сиди дома, пей чай… Что мы, маленькие? Зачем нам надзор?..

Чувствуется, что Гриша слегка на взводе. Он торопится, захлебываясь, проглатывает слова, жалуется на погоду, из-за которой приходится, черт-те что, натягивать полиэтилен, а заодно в сотый раз пытается рассказать, как там на самом деле получилось с выставкой в Риге. Ведь, если разобраться, их вины нет. Ну — невезуха, технический сбой, который может произойти у каждого. Чего теперь вспоминать?

— Я не вспоминаю, я просто приеду и проконтролирую.

— Как хочешь. Если не жалко времени, — обиженно говорит Пислян.

Энтузиазма в его тоне не слышно.

И наконец он созванивается с Лорхен и деловито извещает ее, что освобождается где-то около десяти. То есть подъехать к ней сможет лишь в половине одиннадцатого. Извини, раньше — никак. Сама знаешь — последний день. Бегаем как эти… как суслики…

— Ты суслика когда-нибудь видел? — интересуется Лорхен.

— Да ладно тебе…

— Хорошо, буду ждать…

Никаких особых эмоций она не выказывает. И с одной стороны, это неплохо: ни на какие эмоции он сейчас не способен, а с другой стороны, настораживает: Лорхен, видимо, бережет гремучую смесь к моменту встречи. А это значит, что из полутора-двух часов, которые у него имеются, примерно половина уйдет на выяснение отношений.

Бог с ним, там видно будет.

Что заранее переживать?

За это время перед ним дважды неторопливо проходит Марита. Сначала из кухни в комнату, расстегивая жакет, и он, не прекращая разговора с Забрудером, знаками показывает ей, мол, давай-давай, а она тоже знаками отвечает: сейчас-сейчас. А потом — из комнаты в кухню, и там сразу же начинается хозяйственное копошение. Что-то стукает, звякает, шаркает, передвигается. Шумит, вырываясь из крана, вода, хлопает холодильник.

— У меня — полчаса! — кричит он, преодолевая звуковую завесу.

— А у меня — все готово!..

Он соображает, что Ершику, который у них заведует транспортом, можно, видимо, не звонить. И даже лучше ему не звонить, пусть Ершик немного придет в себя. Ершику за последние трое суток досталось. А вот Митяю, который будет эти контейнеры сопровождать, напротив, следует позвонить немедленно. Потому что если Митяю немедленно не позвонить, то через час выяснится, что Митяй, задрыга, пальцем не пошевелил. Вещи не собраны, документы, кои полагается сверить, в глаза не видел. Лежит пузом вверх на тахте, смотрит по телевизору очередную бодягу. Чего, собственно? Времени еще — вагон…

Митяю надо обязательно врезать.

Вот так это происходит. Он тянется к трубке, чтобы врезать Митяю. В голове у него — сорный гул, оставшийся от рабочего дня. День-то начался в семь утра; когда закончится — неизвестно.

Вот он тянется к трубке, мысленно подбирая для Митяя увесистые слова.

Тянется к трубке.

И в этот момент в квартире отключается свет.

Так это происходит. Свет отключается, и сразу же, будто уйдя под воду, сникает урчание холодильника. Впечатывается в глаза темнота. Он не понимает, откуда такая душная темнота. Не должно быть такой непроницаемой темноты.

— Ай!.. — испуганно вскрикивает Марита.

У нее что-то падает, нервно дребезжит по линолеуму. Что-то металлическое, тяжелое, крутясь, дзинькает о ножку плиты.

— Ай!.. Света нет!..

— Я — иду. Стой на месте, — предупреждает он.

Не выпуская трубки из рук, — не видно, куда ее положить, — он осторожно, трогая пальцами стены, пробирается по коридорчику. Как во сне, надвигается смутный дверной проем, углы кухонного гарнитура, квадрат окна, отмеченный контурами штор по бокам.

Слева — обозначается по дыханию фигура Мариты.

— Осторожно, здесь нож где-то упал, — в свою очередь предупреждает она.

Теперь понятно, почему такая отчаянная темнота. Свет вырубился не только у них — видимо, по всему микрорайону. А может быть, даже и больше. За окном — пространство двора, высверкивающее дождем, тяжесть сырого воздуха, глыбы домов, притиснутые друг к другу. И между ними, в огороженном садике — слабое водяное мерцание листьев.

Все — еле-еле угадывается.

— Что-то не то, по-моему, — сообщает Марита.

Голос у нее встревоженный.

Ему тоже не по себе. Он кладет трубку, которую до сих пор держит в руках, и со второй попытки, не сразу нащупывает щечку приемника. В тесноту кухни врывается энергичная скороговорка: столкнулись на переезде два поезда, упал самолет, в торжественной обстановке открыт новый участок Ушаковской развязки… А теперь — к новостям культуры…

Они напряженно вслушиваются.

…Застрелен директор областного ансамбля… Трагедия произошла… Милиция ведет розыск преступников…

— Вот видишь, — говорит он. — Все в порядке.

Вспоминает, что надо обязательно врезать Митяю. Пытается отыскать трубку, сунутую куда-то секунду назад, и вдруг до него доходит, что если электричества нет, то и квартирный телефон работать не будет.

У него отключена “база”.

— Дай-ка мне на минуту твой сотовый.

Марита удивляется:

— А что такое?

— Ну… У меня… Оставил в машине…

Чувствуется движение в темноте. Марита, кажется, поворачивается, наталкивается на дверцу шкафчика, захлопывает ее, отодвигает от края что-то невидимое, а потом виноватым, цыплячьим голосом сообщает, что ее сотовый телефон сдох часа три назад. Вчера забыла подзарядить. Думала, хватит, дотянет до дома, разумеется, не хватило. Как это обычно бывает. Вот, сейчас собиралась этим заняться.

Они немного растеряны. Только что все нормально. И вдруг из привычного мира — в какую-то глухоту, без верха, без низа. В какую-то топь, стискивающую сознание. Ничего уже не понять. Что это там — радио на стене? Или просунулась с той стороны бугристая морда? На столе — ком салфетки? Или вползают из ниоткуда бледные извивы кошмара? Трепетом прикасается неизвестность. И потому когда он преувеличенно бодрым голосом спрашивает Мариту, как у них в доме насчет свечей, та радостно вскрикивает и отвечает, что свечи у них, к счастью, имеются. Такое удивительное совпадение. Она недавно искала по всем отделениям кофемолку — вот, пожалуйста, ты только стой на месте, не шевелись…

Она даже выставляет ладонь, чтобы удержать расстояние, присаживается на корточки, отщелкивает, торопливо подергав, нижнюю дверцу, что-то там, судя по звукам, передвигает, тащит к себе, стукает — раз, другой, тяжело — разгибается, наконец, и с торжеством водружает на середину стола нечто внушительное. А затем чиркает спичкой и приклеивает огонек к ниточке фитиля.

И вот опять, казалось бы, пустяки, сор, чепуха, подумаешь, вытянулся из стеариновой толщины кончик пламени, он еще еле дышит, однако все тут же преображается. Проступают привычные кухонные углы, вспыхивают фарфором чашки, сдвинутые к посудомойке, в дождевой безбрежности за окном повисает колеблющееся отражение.

Мир вновь обретает обыденность.

— Уф-ф-ф… — вздыхает Марита.

И становится ясно, что внушительных размеров предмет, который она с трудом водрузила между тарелками, это подарочная свеча, чудовищно грузная, четырехугольная, высотой, наверное, сантиметров сорок, с выпуклым витиеватым орнаментом, изображающим непонятно что. Кажется, оскаленных львов, поддерживающих корону.

Хотя толком не разобрать.

— Ну вот, — говорит Марита. — А спичек, между прочим, — всего две штуки. Осторожно, пожалуйста, будем сидеть в темноте…

Он как завороженный глядит на огонь.

— Откуда это у нас? А… точно!.. Генчик, когда уезжал, на прощание подарил. Сказал: такая свеча — на всю жизнь. Зажжете — вспомните… Надо же, наверное, лет десять прошло…

Узкий язычок еле держится.

— И вовсе не Генчик, — несколько обиженно возражает Марита. — Это ты сам подарил, когда мне предложение сделал. Ты что, забыл? Магазинчик такой, на Детскосельском проспекте? Ну помнишь, помнишь?.. Еще сказал: дарить надо что-то такое, что останется навсегда. Вот, выбрал свечу. Поклялся, что будем зажигать на каждую годовщину. В самом деле, пару раз зажигали…

Он переводит взгляд на Мариту. Что это с ней? Он твердо помнит: свечу преподнес именно Генчик. Заскочил к ним на Можайскую улицу за день до отъезда и точно так же, торжественно водрузил на стол эту стеариновую чувырлу. Тогда же в первый раз и зажгли. И предложение он Марите сделал вовсе не на Детскосельском проспекте, а в переулке, Репинский, кажется, куда случайно свернули. Кстати, где этот Детскосельский проспект находится?

— Так ты не помнишь Генчика Порошилова? — спрашивает он. — Ушастый такой, мартышка, всегда с гитарой... Теперь в Канаде живет. Два раза оттуда писал.

Марита тоже переводит взгляд на него.

— Какой Генчик?.. Не знаю… Не было никакого Генчика… Что-то ты, по-моему, заработался… А вот про свечу, между прочим, мы напрасно забыли…

Некоторое время они так и глядят друг на друга. Пламя в зеленоватой луночке чуть подрагивает. В такт ему подрагивают косые тени на стенах.

Глаза у Мариты влажно блестят.

Во всем мире — непроглядная морось.

Нигде ни искры.

А потом Марита кладет на стол спичечный коробок и пожимает плечами.

Действительно, какая-то ерунда. За ужином выясняется, что Генчика она и в самом деле не помнит. Ни на Можайской улице, где они прожили почти восемь лет, ни раньше, на Ветеранов, откуда им еле-еле удалось выбраться.

— Но письма я тебе показывал? От него?..

У Мариты умоляющие глаза.

— Нет… Честное слово… Не видела никаких писем…

И не помнит она, оказывается, Славу Морозова, который на Ветеранов забегал к ним чуть ли не каждый день. Единственный из его приятелей, кто жил поблизости. А ведь ходили вместе в тамошний парк, более похожий на лес, сидели на камнях, у ручья, жгли костры.

— Честное слово, не помню… Разве мы жили на Ветеранов?..

Зато, как выясняется в следующий момент, он не помнит одну из ее тогдашних подруг, которая, по словам Мариты, им здорово помогала. Тоже, оказывается, жила поблизости.

— Неужели забыл? Ну как же?.. Каждые выходные заскакивала хоть на минуточку? То из магазина прихватит продукты какие-нибудь, то посидит с Валей, пока я мотаюсь на свою вечернюю группу. Помнишь, я целый год ездила — два раза в неделю?..

— Из педагогического, говоришь?.. Людмила?..

Нет-нет, ничего такого у него даже не брезжит. Какая еще Людмила. Из какого педагогического? Гораздо больше его беспокоит, что света по-прежнему не дают. Митяю он ведь так и не позвонил. И если Митяй теперь что-нибудь напортачит, вина будет на нем.

Впрочем, время еще имеется. Пока он ест — фактически первый раз за весь день. Утром только кофе глотнул — сразу же помчался доделывать экспозицию, а когда с открытием выставки включился конвейер переговоров и встреч, было уже, конечно, ни до чего. Сжевал кусок пиццы, похожий на разбухший картон, запил чаем, пахнущим вываренными опилками. А как иначе? Волка что кормит? Зато стопка визиток, испещренных пометками, приятно оттопыривает карман. Свидетельствует: не зря провел время. Завтра, когда выставочная суматоха закончится, он их рассортирует по категориям, внесет в общий реестр, а затем начнется самое главное. Они запрутся с Забрудером у него в кабинете и, не торопясь, тщательно, взвешивая каждую мелочь, распределят данный реестр по приоритетам. Потом уж Забрудер сам, никому этого не доверяя, начнет связывать перспективные направления. Тут у него — талант. Если есть хоть что-нибудь стоящее, обязательно выловит.

Обо всем этом он рассказывает Марите. А заодно, чтобы снять напряженность, все-таки вызываемую темнотой, вспоминает про уникальный случай, который произошел у них на открытии. Это когда Рукаев, председатель соответствующего комитета, выступая, начал высказываться о том, что теперь мы можем наглядно представить себе имеющийся потенциал. Дескать, вот он — перед глазами. И в это самое время павильон “Ориона” у него за спиной, так это — пронзительно заскрипел и лег набок. Все там у них сразу осыпалось. Представляешь?.. Главное, когда стенка зала открылась, обнаружилось, что на ней процарапано неприличное слово. Ну, не буду тебе говорить какое. Так это — достаточно внятно. Прочесть можно было с любого места. Жаль, что телевидение не явилось. А ведь сколько “Орион” бился, чтобы получить именно этот бокс. Куцаренко Гриша, главный у них, вьюном вился еще месяца за три до открытия. Кажется, по всем нужным кабинетам прошел. И вот результат: кронштейны, внешний крепеж, именно здесь не держат. Оказывается, недавно там протечка была, штукатурка, снаружи не видно, отстала от пола до потолка. В общем, теперь конец “Ориону”. Рукаев им не простит…

Марита слушает его с удовольствием. А в ответ рассказывает душераздирающую историю о том, как некая Ленка Ермак, ну ты помнишь, наверное, я вас знакомила, совершая элементарный обмен, при котором, естественно, никаких подвохов не ждешь, неожиданно оказалась включенной в чужую цепочку. Представляешь? Картина какая? Клиенты уже оформлены, готовы переезжать, вдруг оказывается, что квартира занята другими людьми. Как? Откуда? Главное, что прежнюю площадь уже успели продать. Ленка — в истерике. Ей теперь придется выдирать это звено: обрубать концы, заделывать брешь. Своих денег вложить, наверное, тысяч сорок. Вчера весь день ее утешала.

Он немного не понимает сути. И Марита объясняет ему, что включиться в чужую цепочку — значит, фактически, проплатить постороннюю операцию. Цепочки знаешь какие бывают? По семь — по восемь позиций, с ходу не отследить. А если еще с “карманами” попадется, вообще — безнадежно. Тут нужен особый нюх — учуять “карман”. На этом многие залетают…

— А какое ты имеешь к этому отношение?

— Здра-а-асьте, — отвечает Марита. — А где я, по-твоему, припухаю? Уже два года в этом кручусь. Ты что? Я тебе чуть ли не каждый день рассказываю…

Выясняется, что действительно она уже года три как ушла из своего института, устроилась агентом-риелтором в “Игилайн”. Фирма, конечно, не самая крупная, но и не самая мелкая... Ну?.. Мы это сто раз обсуждали.

Обсуждали? Он что-то такое припоминает. Впрочем, поручиться, конечно, нельзя. Когда усвистываешь из дома в семь, а приплюхиваешь обратно не ранее десяти, уже нет сил что-либо по-настоящему воспринимать. Голос не пробивается сквозь сутолоку дневной работы. Такой комариный писк, который немедленно испаряется. Тем более если возвращаешься откуда-нибудь из Воронежа, из Красноярска. Четыре часа в самолете — все, ничего больше не соображаешь. В голове — только гул.

Марита, кстати, тоже удивлена. При чем тут Воронеж, при чем тут Рига или Красноярск? Не понимаю, не понимаю. Откуда у сотрудника обычного исследовательского института такое количество командировок? Или в этом теперь заключается научный процесс? Ты ж — не звезда эстрады, чтобы ездить с концертами?

Он смотрит на нее в некоторой растерянности. А потом кладет вилку, коей вяло тыкал в салат, и, отделяя каждое слово, внушительно объясняет, что уже три года как перешел из своего института в фирму, занимающуюся организацией выставок. Современное научное оборудование, все такое. Возим достижения медицинской техники по городам и весям. Иногда выступаем как дилеры. Иногда просто сводим партнеров и получаем с контракта соответствующие проценты.

— Ты мне ничего подобного не говорил…

Глаза у Мариты — круглые. Он начинает злиться и повышает голос больше, чем требуется. У него проскакивает раздражение. Что с ней сегодня? Не помнит элементарных вещей.

— Ну, в самом деле… Я тебе чуть ли не каждый вечер об этом рассказываю…

Теперь они оба взирают друг на друга с недоумением. В квартире — необыкновенная тишина. Точно все провалилось в потусторонний мир. Пламя свечи потрескивает, и тени, продлевающие предметы, дергаются, как живые.

Продолжается это секунды две-три.

И потом Марита вдруг всплескивает руками и начинает смеяться. И смеется она так естественно, так легко, так откидывается к стене и судорожно машет ладонями, так пытается что-то выговорить и не может, что он тоже начинает хохотать, как безумный. Ведь действительно — ужасно смешно. Живут бок о бок, трутся, ничего друг о друге не знают. Смешно оттого, что глупо. Глупо оттого, что смешно.

— Так ты… риелтор… оказывается?..

— А ты… значит… ты… выставки организовываешь?..

Марита уже совсем расползлась. Она смахивает с глаз слезы и в изнеможении, точно ослепшая, трясет пальцами. Отворачивается к окну и, видимо, чтоб успокоиться, несколько раз сильно, закидывая лицо, вздыхает.

Смех ее теперь похож на икоту. Впрочем, и смеха особого нет, скорее — подергивание, конвульсии, странные всхлипы, придавленные ладонью. С ней вообще что-то не то. Она тычет пальцем в стекло, указывая наружу — смотри, смотри…

Он, приподнимаясь, перегибается через стол.

Снаружи — тусклая темнота. Небо затянуто грузной дождевой дрянью. Не горит ни один фонарь. В доме напротив — желтые, помаргивающие размывы свечей. А через двор, огибая кустарник, отмеченный по краям мокрой листвой, неторопливо, словно совершая обход, бредет, переваливаясь, некий удивительный человек. Деталей во мраке не разобрать, но почему-то кажется, что голова у него большая, точно котел, плащ на спине топорщится, вздутый горбом, а руки, высовывающиеся из одежды, достают чуть ли не до земли.

Вот он останавливается напротив парадной, поднимает голову, вглядываясь, вероятно, в верхние этажи, и так — застывает, будто не чувствуя капель, падающих на лицо.

Все — в странном безмолвии.

Не слышно даже дождя.

— Что это?.. — сдавленным, приглушенным шепотом спрашивает Марита.

Жизнь, между тем, продолжается. Продолжается, катится дальше, какие бы заторы ни возникали. Никуда от нее не деться — шуршит на паучьих лапках. Он это чувствует по дрожанию в сердце. Свет — не свет, выключили — не выключили, а ехать ему все равно надо. Если уж обещал Забрудеру присмотреть за отправкой, значит, следует присмотреть. И если есть хоть малейший риск, что Митяй подведет, значит, нельзя выпускать Митяя из поля зрения. В крайнем случае самому съездить за ним, взять за шиворот, привести. Тогда еще можно быть в чем-то уверенным.

В таком духе он и высказывается.

— А как же я? — растерянно спрашивает Марита. — Мне тут оставаться одной — знаешь, тоже не очень…

От окна она уже отвернулась. Теперь стоит у стола, сжав кулачки, притиснув их к горлу. Чувствуется, что внутри у нее — колкий озноб.

— Подожди… Подожди…

Он объясняет, что, к сожалению, ехать придется. Специфика его нынешних дел такова: ни на мгновение оторваться нельзя. Если что-нибудь грохнется, потом будет не разгрести. А что касается “оставаться одной”, то, честное слово, бояться нечего. Просто не отзывайся, запрись. Ну, какая-нибудь ерунда, сбой, кабель где-нибудь закоротило. Со всего района сейчас, наверное, звонят в аварийную. Покоя им не дадут. Вот увидишь, минут через тридцать уже наладят.

Уверенности в его голосе, впрочем, нет. Слова выпархивают и тут же, лишаясь сил, распадаются. Такая страна: может произойти все что угодно. И сутки будешь без электричества мучиться, и двое суток, и трое, и неделю, и месяц. Никого это не интересует.

И еще меньше уверенности остается, когда он распахивает дверь на лестницу. Он как-то не ожидал, что обнаружится там такой плотный мрак. Ничего, ни единого проблеска света. Не видно даже ступенек, идущих вниз. Шагнуть туда — все равно что нырнуть в сонную жуть. А ведь спускаться ему целых пять этажей. Это как? Оступишься — полетишь кувырком. И кроме того — пугающая глухота. Будто он действительно провалился в потусторонний мир. Никто не дышит. Никто ниоткуда не поднимается. И если постучать в любую из соседних квартир, никто не откроет.

А на площадке первого этажа, где темнота, вероятно, еще ужаснее, принюхиваясь, поворачивая сырое лицо, бесшумно топчется тот, кто брел через двор.

Как его миновать?

— Нет-нет-нет… Нет-нет… — пятясь назад, в квартиру, шепчет Марита.

Некоторое время они обсуждают, что делать дальше. Нельзя ли, например, спуститься вниз со свечой, а потом Марита, когда его доведет, поднимется с ней обратно?

Марита, правда, категорически не согласна. Она одна не пойдет. Нет-нет, ни за что! И потом, чем поможет свеча? Крохотный огонек, тонущий в стеарине, выглядит совершенно беспомощным. Что он против окружающей тьмы?

А как у нас с огнем вообще?

— Всего две спички, — напоминает Марита.

И добавляет, что коробок она все равно не отдаст. Не дай бог, свеча погаснет. Как ей тогда?

— Даже не думай, — заявляет она.

Он, впрочем, и сам не жаждет ступить в загробную темноту. Неизвестно, что там его ждет. Положение складывается безвыходное. Значит, ни добраться до места работы, ни даже позвонить и справиться, что там у них, он не сможет. А как же Митяй, которому все до лампочки? А как же Гриша Пислян, пылающий чрезмерным энтузиазмом? И как же, наконец, Лорхен, которая с половины одиннадцатого будет его ждать? Скольких людей он подведет! А с другой стороны, может быть, и бог с ними? Стыдно признаться, но в эти минуты он испытывает даже некоторое облегчение. Не надо никуда бежать, никуда торопиться, не надо договариваться ни о чем, ничего контролировать. Не надо никому улыбаться, пожимать рук, обмениваться визитками. Не надо давать обещания, которые, разумеется, никогда выполнены не будут. В конце концов, у него форс-мажорные обстоятельства. А если так уж необходимо, чтоб кто-нибудь проследил за отправкой, пусть сдернут Забрудера. Хватит ему надувать щеки. Пусть снимет пиджак и займется делом. Порастрясет свои килограммы. В общем, ничего страшного, как-нибудь обойдется.

Марита тоже на глазах веселеет.

— Конечно, обойдется, — говорит она, запирая входную дверь на оба замка. — Поедешь завтра. Что они, не справятся без тебя? А мы давай хотя бы один вечер проведем вместе…

И вот что ему в ней всегда нравилось. Света, конечно, нет, желтоватые, будто из воска, отблески проскальзывают по стенам. Казалось бы, тоже — форс-мажорные обстоятельства. Однако для Мариты это значения не имеет. Грязные тарелки со стола тут же отправляются в мойку, возникают салфеточки, блюдца, узкие, точно игрушечные, мельхиоровые чайные ложечки, образуется симпатичные тортик, обсыпанный шоколадом, даже полбутылки вина, оставшегося с прошлого месяца. Ты же сегодня за руль больше не сядешь? И — два бокала, растягивающие по стеклу ниточки отражений. Вот что приятно. Приятно, что из ничего и сразу же — все.

Разговоры у них — под стать обстановке. Сначала Марита рассказывает ему о своей новой работе. Относительно новой, конечно, поскольку занимается ею уже больше двух лет. Странно сначала было: она — вдруг агент по продаже и обмену квартир. Лет пять назад ничего такого в голову бы не пришло. А что делать? Ты же знаешь, сколько сейчас платят за лекции. И кстати, опыт преподавания ей неожиданно пригодился: умеет внятно и коротко изложить клиенту суть сделки. Объяснить ему, чего же он хочет в действительности. Это ведь главная трудность: сами не знают, чего хотят. Бьешься с ним, бьешься, показываешь седьмой вариант, десятый, двенадцатый, круглые сутки бегаешь — язык на плечо. Все что-то не то. Физиономия — будто уксусом накачали… Потом он так же рассказывает о своей работе. Действительно, если б клиенты знали, чего хотят. Втолковываешь ему, втолковываешь, дураку, язык до половины сотрешь, вроде бы втолковал, вдруг — нет, оказывается, надо иначе. Главное, на чужом месте — как? Сегодня я — в Выборге, завтра — в Риге, послезавтра вообще хрен знает где — в Томске, Новосибирске, Владивостоке. Из самолета вываливаешься — башка вот такая. Не помнишь, куда и зачем, собственно, прилетел. Ничего, кроме гостиниц, не замечаешь. Гостиница — выставочный павильон, выставочный павильон — гостиница. Ну еще — конференц-залы для прессы. Зато и деньги, конечно, не те, что у ассистента кафедры…

Далее они ругают коммунальные службы. Ничего там со времени советской власти не изменилось. Никакие реформы не помогают. Как раньше брали плату неизвестно за что, так и теперь знают одно: каждый год поднимать тарифы. Вот мы уже больше часа без света, целый микрорайон. И что? Кого это волнует? Аварийщики, скорее всего, даже не выехали…

Впрочем, это не только у нас. Он вспоминает, что два или три года назад аналогичная ситуация возникла в Стокгольме. Закоротило кабель в туннеле: весь центральный район остался без электричества. Отключились обычные телефоны, сотовые, перестал работать водопровод. Естественно, никаких компьютеров. Больше суток шведские трудящиеся провели в первобытных условиях. Хуже всего, что хоть полиция и выслала на улицы усиленные наряды, а все равно — тут же начались грабежи. Вообще считается, что мегаполис типа Петербурга или Стокгольма может продержаться без электричества не более десяти дней. После этого портятся на базах продукты, и это финал. К тому же, представляешь, без лифта на двадцатый-тридцатый этаж. А воду туда таскать? А дрова, если осень или зима? И где в мегаполисе взять дрова?..

— Ты меня не пугай, — говорит Марита.

Голос у нее вроде веселый, но под пленочкой беззаботности чувствуется нервозность.

Как будто проскакивают внутри слабые искры.

Он спешит сбавить тон:

— У нас всего пятый этаж. Конечно — легче…

А затем происходит следующее. Он объясняет Марите, что здесь, к счастью, все-таки не Стокгольм. Это там, если пробило кабель, то для починки требуется сложное оборудование, материалы. Специалисты нужны. Потому и возятся — сутки. Что ты хочешь, шведы — дикий народ. А у нас приедет бригада в ватниках, раскопают, закоротят горелое место вот таким проводом, замотают его как следует, законопатят — все, еще лет десять будет работать. И успокоив подобным образом не столько ее, сколько себя, добавляет, что в некотором смысле им повезло: Вали нет дома. Представляешь, какая бы началась суматоха? И, кстати, почему нет? Времени — уже девять часов…

Вот когда это происходит. Марита отвечает ему, что сегодня — четверг. А по четвергам — ты, вероятно, забыл — Валя после уроков ходит в музыкальную школу. Занятия там как раз до девяти вечера. Забирает ее Нина Петровна, отводит к себе, утром — в школу. Так удобней для всех.

В первую минуту он недоумевает. Почему “ее”? И почему в какую-то музыкальную школу? Он твердо помнит, что Валентин — кстати, точно, по четвергам — ходит в секцию информатики. Детский вычислительный центр “Галилей”. Между прочим, сам в прошлом году и отвел.

У Мариты глаза — в половину лица.

— Какой Валентин?!. Ты что, не помнишь, сын у тебя или дочь?!.

Уже не искорки — температура горения. Пленочка распадается, выскакивает наружу темный огонь.

Голос у Мариты взлетает до потолка.

— Так ты действительно все забыл?..

А он как раз ничего не забыл. Как можно забыть то, что въелось до конца жизни? Стриженая мальчишеская голова, воздушный змей, кувыркающийся под облаками? Сосны в Старице, где четыре года снимали дачу, отправление электрички с Витебского вокзала? Приемник, который вместе разбирали на части, неуклюжий велосипед, поход через лес, на край света, к озерам...

Но ведь и Марита тоже ничего не забыла. Как можно забыть то, что навечно отпечаталось в памяти? Бабочка синего банта, покачивающаяся на макушке, карандашики, стирательные резиночки, аккуратно уложенные в пенал? Поход в театр, где вдруг вспыхивает на сцене сказочный мир? Первые неуклюжие звуки, извлекаемые из клавиш? И не в Старице дача у них была, а в Смоленке, и не с Витебского вокзала ездили, а с Балтийского… Да, да, да…

Она всплескивает ладонями.

— Ты что, в самом деле?.. Давай я паспорт тебе покажу... Свидетельство о рождении… Давай по документам проверим!..

Ее заметно трясет. Она снова стискивает кулачки и пристукивает ими по скатерти. Он не хочет никаких документов. А вдруг в разных паспортах окажутся разные записи?

Что тогда делать?

Тоже выставляет ладони:

— Не надо… Не надо… Пожалуйста, успокойся… Потом… Потом…

Мариту, однако, уже не остановить. Она вскакивает и опрометью бросается в комнату. Падает задетый бокал — катится по столу, прочерчивая на нем винную расплывчатую дорожку.

Он не успевает его подхватить.

Стекло ударяется о стекло и глухо звякает.

Вот как это все выглядит. Серая морось дождя, простершаяся из конца в конец мира, тесноты кухни, едва проступающие из мрака, тихо реющая над свечой бесплотная долька пламени. Непонятно, с чем это соотнести? Что случилось, откуда возникла эта картина? Будто и в самом деле оказываешься в другой вселенной. Или, может быть, не в другой, как раз — в подлинной, в настоящей? Просто раньше не было времени вглядываться. И когда вглядываться? Жизнь — тащит вперед, захлестывает быстрыми волнами. Только поворачивайся, только успевай подгребать. Некогда оглядываться по сторонам. Сейчас у него получается, предположим, штуки полторы в месяц. Пустяки, девочки в приличных конторах и то имеют побольше. Однако вполне реально в следующем году выйти на две — две с половиной, а через пару лет, если не хлопать ушами, на три или на четыре. Давно пора сменить “Жигули” на что-нибудь соответствующее. Совсем другой прейскурант, если подъезжаешь к клиенту, скажем, на новеньком “Форд Скорпио”. И нужна собственная машина Марите. Что она, как мокрая мышь, бегает по всему городу? И обязательно — квартиру, квартиру! В конце концов, должен у него быть свой кабинет? Вот он пришел, весь серый, стертый, изжеванный, в башке — войлок, тело — как будто набито тряпками, еще нужно сделать уйму работы, а Марита, тоже изжеванная, сидит, уставилась в телевизор.

Где время, чтоб оглянуться. Из Петербурга — в Таллинн, из Таллинна — в Новосибирск. Быстрая, точно на киноленте, промотка кадров. Жизнь в этом смысле неумолима. Кто не успел — тот пропал.

Он это хорошо понимает. И ему вовсе не хочется, чтобы Марита демонстрировала сейчас свой паспорт. Зачем? Чтобы доказать правоту? А кому, если честно, эта правота требуется? Не надо никакой правоты. Правота только усугубит. Пусть все идет, как идет, как складывается, как сцепляется тысячами случайностей. Жизнь сама все наладит, все утрясет.

Это он тоже хорошо понимает. А потому решительно поднимается и направляется в комнату.

Хватит переживаний.

Пора навести порядок.

Впрочем, решительность его улетучивается почти мгновенно. В комнате так темно, что ни о каких громких речах и помыслить нельзя. Все речи, все уговоры, все отрезвляющие слова тут же безнадежно утонут.

Он в растерянности замирает.

Невозможно ничего разобрать.

Прежде всего — где Марита?

Кажется — вот.

Уткнула лицо в ладони.

— Не подходи ко мне!..

Голос у нее незнакомый.

Он никогда не слышал такого голоса.

Будто обрела речь сама темнота.

— Не подходи!.. Не прикасайся!.. Не трогай меня!..

Пораженный ее неприязнью, он делает шаг назад и тут же стукается обо что-то, чего раньше не было.

Болезненный удар в бок.

Он тоже готов закричать.

— Не прикасайся!.. Не подходи!..

Звучит лишь отчаяние.

Крик душной тьмы.

И в эту секунду в квартире зажигается свет.

Ведь, в сущности, ничего особенного не случилось. Так — завихрение, легкая турбулентность в потоке событий. Жизнь на мгновение оборачивается какой-то иной своей стороной, пронзает испугом и тут же возвращается в прежнее состояние.

В общем, ничего не меняется.

Зажигается свет.

Мир возникает в обыденных своих очертаниях.

Вот шкаф, о ребро которого он ударился, вот пухлый диван, вот столик с клавиатурой и монитором. А дальше, за перекрестьями рам, в провале двора — подсвеченная фонарями пятнистая лиственная мокрота.

Все — видено тысячу раз.

И тут же, торопясь вернуться в режим, включается холодильник. А вслед за ним, словно наконец прорвав немоту, взрывается телефон.

— Ну где ты там? — требовательно спрашивает Забрудер. И, недослушав ответа, в строгой интонации извещает, что ждут только его. Если он в течение тридцати минут не появится, если немедленно, без отговорок, не предстанет пред ними как факт, то документы по спецификации груза оформит Гриша Пислян. Усвоил? В последний раз говорю! А это значит, что в Выборг отправится тоже он. На кого документы, тот и развертывает экспозицию.

— Уже выезжаю. Не брызгай на меня кипятком…

Марита в этот момент как раз выходит из ванной. Они сталкиваются в коридорчике, где он пытается одновременно и натянуть плащ, и подхватить “дипломат”. Лицо у нее свежепромытое: розовеют скулы, кончик нежного носа, выпуклости на подбородке. Она замирает и смотрит на него недоверчиво, как на чужого. Вдруг — приникает и крепко-крепко, порывисто охватывает за плечи.

Вроде бы даже всхлипывает.

Он тоже растерян.

Ему мешает портфель.

Куда бы его поставить?

— Ну ладно, ладно… Ну перестань… Уже — все… — неразборчиво говорит он.

Это действительно все. Жизнь катится дальше и не дает задерживаться ни на мгновение. Сегодня смыкается со вчера, завтра — с сегодня. Сглаживается рябь помех, всплывают из течения дней новые берега.

Домой он возвращается около двух часов ночи. Позади — обычная суета, которая всегда сопровождает отправку: сверка транспортных накладных, подсчет денег, мест, веса в тарифной раскладке, быстрый тенорок Гриши Писляна, вытянутое, помятое, заспанное, как наволочка, лицо Митяя. Далее — разговор с Забрудером, который обязательно должен дать ценные указания, претензии Лорхен, что никогда ни о чем договориться нельзя. Слава богу, еще день позади. Главное — огни, огни, свет, рассеивающий темноту. Лампы в выставочном павильоне, цепь зыбких подрагивающих фонарей вдоль набережной…

Марита уже безмятежно спит. В комнатах тишина — лишь мерное постукивание часов на стене. Прикрыта блюдечком выставленная для него чашка с кефиром, в хлебнице, под бумажной салфеткой — два овсяных печенья. Правда, запах стеарина на кухне еще ощущается. Тем не менее, он с некоторым удивлением взирает на грузную, мыльного зеленоватого цвета свечу, в лунке которой — прочерк обгоревшего фитилька. Это еще тут зачем? Неужели нельзя было убрать?

Впрочем, какое это имеет значение?

Течет по стеклам вода.

Висят на другой стороне двора тусклые освещенные окна.

Настроение у него приподнятое.

И когда он ложится спать и уже начинает привычно проваливаться в дремоту, он тоже, будто сладкое эхо, чувствует, что все будет в порядке. Завтра он утренней электричкой уедет в Выборг, там дождется Митяя, развернет экспозицию в залах, которые осматривал в позапрошлый четверг, затем встретится с Геллером, представляющим “Медико”, оформит с ним договор, добьется, чтоб сразу же были перечислены соответствующие платежи, подтянется Лорхен, съездят с ней на пароме в Хельсинки, побродят по городу, глянут, наверное, на “Рыцарский дом”. А потом он вернется и вместе с Гришей Писляном повезет выставку в Ригу.

Именно так все и будет. У него нет никаких сомнений. Он засыпает, и беспокойство от запаха стеарина рассеивается окончательно. Ведь все действительно хорошо. Жизнь продолжается. Темная изнанка ее уходит на дно. Вряд ли она когда-нибудь еще раз всплывет. С чего ей всплывать?

В квартире — умиротворяющее безмолвие. Сонная теплота, обморочная легкость дыхания. За окнами, точно продолжение сна, — взвесь мокрого холода, сгущающегося в морось. Она окутывает собою весь мир. Пустынны улицы, распластаны по асфальту жилистые дряблые листья. Нигде ни души. Только одинокий прохожий бредет вдоль тротуара. Ступает в лужи. Держит ладони в карманах складчатого плаща.

Он будто заворожен дождем.

И если присмотреться, то можно увидеть, что глаза у него — закрыты…

Вид с холма

1

В последнее время приобрели необыкновенную популярность книги, написанные в жанре альтернативной истории. Сюжет их построен по принципу “что было бы, если?..”. Что было бы, если бы Германия выиграла Вторую мировую войну? Что было бы, если бы Наполеон победил в битве при Ватерлоо? Каким стал бы мир в случае военного столкновения США и СССР?.. Большинство этих книг не выдерживает никакой критики. Созданные на ремесленном уровне, они лишь удовлетворяют внезапный коммерческий спрос. Однако встречаются тут и несомненные достижения, показывающие, что даже искусственный жанр не может служить препятствием для таланта. Серьезный читатель мог бы обратить внимание на роман “Павана”, принадлежащий перу Кита Робертса, где “Непобедимая Армада”, высланная к берегам Англии Филиппом II, все-таки сокрушает своего грозного конкурента, в результате католический мир сохраняет владычество над Европой, или на “Человека в высоком замке” Филиппа Дика: Япония оккупирует Соединенные Штаты, формируя удивительный сплав западной и восточной культур. А если обратиться к современной российской литературе, то здесь внимание привлекают “Иное небо” Андрея Лазарчука и многотомная эпопея “Времена негодяев”, которую с необыкновенным упорством пишет Эдуард Геворкян. В первом романе немцы выигрывают военную кампанию на Востоке, образуется Третий рейх в составе Германии и России, а во втором, являющемся пока тетралогией, та же Россия, пережив катастрофу, возрождается через магическое Средневековье.

Чем вызван этот неожиданный интерес к “теневым реальностям”? Чем вызвана тяга к неосуществленным, сугубо условным версиям исторического бытия? Возможно, наш мир стал слишком спокойным? Возможно, нам требуются экзотические приправы, чтобы ощутить на губах вкус жизни? Быть может, прав был Фаддей Булгарин: “Приятно, знаешь ли, братец, сидеть у камина и читать о чужих несчастьях”? А может быть, дело обстоит еще хуже. Заколебались какие-то мировые струны, свидетельствующие о потрясениях? Что-то подобное уже сквозит из будущего. И появление “альтернативок” — лишь первый признак того, что существующая реальность не слишком устойчива.

Так или иначе, но книга “Анклав Россия”, выпущенная недавно петербургским издательством “Мидгард”, заметно выделяется даже в этом потоке. И прежде всего — своеобразным конструированием реальности. Если в стандартных альтернативных историях авторы обычно не затрудняют себя излишком воображения: всегда можно с точностью указать некую отправную точку, некий фантастический поворот, некий момент, откуда события начали развиваться иначе (смерть Цезаря во младенчестве, победа гуннов в сражении на Каталаунских полях, успех восстания декабристов в России), по крайней мере понятно, почему история двинулась по другому пути, то здесь такой точки назвать нельзя. Реальность романа вырастает из нашего прошлого совершенно естественно. То есть, конечно, после определенных усилий, которые, кстати, еще требуется предпринять, из мелких деталей, разбросанных по многослойному тексту то здесь, то там, можно в конце концов догадаться, что в “мире автора” несколько раньше сместили с поста премьера Егора Гайдара. Зачинатель российских реформ продержался в правительстве не два года, как это было у нас, а лишь несколько месяцев, практически ничего не успев сделать. Взамен ему под давлением коммунистов, составлявших тогда парламентское большинство, пришел некий В. Челобитьев, ранее занимавший должность министра топлива и энергетики. Реформы в экономике затормозились, начался новый застой, приведший к негативным последствиям. Во всяком случае, так можно понять по прочтении книги.

И тем не менее доверия это не вызывает. Ведь даже согласно авторской версии, большая часть “молодых реформаторов” осталась при власти. Они сохранили свои посты, свое государственное влияние и продолжили, если судить по роману, ту же экономическую политику. Точка, таким образом, оказывается эфемерной. Дело тут, вероятно, вообще не в конкретной “точке”. Сознательно или интуитивно, но автор описал гораздо более любопытный процесс: история “там” шла точно так же, отличаясь от “нашей” лишь некоторыми второстепенными характеристиками. Влияние оказала вся сумма исторических “доворотов”, весь комплекс сдвигов, каждый из которых ничтожен сам по себе, но вместе, будучи сложены, они переключили развитие на другие рельсы. Известный тезис: дьявол всегда прячется в мелочах.

Впрочем, к этому мы еще вернемся, а пока посмотрим, чем, собственно, отличается “авторский мир” от нашего?

Картина предстает, прямо скажем, нерадостная. Вместо реформ, которые, по идее, должны были вывести Советский Союз из застоя, произошло великое ограбление государства. В результате “приватизации”, осуществленной группой приближенных к президенту персон, вся огромная собственность, накопленная за советский период, все индустриальные ресурсы страны, все ее недра, все ее интеллектуальные достижения оказались присвоенными узким слоем элиты, так называемыми новыми русскими. Внезапно появившиеся миллионеры осуществляют спекулятивные операции, переводя после этого деньги на Запад, покупают себе особняки в Испании, поместья во Франции, океанские яхты, целые футбольные клубы. Показная роскошь их жизни бьет в глаза. При этом подавляющее большинство россиян пребывает на уровне, который нельзя назвать иначе как нищетой. Зарплаты у них мизерные, перспектив — никаких. Экономика страны в полном упадке. Фактически она держится только на деньгах от продаваемого за рубеж сырья. Россия во мгновение ока стала третьеразрядной державой. Бывшие республики СССР к ней враждебны. Бывшие “страны социализма” одна за другой вступают в НАТО. Россия внезапно оказывается в изоляции, прорвать которую невозможно никакими усилиями.

Однако опасней всего — демографический кризис. С одной стороны, идет непрерывная эмиграция русских специалистов на Запад, поскольку в России для них места нет, с другой — наблюдается спад рождаемости, вызванный нищетой. Россияне просто боятся иметь детей. Население страны сокращается ежегодно примерно на миллион человек. Запустевают громадные территории. Это, естественно, влечет за собой отчетливый геополитический сдвиг. В регионы Южной Сибири непрерывно просачиваются китайцы. В Поволжье отмечается такое же неуклонное продвижение мусульман. А на Дальнем Востоке, связь которого с европейским центром России ослаблена, все сильнее чувствуются американские и японские капиталы. Ясно, что страна в таком положении обречена. Она распадется уже в ближайшее десятилетие.

Автор не скупится на краски, нагнетая зловещую атмосферу. Тут и прямые, без демократии, назначения губернаторов, свидетельствующие о диктаторских намерениях президента, и рост фашистских организаций, совершающих убийства на национальной почве, и непрерывные террористические акты, осуществляемые чеченскими боевиками. Не исполняются никакие законы. Правящие элиты России охвачены лихорадкой обогащения. Чудовищная коррупция пронизывает все уровни власти.

Особенно разыгрывается фантазия автора при обращении к конкретным политическим катаклизмам. Чего стоят, например, введенные им в сюжет так называемые октябрьские события 1993 года, когда Верховный Совет, предшествовавший подлинному парламенту, взбудораженный коммунистической оппозицией, на короткое время консолидировавшей свои ряды, обвинил Президента России в нарушении Конституции и объявил о смещении его со всех занимаемых должностей. Присягу в срочном порядке принял вице-президент Александр Лецкой, после чего колонны боевиков, вооруженных автоматами и железными прутьями, двинулись на штурм телебашни в Останкино. В ответ по приказу действующего президента, который, напомним, является одновременно и Верховным главнокомандующим, на улицы Москвы вышли танки и с Васильевской набережной прямой наводкой расстреляли здание, где заседал Верховный Совет. Так было покончено с коммунистическим прошлым.

Что тут можно сказать? Конечно, если принять в качестве допущения весь ход событий, предлагаемый автором, то приходится соглашаться и с таким их возможным развитием. Тем более что написан данный эпизод темпераментно, на едином дыхании, со множеством колоритных деталей. Неискушенный читатель проглотит его не разжевывая. А вот у читателя искушенного немедленно возникает недоумение. Как это восстал Верховный Совет? А Конституция, а законы, которые он сам же и принимал? Откуда у боевиков оружие, в частности автоматы? Куда смотрели милиция и ФСБ? И вообще, какой может быть, к черту, штурм телебашни, если в Москве достаточно спецчастей, чтобы прихлопнуть подобное действо за полчаса? Совершенно необязательно использовать для этого танки.

К данной проблеме мы еще обратимся. А пока лишь заметим, что в течение всех поворотов сюжета, в течение всех его прихотливых перипетий главный герой романа, а вместе с ним, вероятно, и автор, непрерывно мучается одной и той же загадкой. Как вообще могла возникнуть подобная ситуация? Почему надежды, вспыхнувшие в стране с началом демократических перемен, фатально не оправдались? Что привело к катастрофе, что было неправильно сделано? И, видимо, чувствуя слабость основного посыла, пытается убедить и читателя, и себя, что другого пути у нас в тот момент не было. Дескать, советская бюрократия настолько уже проросла во все сферы жизни, дескать, она до такой степени была лишена каких-либо нравственных тормозов, что использовала демократизацию общества исключительно в своих интересах. Тем более что держала в руках все управленческие рычаги. Фактически она обменяла власть на собственность, на богатство, которое представляет собой лишь превращенную форму власти. Тот, кто был хозяином жизни раньше, тот остался им и сейчас. Просто изменился способ хозяйствования.

В этом смысле характерен и сам главный герой. Автор, видимо, неслучайно выбрал на эту роль среднестатистического интеллигента. Такой герой позволяет, с одной стороны, задавать беспокоящие вопросы, а с другой — не удовлетворяться ответами, которые подсовывает ему жизнь.

Биография его представлена в романе не слишком подробно. Однако по отдельным деталям, даваемым большей частью ретроспективно, можно догадываться, что герой рождается где-то в начале шестидесятых годов, заканчивает школу, Московский университет, а потом несколько лет работает в одном из научно-исследовательских институтов. Делает диссертацию, составляющую тогда для многих предел мечтаний. В перестройку диссертация, естественно, отодвинута, герой вместе со всеми включается в яростные дискуссии и протесты: участвует в митингах, требует преобразований, в тревожные дни путча целые сутки проводит у стен Белого дома. Он не то чтобы готов отдать жизнь за свободу, но, по-видимому, отражая биографию автора, полон самых романтических ожиданий. Ожидания развеиваются вместе с началом реформ. Институт остается без финансирования, сотрудники — без зарплаты. Новая “демократическая” реальность оказывается безжалостной по отношению к прошлому. Романтики ей не нужны, ей требуются расчетливые прагматики. И вот тут в жизни героя происходит решительный поворот. Когда его положение становится по-настоящему безнадежным, когда он приходит в отчаяние и уже подумывает о том, чтобы по примеру некоторых коллег пополнить собою ряды мелких торговцев, один из его приятелей, ставший за эти годы редактором популярного еженедельника, предлагает ему написать статью о перспективах науки в “рыночном” мире. Статья неожиданно вызывает некоторый резонанс. Вероятно, герою удается выразить какие-то общие настроения. Платят же ему за эти восемь страничек столько, сколько он не получал в своем институте за последние три месяца. Герой немедленно пишет еще две статьи — их печатают. А затем — еще и еще, постепенно осваивая технику этого ремесла. У него обнаруживается способность, которая достаточно высоко ценится в данной среде: умение приподнять мелкий случай до захватывающей истории, умение развернуть фактически на пустом месте сюжет, как бы достраивающий действительность. Так, например, он пишет серию репортажей о крысах в московском метро, которые ныне превращаются в монстров, обладающих зачатками разума. Сейчас они властвуют в заброшенных темных туннелях, однако близок момент, когда неисчислимые полчища их поднимутся на поверхность. Или он пишет о громадных исторических циклах, заканчивающихся катастрофами. Гибель древних цивилизаций была отнюдь не случайной. Ныне мы как раз завершаем подобный цикл. Солнце человечества меркнет, часы бьют полночь. Техносоциальный Армагеддон уже вздымается на горизонте.

Где здесь вымысел, где — реальность? Где — забавы ума, где — подлинное предчувствие? Этого он, вероятно, не знает и сам. Статьи, однако, пользуются у читателей популярностью. К началу повествования главный герой — уже довольно известный, неплохо оплачиваемый журналист, уверенно чувствующий себя в мире прессы. Разумеется, он — не звезда первой величины. Настоящие деньги делают те, кто крутится на телевидении. Но герой и не жаждет приобщиться к новому символу веры. Он уже привык, приспособился, удовлетворен своим положением. Он ничего не хочет менять. Пусть все идет, как идет.

Его это вполне устраивает.

И вдруг — неожиданное, пугающее дрожание почвы.

2

Сюжет романа завязывается с того, что в баре Клуба московской прессы, куда герой по необходимости иногда заглядывает, чтобы в обстановке непринужденного трепа выяснить, нет ли каких-нибудь новостей, он, случайно подсаживаясь к одной из разогретых компаний, застает разговор о том, что журналистике за последние месяцы будто спилили зубы. Вроде бы и цензуры политической больше нет. Вроде бы и источники финансирования у крупных массмедийных концернов разные. Вроде бы и должно как-то обозначать себя столкновение интересов. Все-таки не при советской власти живем. А вот, гляди, за последнее время — ни одного по-настоящему острого материала. Ты можешь что-нибудь такое припомнить? Словно люди, которые формируют поток, сговорились сознательно приглушать информацию: изымать из нее наиболее драматические моменты, не затрагивать тем, могущих взбудоражить общественное сознание. Кто-то добавляет в ответ, что и некоторым ведущим обозревателям будто мозги промыли. Сегодня он один, завтра — уже другой. Сегодня — яростно отрицает, завтра — словно не помнит, против чего выступал. Называются некоторые имена. Тут же, как по заказу, появляется один из таких “промытых”: не обращая ни на кого внимания, пристраивается за столик в углу. Раньше бы сел вместе со всеми. Сосед героя острит: “Это — после визита к Большому Брату...” Имеется в виду книга Орвелла, известная, по-видимому, не только “у нас”, но и “у них”.

Вот такой сюжетный зачин. Может быть, это и осталось бы просто трепом, призрачным разговором, который, как дым, как хмель, рассеялся бы уже через пару часов, но иногда случаются в жизни такие мгновения: упало яблоко, прозвучало в тишине несколько нот, человек — встрепенулся, прислушался, обомлел… Нечто подобное происходит и с главным героем. Будто некая искра проскакивает у него в глубине, тревожно замыкая контакты. Он неожиданно чувствует, что разговоры эти не просто так, что скрывается за ними некая чертовщинка, некие тени, призраки, шепчущиеся на неведомом языке. Вдруг начинает тихо звенеть воздух. Короче, возвращаясь домой в неторопливом московском троллейбусе, стоя у светофора на перекрестке, срезая угол к своему переулку через бульвар, герой уже знает, что прикоснулся к чему-то значительному, обнаружил нечто такое, на что, видимо, стоит потратить время и силы. Его это вдохновляет. Он не догадывается еще, что есть в жизни тайны, к которым лучше не прикасаться, есть такие сферы нашего бытия, о коих лучше не подозревать. Даже не поворачиваться в ту сторону. Иначе исчезнут покой, сон, надежды…

Не будем подробно рассказывать о его первых шагах. Этому посвящены четыре последующие главы романа. Написаны они в жанре классического детектива и, надо признать, читаются с неослабевающим интересом. Это явная удача автора: сюжет ни на секунду не отпускает, атмосфера повествования непрерывно сгущается, напряжение возрастает до грозовой духоты.

Уже поиски в Интернете дают герою интересный материал. Выясняется, что данная тема активно обсуждается на различных непрофессиональных форумах. И хотя ничего существенного, по крайней мере с точки зрения журналиста, обнаружить не удается, у него, тем не менее, крепнет догадка, что это — не просто досужая болтовня. Где-то и в самом деле есть подземный огонь, тление, вселяющее испуг запахом гари. А когда герой, составив предварительный список, пытается переговорить с людьми, которые, по его мнению, могут прояснить данный вопрос, подозрения его усиливаются еще больше. Кстати, такой прием, характерный именно для классического детектива, — персонаж, ведущий расследование, встречается со множеством самых разных людей, — эффективен тем, что позволяет создать психологический срез общества. И автор романа этим приемом умело пользуется. Перед нами проходит целая галерея лиц, по которым нетрудно диагностировать состояние “того мира”. Чего стоит, например, образ некоего Федора Лодкина, депутата Государственной думы от патриотических сил, у которого в доме нет ни одной вещи отечественного производства. Или образ Конст. Пасаденского (так он подписывает свои статьи), борца за права человека, считающего, что всех врагов демократии надо расстреливать без суда и следствия.

Тем не менее список удается разделить на три категории. Во-первых, люди, которые ничего не знают и знать об этом ничего не хотят. Они занимаются только собственными делами и отторгают все, что может им помешать. Во-вторых, люди, которые, вероятно, слышали о чем-то таком, но, как и первую категорию, их это абсолютно не интересует. Они тоже предпочитают заниматься собственными делами. И наконец, категория третья, вычислить которую удается с большим трудом. Это люди, насколько можно судить, несомненно осведомленные, посвященные в суть, возможно, даже знающие о неких внутренних рычагах, но по каким-то причинам, скорее всего, в силу именно этого знания, предпочитающие держать язык за зубами. Одни с первых же минут разговора, едва поняв, о чем идет речь, под разными предлогами прерывают беседу, другие, несколько позже, когда у героя уже образуется соответствующий “ореол”, просто отказываются с ним встречаться, а кое-кто отчетливо намекает ему, что в это дело лучше не лезть. Не стоит, слишком рискованно. И это окончательно убеждает героя в реальности тайны.

Однако тут же становится очевидной и ограниченность его сил. Ведь несмотря на два месяца интенсивного поиска, кстати, отвлекающего героя от основных профессиональных занятий, несмотря на множество встреч, откровений, бесед он фактически не узнает ничего нового. Да, тайна действительно существует. Да, по-видимому, она относится к того рода тайнам, которые охраняются с особым тщанием. Однако совершенно неясно, в чем эта тайна заключена и почему даже разговоры о ней вызывают у всех причастных такое сильное отторжение. Герой точно стоит перед закрытой дверью. Саму дверь он видит и различает слабенькие полоски света, пробивающиеся из щелей. Но дверь на замке, пройти невозможно, у него нет ключа, чтобы ее отпереть.

И все-таки его усилия не пропадают даром. Тот “ореол”, который возникает вокруг него в процессе расследования, шепотки, слухи, сплетни, мгновенно разлетающиеся по Москве, начинают играть свою роль. Темнота, окутывающая тайну, слегка развеивается. Однажды утром, проверяя электронную почту, герой обнаруживает, что кто-то переслал ему внушительный набор документов. Причем, как выясняется позже, посланы они были из популярного интернет-кафе, анонимно, без обратного адреса, и потому отправителя их установить затруднительно.

Сами же документы весьма любопытны. Оказывается, кто-то уже проводил аналогичные поиски в прошлом году, но, в отличие от героя романа, сделал это более квалифицированно. Во всяком случае, версия, которая тут вырисовывается, хотя и выглядит фантастической, но позволяет перевести подозрения в нечто конкретное. Если выделить суть, то выглядит она так. Примерно полгода назад к журналисту К., пишущему независимые политические обзоры, явились ночью люди, представившиеся работниками спецслужб, объявили К., что он арестован, и, несмотря на решительные протесты, увезли его для допроса. То же самое произошло еще с несколькими обозревателями. Причем все подвергшиеся аресту отмечали ряд странных деталей. Во-первых, сотрудники органов, осуществлявшие задержание, были одеты в гимнастерки довоенного образца: даже знаки различий у них были в петлицах. Во-вторых, сажали задержанных в классический “воронок” — допотопного вида машину, как будто вынырнувшую из прошлого. И в-третьих, той же стилистике ретро соответствовал кабинет, куда их доставляли: на стене — портреты Сталина и Дзержинского, канцелярские стол и стулья — явно старомодного образца, лампа под абажуром — тоже как будто сошла с кинолент той эпохи. Задержанные словно проваливались на семь десятилетий назад. Характерно, что следователи, к которым подчиненные обращались со словами “товарищ”, предъявляли, невзирая на лица, одно и то же стандартное обвинение в антисоветской деятельности. При этом использовались такие клише как “враг народа”, “диверсии”, “участие в подрывной троцкистской контрреволюционной организации”, “шпионаж в пользу иностранного государства”. А когда задержанные пытались выразить возмущение подобными методами, к ним применялось то, что на юридическом языке называется “мерами физического воздействия”. Говоря проще, задержанных избивали, причем с жестокостью, от которой нынешняя эпоха уже отвыкла. Далее события развивались по двум сценариям. Либо человек продолжал упорствовать, например, требуя адвоката, и тогда он исчезал навсегда, вероятно, отправленный по этапу в один из тамошних лагерей (правда, об этом сценарии мы можем только догадываться), либо он подтверждал все предъявленные ему обвинения, называл сообщников по “контрреволюционной организации” (в основном, конечно, друзей и приятелей), давал развернутую характеристику их “подрывной деятельности”. В этом случае ему приказывали скрепить признания подписью и отправляли в камеру, находящуюся в том же здании. А затем происходило самое удивительное. Аресты производились ночью, как можно вычислить, опираясь, правда, на очень противоречивые данные, в промежутке где-то между двумя и тремя часами, допрос продолжался тоже около двух-трех часов, следовательно, в камеру задержанный попадал лишь под утро, и, как только проникали к нему первые лучи солнца, как только мрак заключения сменялся проблесками рассвета, вдруг оказывалось, что вместо камеры, которую фигурант, как правило, не мог описать, он пребывает в пустой квартире, никем, естественно, не охраняемой, в заброшенном здании, поставленном, вероятно, в очередь на ремонт. Задержанный в конце концов выкарабкивался оттуда и с большими или меньшими трудностями добирался до дома. И если бы не ссадины и кровоподтеки на теле, если бы не воспоминания членов семьи о том, как его уводили, все это можно было бы считать дурным сном. Кстати, по заявлениям некоторых потерпевших, сделанным, по-видимому, сгоряча, несколько раз предпринимались попытки установить места их заключения. Никаких результатов они не дали. Были действительно выявлены по приметам законсервированные дома, схожие помещения, где ничего подтверждающего показания, однако, не обнаружилось. Ни кабинетов, ни портретов на стенах, ни мебели, ни людей. Ничто не свидетельствовало об их тайном использовании. К тому же все рискнувшие подать заявление через какое-то время были взяты вторично. Что, разумеется, было знаком к молчанию для остальных.

Что же касается официальной стороны дела, то несмотря на настойчивость родственников и коллег, обращавшихся в самые высокие следственные инстанции, ни милиция, ни оперативный розыск исчезнувших найти не смогли. Не было никаких зацепок, никаких ниточек, обещавших перспективную разработку. Наличествовал лишь один странный факт. Жена журналиста Д., пропавшего данным образом еще в самом начале событий, месяца через три получила от него письмо, где большая часть текста была тщательно вымарана. В сохранившихся же строках Д. сообщал, что он жив, здоров, и просил прислать ему теплые вещи. Штемпель на конверте был смазан, в качестве обратного адреса стояли непонятные буквы и цифры. Посылка, которую жена все же рискнула отправить, через две недели вернулась с пометкой, что подобного адреса не существует. Этот след тоже вел в никуда.

К документам была приложена сопроводительная записка, где указывалось, что главный герой может распорядиться данным материалом по своему усмотрению: напечатать его в любом виде, под любой фамилией, в любом издании. Подписи, естественно, не было.

Вот в какую ситуацию он попадает. Положение непростое, трудно выбрать правильный путь. С одной стороны, имеется явно сенсационный материал: российские “эскадроны смерти”, которые уже несколько месяцев проводят акции устрашения. Можно представить, какой это вызовет общественный резонанс. А с другой стороны, нет убедительных доказательств. Слухи, домыслы, разговоры, все — из вторых-третьих рук. Настоящую публикацию с такой фактуры не сделаешь. Это ведь не про крыс-мутантов живописать. К тому же наработанное за последние годы чутье подсказывает ему, что копать дальше просто опасно. Это затаившийся динамит. Рвануть может так, что ничего не останется.

Герой пребывает в нерешительности. Надо ли ему ступать на минное поле? Следует ли дразнить демонов, которые, по-видимому, еще сохраняют свое могущество? Не лучше ли обойти темную жуть по краю? В конце концов, какое ему до этого дело?

Сомнения его столь сильны, что в течение двух недель после получения документов он никаких дальнейших шагов не предпринимает: бродит по вечерней Москве, болтает с приятелями, сидит допоздна в клубах, которые за последние годы расплодились в неимоверном количестве. Благо такая возможность у него есть. Ему заказали серию репортажей о ночной жизни столицы. Это, на наш взгляд, очень удачный сюжетный ход. Поскольку чем более герой знакомится с этой стороной жизни, чем глубже погружается он в ту причудливую атмосферу, о которой раньше, как и большинство нормальных людей, представления не имел, тем очевиднее для него становится удручающая патология современности. Ночной облик столицы с “голубыми”, “розовыми”, “феминными” и прочими заведениями, с умопомрачительными ценами в ресторанах, где бутылка вина за пятьсот-шестьсот долларов вовсе не редкость, с фишками, небрежно ссыпаемыми на сукно игорных столов, с полураздетыми кривляющимися девицами у микрофонов, со всевозможными шоу, где ряженые придурки брызжут скабрезностями, с яркой, как россыпи мухоморов, агрессивной рекламой, со скрежещущей музыкой, с трелями сотовых телефонов, вся эта навороченная среда, искусственная и реальная одновременно, гнусная слизь, ночные выделения, скапливающиеся в кишках мегаполиса, ничего, кроме отвращения, у него не вызывает. Разве за это они боролись, когда выступали против коммунистической тирании?

Особое же впечатление на него производит знакомство с одним из “хозяев жизни”, случившееся в заведении “Чичиков-клуб”. Название, как видим, весьма характерное. Принимая, по-видимому, главного героя за своего — а кого еще можно встретить в подобном торчке? — этот очумевший от возлияний “утюг”, между прочим, в поношенном свитере, в стертых джинсах — такой ныне у них, оказывается, “писк моды”, — почесывая крепкое ухо, оттопыривая губу, высказывается в том духе, что Россию давно пора разделить на несколько самостоятельных областей, каждую из которых отдать под управление цивилизованных стран: Америки, Европы, Китая, Японии. Вот тогда будет в этой стране порядок. А то, извини, брателло, только и думаешь, как бы успеть отсюда свалить. Нет уверенности в завтрашнем дне… И герой, тоже уже слегка очумевший, внезапно чувствует, что все это как-то связано между собой: мрачная тень, проступающая из документов, шепотки, разговоры, ночная сумасшедшая круговерть, “пузыри жизни”, трясущиеся на грани реальности. Есть между ними какой-то внутренний резонанс. Одно порождает другое.

И не меньшее впечатление на него производит беседа с главным редактором еженедельника, давним своим приятелем, которому герой после долгих сомнений все-таки передает документы. Во-первых, становится очевидным, что для того данная информация новостью не является: что-то подобное он уже где-то слышал. А во-вторых, что для героя полная неожиданность, главный вовсе не жаждет ввязываться в это дело. Позиция у него ясная и простая. Это, конечно, сенсация, динамит, новый “уотергейт”, уникальный шанс одним махом вырваться в первый ряд журналистики. Купоны потом можно будет стричь много лет. Однако, если посмотреть здраво: нам это надо? Что мы, сейчас плохо живем? Ты вон, по слухам, машину менять собрался, у меня — ты знаешь — на подходе квартира. Ну как все это посыплется?.. Зачем раскачивать лодку, спрашивает главный редактор. Подвиги хорошо совершать в двадцать лет, пока еще хватает энтузиазма. Пока в башке — гул, терять нечего. Когда сорок — это уже ни к чему. Что-то не тянет больше переворачивать мир. Знаешь, давай как-нибудь обойдемся без славы и подвигов…

Вот такое объяснение у них происходит. И, наверное, в другой ситуации, поостыв, герой без труда принял бы этот жизненный прагматизм. Ведь в действительности он никакой не герой. Он — обыкновенный рядовой человек, его тоже отнюдь не тянет на подвиги. Он, разумеется, тоже предпочел бы спокойную жизнь. Однако здесь присутствуют обстоятельства, вносящие в повествование неожиданные тона.

Автор очень своевременно вводит в сюжет любовную линию. Собственно, обнаруживает она себя уже в начале романа. Однако только сейчас, когда главный герой оказывается под прицелом, становится ясным, какое это имеет значение. Приятельница его — тоже из журналистики. Прихоть судьбы: познакомились на одном из презентационных мероприятий. Правда, в отличие от героя, пишущего как бы “для всех”, специализируется она на “глянце”, имеющем устойчивую целевую аудиторию. Зарабатывает поэтому почти вдвое больше, чем он. Затрагивает в основном вечную “дамскую тему”: знаменитые женщины, знаменитые жены, подруги, любовницы, пленницы времени, пленницы обстоятельств, вершительницы судеб, законодательницы моды, веяний, настроений. И так далее, и тому подобное. Вместе с тем, не чурается и прикладных, чисто домашних мотивов: как устроить, как приготовить, во что одеться, куда пойти, как привлечь, как успокоить, как удержать. Легкие, необременительные материалы, написанные в “доверительной интонации”. Сама она своими советами, конечно, не пользуется. Говорит об этом с иронией, но без обычного для журналистов цинизма: если кому-нибудь помогает, ну — ради бога.

Отношения у них столь же зыбкие, как и все вокруг. Их знакомство, назовем это так, продолжается уже больше года. Время, вроде бы, вполне достаточное для того, чтобы определиться. Тем не менее ни тот, ни другой решительного шага не делают. Давит груз прошлого. У него — скоропалительная женитьба, мучительная семья, развалившаяся буквально через несколько месяцев. У нее — такой же краткий период замужества, пертурбации, о которых она предпочитает не вспоминать. Негативный опыт имеется у обоих. Поэтому они не торопятся вновь нырнуть в этот омут. И вместе с тем друг без друга уже не могут.

В книге хорошо передан сопутствующий антураж: громадный город, обращенный не столько к стране, сколько ко всему миру, лавины транспорта, лихорадочная, обманчивая, изматывающая московская жизнь, гул событий, безумствующие огни соблазнов и среди этого — двое людей, которых тянет друг к другу. Для дальнейших событий здесь существенно то, что, наверное, отталкиваясь от предшествующих отношений, эти двое начинают друг друга идеализировать. Ждать несколько большего, чем каждый из них может дать. В обычной жизни это не слишком опасно, хотя тоже, как правило, порождает микроскопические трещинки отношений: трудно смириться с неоправдавшимися надеждами. В той же ситуации, которая складывается в романе, это придает действию решающий сюжетный толчок. Будучи посвященной в суть этой истории, героиня, что, разумеется, показательно, носящая имя Лара, реагирует на нее вполне однозначно. Она, конечно, ничего не советует герою повествования, ничего от него не требует, не пытается продвинуть его ни к какому пути, но совершенно ясно, что, преувеличивая его достоинства, ждет от него определенных поступков. Она видит его именно в таком свете. И чтобы не вызвать разочарования, он вынужден поступать именно так.

Тем более что герой и сам к этому склонен. Автор неслучайно с такой тщательностью выписывал ночную накипь столицы. Герою отвратительны все эти российские нувориши, вынырнувшие неизвестно откуда, все эти “хозяева жизни”, одуревшие от власти и денег, весь этот цирк, паноптикум, бестиарий — жрущий, пьющий, мычащий, совокупляющийся. Все, что образует сейчас тухлое пузырение времени. Ведь, в самом деле, не этого он хотел, когда бегал на митинги в перестройку, не этого ждал, стоя вместе с другими у стен Белого дома. Такие стояния, конечно, не проходят бесследно. Романтические мечтания оставляют в сердце долго не заживающий след. Герой не то чтобы чувствует свою ответственность за происходящее, но что-то такое подталкивает его изнутри. Какие-то сохранившиеся иллюзии. Какое-то эхо надежд, звучащее в душе до сих пор. Неужели все было напрасно? В общем, разбуженный дуновением прошлого, он делает опрометчивый шаг.

3

В координатах сюжета шаг этот вполне очевиден. Для апелляции к власти или к общественному сознанию герою романа нужны неопровержимые доказательства. Ему требуется ясное документальное подтверждение того факта, что некая сила (организация), что бы она собою ни представляла, пытается изменить политический облик страны, действуя при этом незаконными средствами. Очевидны и усилия, предпринимаемые героем. Во-первых, вместе с главным редактором еженедельника, который, преодолев колебания, тоже в конце концов загорается идеей подобного эксперимента, он изготавливает “информационную куклу”: серию репортажей, представляющую собой компиляцию тех резких материалов, которые уже пробуждали “призраков ночи”. Это, разумеется, плагиат. Но они не видят другого способа вызвать “огонь на себя”. А во-вторых, соответствующим образом подготавливается сцена эксперимента. Герой вовсе не хочет пройти по данному пути до конца. В его задачу это не входит. Будет достаточно, если “демоны” просто обнаружат себя. И потому устанавливаются скрытые видеокамеры: одна в прихожей, охватывающая прежде всего наружную дверь, другая — на площадке, перед квартирой, нацеленная на лестницу, а третью, это уже для вящей надежности, обязан иметь при себе сотрудник частного сыскного агентства, куда они обратились. Согласно договору, он должен непрерывно дежурить на улице и, зафиксировав как нейтральный свидетель приезд/отъезд, далее в случае необходимости следовать за похитителями. Правда, предполагается, что до этого не дойдет: помимо камер в квартире устанавливается тревожная сигнализация, дежурные из районного отделения, соответствующим образом проплаченные, обещают, что милицейская группа прибудет на место не позже чем через четыре минуты. Уж четыре минуты, полагает герой, он как-нибудь продержаться сумеет. То есть все предусмотрено. Никаких сбоев быть не должно.

Возникает атмосфера напряженного ожидания. Еще ничего не случилось, ничего не произошло, но какие-то вибрации в воздухе уже ощущаются. Все уже выглядит в каком-то ином свете. И когда вечером, перед публикацией первой статьи, они втроем (Лара как заинтересованное лицо при сем тоже присутствует) прежде чем разойтись, пьют кофе в опустевшей редакции, героя вдруг пронизывает странный озноб. Ему кажется, что это, быть может, в последний раз. Что-то такое они стронули в тайном механизме существования. Мир куда-то смещается, прежним он уже никогда не будет. И озноб этот еще больше усиливается, когда герой провожает Лару до дому. Живут они друг от друга сравнительно недалеко, и пока идут от метро до бульвара, мелкими лютиковыми огнями скатывающегося к площади, пока пересекают его, пока бредут вдоль улочки, развесившей в зданиях по сторонам теплый свет, у героя снова мелькает мысль, что, пожалуй, он напрасно ввязался в эту историю. Ничего хорошего она ему не сулит. Лучше бы все оставить как есть.

Чувство это настолько острое, что он непроизвольно вздыхает, и Лара — тоже, видимо, нервничая — стискивает ему пальцы:

— Не переживай... Все будет в порядке…

— Я не переживаю…

— И хорошо. Завтра я тебе позвоню…

На прощание они целуются. А затем Лара выскальзывает из его рук и бежит к парадной. Он ждет, что она обернется, но она почему-то не оборачивается. Дверь захлопывается. Доносится гудение лифта.

На четвертом этаже горят ее окна.

Герой еще не знает, что видит ее в последний раз…

4

Все, разумеется, происходит не так, как планировалось. Вопреки всем расчетам, всем ожиданиям “демоны” являются за ним уже в эту ночь. Видимо, “кукла”, которую он подготовил, здесь ни при чем. Сам его предварительный поиск по данной теме, беседы с людьми, сбор информации задел какие-то струны. Спусковой крючок соскочил. Таинственный механизм пришел в действие. Около трех часов ночи герой, только что задремавший в кресле, слышит требовательный стук в дверь. В последний раз проносится у него в голове, что, может быть, лучше не открывать. Может быть — затаиться, прикинуться, что его нет дома. Или даже — дернуть окно, высунуться, пренебрегая условностями, воззвать о помощи. Однако уже поздно. Рубеж прежней жизни пересечен, жребий брошен, музыка смерти выпевает первые ноты. Герой даже не успевает подойти к двери. Старенький замок, который он уже не раз собирался сменить, не выдерживает и слетает. В квартиру вваливаются трое людей.

— Гражданин такой-то?..

— Да…

— Проедемте с нами!..

У героя дико, будто в припадке, прыгает сердце. В глубине души, в тайниках сознания он все же не верил, что это возможно. Сколько бы разоблачительных документов ему ни прислали, сколько бы показаний, свидетельств ему ни пришлось бы прочесть. И вот теперь это невозможное начинает овеществляться. Он замечает, что на вошедших действительно — гимнастерки довоенного образца, перетянутые портупеями, какие уже давно вышли из употребления, что они — в сапогах, отливающих бутылочной чернотой, а у старшего вместо погон — лычки с непонятными знаками отличия.

Впрочем, все это он восстанавливает в памяти позже. А в тот момент, как и большинство людей, пребывавших в подобном положении до него, он перестает что-либо соображать, пятится от “демонов”, вынырнувших из тьмы, лепечет что-то жалкое и беспомощное. Что-то вроде: какое вы имеете право?..

Никто его, конечно, не слушает. Двое вошедших сноровисто заламывают ему руки, протаскивают на площадку, по лестнице, так что ноги у него бегут сами собой. Все это — энергично, не задерживаясь, не останавливаясь. Герой опомниться не успевает, как оказывается на улице. Ругань, толчок, за ним с лязгом, с ужасным скрежетом захлопывается железная дверь. Он лишь краем глаза успевает заметить, что машина, ждущая у парадной, тоже старого образца: тускло-черный фургон, “воронок”, какие он видел в кино. Внутри — тусклая лампочка, забранная решеткой, цинк обивки, две деревянные скамьи по бортам. “Воронок” тут же трогается. Обещанной помощи нет. Позже, когда это уже не будет иметь значения, выяснится, что сигнализация, поставленная в квартире, не сработала: милиция и не думала выезжать, сотрудник частной охраны “воронок” проглядел, во всяком случае, клялся, что никакие машины к парадной не подъезжали, а видеокамеры, хоть и были в исправности, но зафиксировали лишь перемещения неясных теней: не разобрать ни лиц, ни фигур. Идентифицировать что-либо по этим записям было нельзя. В общем, герой оказывается в ловушке, которую сам же себе и устроил.

Ему это становится окончательно ясно, когда минут через пять “воронок” куда-то сворачивает, тормозит, снова лязгает дверь: Выходи!.. — и его тем же способом, заломив руки за спину, протаскивают по обшарпанному коридору. Обстановка в кабинете говорит сама за себя: наглухо зашторенное окно, стол с чернильным прибором, видимо, привинченным к основанию, по краям — две лампы, так чтобы свет от них бил прямо в лицо, на стене, в строгой раме — портрет основателя ВЧК. Все — как изложено в присланных ему документах. Последние сомнения рассеиваются через пару секунд. Старший в группе, звание которого остается загадкой, бросает фуражку (она, мелькнув окантовкой, исчезает во тьме) и, не присаживаясь, подавшись вперед, суровым голосом требует, чтобы герой, ничего не утаивая, рассказал о своей антисоветской деятельности.

— Запираться бессмысленно!.. Нам все известно!.. — Вдруг бухает кулаком по столу. — Молчишь, сволочь?!.

И далее начинаются, может быть, самые тяжелые страницы романа. Если бы герой попал в этот водоворот, скажем, через несколько дней, или если бы сейчас у него было хоть десять-двадцать минут, чтобы собраться с силами, отдышаться, внутренне подготовиться к тому, что ему предстоит, он, вероятно, вел бы себя совершенно иначе. Однако нет у него ни дней, ни минут. Пылают лампы. Громыхает по кабинету нечеловеческий голос. Едва герой начинает бормотать что-то несвязное, как на него сбоку обрушивается беспощадный удар. Бьют кулаком прямо в ухо. А когда героя поднимают с пола и снова водружают на стул, еще один страшный удар обрушивается с другой стороны. Потом — еще и еще… Всякий раз, когда он пытается что-либо объяснить, его бьют то справа, то слева.

Сколько это продолжается, понять невозможно. Герой мгновенно теряет всякое представление о ходе времени. Он видит только палящий свет, все более нестерпимый, слышит гул, как будто лупят палкой в тупой чугун, чувствует вспыхивающую в голове боль, которая опрокидывает его со стула на пол. Он уже ничего не соображает. Не осознает — где он и что. Жаждет лишь одного — чтобы это немедленно прекратилось. Все человеческое в нем сразу сминается, и, чтобы вырваться из мучений хоть на пару минут, он, точно в бреду, начинает называть имена и фамилии. Причем смятение, в котором он пребывает, не оставляет ему шансов придумать что-нибудь правдоподобное. Он просто не успевает сосредоточиться. И потому — это имена и фамилии реальных людей. Он называет журналистов, с которыми когда-либо имел дело, естественно — главного редактора еженедельника и всю редколлегию, выкапывает из памяти каких-то давних своих приятелей, пристегивает сюда тех, кого вообще никогда не видел. Ему даже не приходится сочинять никаких подробностей. Следователь, видимо, поднаторевший в такого рода делах, сам подсказывает ему необходимые сведения: встречи, где обсуждались действия, направленные на подрыв конституционного строя, мнения и высказывания, свидетельствующие о критике проводимых в стране реформ, явки и обстоятельства, при которых он получал деньги от зарубежных спецслужб. Все — очень убедительно, с числами, с конкретными суммами. Герою остается лишь подтверждать, что — да, все было именно так. Неуклонно, как тень, просачивающаяся из сна, возникают контуры грандиозного заговора против России. Финансируется он, с одной стороны, Европой, с другой — Соединенными Штатами и имеет целью территориальное расчленение Российского государства. Этакая любопытная метаморфоза, показывающая, по мысли автора, как прошлое смыкается с настоящим.

Нельзя сказать, что герой не пробует разорвать эту душную паутину. Время от времени он пытается возражать против наиболее одиозных формулировок: что-то такое мычит, корежится, мелко трясет руками. В какой-то момент, собравшись с силами, даже вполне осмысленно заявляет, что это — полная чушь. Ни один здравомыслящий человек в нее не поверит. Заканчивается это каждый раз одинаково. Кто-либо из охранников бьет его кулаком сбоку. Вспыхивают звезды боли, мир опрокидывается. Поднятый с пола герой немедленно подтверждает все, что только что отрицал. Впрочем, он не так уж и протестует. Та же слабость, тот же испуг, что смяли его уже в начале допроса, теперь подсказывают спасительное оправдание. Внятный голос шепчет откуда-то из глубины, что пусть кошмар превратился в реальность, но это не навсегда. Ночь когда-нибудь завершится, стрелки часов не останавливаются ни на мгновение, с рассветом, как он помнит из документов, тени уйдут туда, откуда пришли. В его распоряжении будет практически целый день. Он успеет предостеречь людей, спасти, принять меры. Единственное: время в этой реальности тянется слишком медленно. Если его сейчас увезут, то — все, обратной дороги не будет. Это он в каком-то наитии понимает. И потому, когда в допросе образуется тревожная пауза, когда следователь, в общем уже удовлетворенный, требует назвать еще одно имя, герой, исключительно чтобы выиграть несколько драгоценных минут, упоминает Лару.

Ситуация вновь сходна со знаменитым романом Орвелла. Там персонаж, попав в застенки Министерства Любви, чтобы избежать ужаса, который его ожидает, тоже выдавливает из себя имя любимой девушки. Это — мгновения смерти, отчаяние животного, вынужденного, чтобы освободиться от зубьев капкана, отгрызть себе лапу.

Здесь — психологическая кульминация книги. Сразу же после этого следователь прерывает допрос, обещая, правда, многозначительным тоном, что они к этой теме еще вернутся. А пока герою предоставляется возможность подумать. Его подхватывают под мышки и грубо, как куль, оттаскивают в соседнюю комнату. Света там, естественно, нет. Низкое окно, как угадывается во тьме, заколочено обрезками досок. Разглядеть ничего нельзя. Герой устраивается в углу на паркете. Он весь дрожит, дышит со всхлипами, и проходит, по-видимому, достаточно много времени, прежде чем он замечает, что дверь в камеру — кстати, обычная, деревянная — оказывается, не заперта, между ней и деревянным же косяком различается широкая щель. Чуть ли не на четвереньках он добирается до нее, осторожно выглядывает, каждую секунду ожидая оклика или удара, видит неподалеку другую дверь и полоску мутного света, пробивающегося из-под обивки. Две секунды, четыре шага по коридору — распахивается перед ним площадка, заваленная строительным мусором. Ограничивает ее дощатый забор, подпертый брусьями. Впрочем, тут же — разведенные сантиметров на тридцать решетчатые створки ворот. Герой, обдираясь, протискивается сквозь них и с тупым изумлением — ни на что другое он сейчас не способен — обозревает обычную московскую улицу, еще полную дремы, серые пятиэтажки, потрескавшийся старый асфальт, тусклый аквариум гастронома на другой стороне. Сворачивает с перекрестка легковая машина, мигает фарами, раздраженно гудит, поскольку герой, оказывается, стоит прямо на мостовой…

Далее события нарастают с угрожающей быстротой. Все, разумеется, складывается иначе, нежели нашептывал внутренний голос. Уже в первые же часы своего пребывания в нормальном мире герой обнаруживает, что главный редактор еженедельника, с которым они вместе подготовили данный “эксперимент”, больше не желает ничего слышать об этом. Не было у них никакого “эксперимента”. Не было ни беседы о нем, ни каких-либо договоренностей. Более того, редактор категорически требует, чтобы герой в дальнейшем ему ни в коем случае не звонил, не пытался встретиться, что-нибудь объяснить. Вообще — из еженедельника он с сегодняшнего числа уволен. На вахту уже отдан приказ: не пропускать ни под каким видом. На этом их общение прерывается. Все последующие попытки героя оказываются безуспешными. Редактор отключается сразу, как только слышит в трубке его голос.

Хуже, однако, другое. В те же первые часы возвращения героя к обыденной жизни, которая, кстати, кажется ему теперь слегка нереальной, выясняется, что исчезла Лара. К ее домашнему телефону никто не подходит, сотовый с механическим безразличием отвечает, что “абонент в данный момент недоступен”, а в квартире, куда герой тут же наведывается, он слышит сквозь дверь долгие звонки в пустоту. У себя на работе она тоже не появляется, а когда герой осторожно, чтоб напрасно не волновать, связывается с ее родителями, ему отвечают, что Ларочка действительно куда-то пропала. Закрутилась, наверное. Вы же знаете, как она бегает…

Это удар потрясающей силы. Все надежды героя на то, что, вернувшись, он спасет ситуацию, оказываются призрачными. Спасти ничего нельзя. То, что сделано по слабости, по малодушию, исправлению не подлежит. Оправданий не будет. Кошмар, проникший в реальность, уже никогда не развеется.

Начинаются беспорядочные метания. Сначала герой обращается к политикам, к депутатам, с которыми по роду своей деятельности имеет контакт, затем — к журналистам, чьи имена — теперь он себя в этом винит — назвал на допросе. Перед нами опять проходит целая галерея портретов, нарисованных хоть и мельком, но от того не менее выразительных. Результаты оказываются для героя самыми неутешительными. Одни собеседники просто не верят ему, полагая, что происходит раскрут дешевой сенсации. Другие принимают за сумасшедшего, каких возле власти и средств массовой информации бродит неисчислимое множество. Третьи вдруг замыкаются и разговор обрывают. Вероятно, они слишком хорошо понимают, о чем идет речь. Однако в большинстве случаев герой сталкивается с вежливым равнодушием. Его терпеливо выслушивают, поддакивают, кивают, обещают “немедленно разобраться”, “поднять вопрос”, “потребовать соответствующих объяснений”, но сразу чувствуется, что это просто сотрясение воздуха. Собеседника данная тема не интересует. Он забудет о ней, как только они расстанутся.

Разумеется, автор слегка утрирует созданный им мир. Жутковатая тень, просачивающаяся из прошлого, ложится в какой-то мере на всех. Она может дотянуться до каждого, кто вольно или невольно переступает невидимую черту. И все-таки определенная художественная правота в этом есть. Если уж мы принимаем основное сюжетное допущение, введенное автором, то есть то, что развитие постсоветского общества могло пойти именно этим путем, то мы просто вынуждены согласиться и с теми социальными особенностями, которые оно обретает: с предельной, “атомарной” его разобщенностью, где каждый за себя и никто за других, с тотальными неверием ни во что, поскольку дискредитированы буквально все высокие смыслы, с ярко выраженным стремлением жить “здесь и сейчас”, а что дальше — это уже не моя забота. Не слишком понятно, как подобное общество вообще может существовать, но, повторяем, в рамках авторских координат оно вполне убедительно. Оно имеет собственную логику бытия, и эта логика проступает в действиях всех персонажей. Даже те, кто подозревает о существовании “тени”, даже те, кто с ней непосредственно сталкивался, кто в ней побывал, не считают нужным что-либо предпринимать. В лучшем случае герою объясняют, что сейчас это несвоевременно: ситуация в стране и так неустойчива, все может пойти вразнос, лучше пока не делать резких движений.

Бесполезным оказывается и его обращение в компетентные органы. То есть заявление об исчезновении гражданки такой-то у него, разумеется, принимают, расспрашивают об обстоятельствах дела, дают заверения, что все необходимые меры будут предприняты. Однако герой понимает, что это тоже — сотрясение воздуха. Если ежегодно в России пропадают без вести семьдесят тысяч граждан, и никаких следов исчезнувших обнаружить не удается, то каковы шансы найти отдельного человека? Герою даже приходит в голову мысль (между прочим, весьма перспективная, но, к сожалению, автором только намеченная), что, может быть, он ломится в открытую дверь: и милиция, и тем более ФСБ прекрасно знают о существовании “тени”, ни документы его, ни свидетельства для них новостью не являются. Более того, возможно, уже налажено сотрудничество между ними: “тень” является естественным продолжением деятельности российских спецслужб. В самом деле, так ли уж они различаются?

Трое суток проводит герой в своем прежнем мире. Трое суток, мучаясь, как безумный, он пытается найти выход из создавшейся ситуации. В конце концов ему уже нет никакого дела до “тени”. Если никто не хочет ее замечать, то и он не обязан в одиночку противостоять мраку прошлого. Он тоже вполне способен жить “здесь и сейчас”: закрыть глаза, все забыть, ни на что не обращать внимания. Как-нибудь оно действительно утрясется. И только одно лишает его покоя. В бессонной своей тревоге — а все трое суток по возвращении герой не смыкает глаз, — когда чернеет московский воздух и гул мегаполиса спадает до шорохов, когда распахивается тишина и проступает желчь ламп, зажженных по всей квартире, когда становится непереносимым молчание, герой вдруг начинает слышать невнятный голос. Звучит он прямо в сознании. Ни одного слова не разобрать, но герой абсолютно уверен, что шепчет Лара. Ему никуда не деться от этого. Каждые полчаса он, будто помешанный, набирает знакомый номер и, прикрывая глаза, мысленно провожает звонки, уходящие в никуда. Может быть, даже — в те давние, полузабытые годы. Никто, естественно, не отзывается, и он вновь слышит голос, и вновь — ни единого слова не разобрать.

Его это приводит в отчаяние. Если бы только можно было как-нибудь все исправить! Если бы можно было вернуться назад и отменить тот злосчастный “эксперимент”! Зачем он, в конце концов, был нужен?

Но никогда ничего не исправить. И никогда ничего уже нельзя изменить. Можно лишь слегка искупить содеянное, выплатив за оплошность самую высокую цену. И на исходе третьего дня герой совершает единственное, что ему остается. Он собирает все имеющиеся у него материалы по данной теме, включает в них подробное, протокольное описание собственного инцидента, подписывает своим именем, снабжает адресными данными, телефоном и рассылает в российские и зарубежные средства массовой информации.

И когда он нажимает кнопку рассыла, ему кажется, будто он вылезает на бруствер и выпрямляется во весь рост.

Теперь он — в прицеле тысячи глаз.

Лару он, конечно, там не найдет, но по крайней мере не оставит одну.

Нет, он ее не оставит.

А потом он выключает компьютер и начинает ждать, когда снова постучат в дверь.

5

И вот теперь обратимся к главному. Чтобы роман подобного рода мог быть адекватно воспринят читателями, чтобы возник смысловой резонанс, на который автор явно рассчитывал, повествованию необходима предельная литературная достоверность. Причем уровень ее, на наш взгляд, должен быть даже выше, чем в уже упомянутых “Ином небе”, “Паване” или “Временах негодяев”. Разница между данными произведениями очевидна. Там авторы представляют заведомо вымышленные миры: миры-условности, миры-фантомы, всплывшие из небытия в результате исторической катастрофы. То есть допуск невероятного обуславливается принципиальным разрывом с реальностью. А здесь никакого разрыва не происходит. Мир “Анклава” вырастает из нашей действительности самым естественным образом. Он изначально, онтологически сопряжен с нашим недавним прошлым, и потому бытийная фактура его должна быть особенно убедительна.

Между тем, как раз с этим у автора не все в порядке. Мир, созданный им, недостоверен в самих своих основах. И дело тут, конечно, не в том, что с уходом “главного реформатора” преобразование российского общества двинулось по иному пути. В качестве фантастической тезы, в качестве “точки ветвления” это вполне приемлемо. Однако, как бы ни старался автор уверить нас, что в результате возникнет совершенно иная реальность, как бы ни оснащал он ее впечатляющими изобразительными деталями, сколь бы ни был он изощрен в придумывании логических схем, неправдоподобность многих фундаментальных координат заметна невооруженным глазом.

Конечно, наш мир тоже далек от совершенства. У нас тоже хватает проблем, над которыми ломают головы и политики, и международные организации. Достаточно вспомнить хотя бы конфликт в Югославии, чуть было не приведший эту страну к гражданской войне, или последовавший сразу же вслед за ним чрезвычайно острый этнический кризис в Косово. Ведь погасить его удалось буквально в последний момент. И, кстати, не в последнюю очередь — благодаря посредничеству России. Или вспомним попытку экстремистов атаковать здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Или ядерную программу Ирака, из-за которой чуть было не началась интервенция войск НАТО в эту страну. Так что трудностей и в нашем мире достаточно, и, конечно, не все из них удается преодолеть без потерь. И все же таких явных нелепостей, как описывает автор романа, такого абсурда, переходящего в полный идиотизм, что-то не наблюдается. Ведь как бы ни относиться к нынешней политике западных стран, где, как и в любой политике, несомненно, присутствуют элементы прагматического лицемерия, невозможно представить себе, чтобы вопреки всем публичным заверениям, данным во времена перестройки, вопреки всем обещаниям и широковещательным декларациям, которые слышал весь мир, блок НАТО, тем не менее, начал бы расширение на Восток — чтобы в него были приняты не только Болгария, Чехия, Венгрия, Польша, но и страны Балтии, непосредственно граничащие с Россией. Ведь поступить таким образом означало бы продемонстрировать откровенное вероломство, подорвать к себе доверие на долгие годы, если не на десятилетия. И также невозможно представить себе, какие бы аргументы автор романа ни приводил, чтобы Соединенные Штаты, пусть даже страдающие после распада СССР комплексом имперского превосходства, осмелились бы бомбить Югославию — европейскую, вполне цивилизованную страну, да еще в нарушение Устава ООН. Ясно, что мировое сообщество этого не потерпело бы. Или чтобы Объединяющаяся Европа, выражаясь высоким слогом, цитадель просвещения, гуманизма и демократии, больше всех, кстати, беспокоящаяся о смягчении международных нравов, спокойно взирала бы на геноцид, который, по мысли автора, осуществляют в отношении русских новые прибалтийские государства. Мы уже не говорим о том, что подобных действий не допустила бы и Россия. Здесь, в полном соответствии с международным законодательством, были бы оправданы самые жесткие меры.

Не лучше обстоит дело и с картиной внутренней жизни. Ни при каких фантастических допущениях невозможно представить себе то откровенное, тотальное ограбление государства, которое предлагает нам автор. В конце концов мы не в Средневековье живем. Ни один народ в мире не потерпел бы, чтобы все богатства страны, все ее нефтяные и газовые ресурсы, все ее полезные ископаемые, имеющие национальный статус, все ее производственные и социальные фонды, созданные за предшествующие десятилетия общим трудом, присвоила бы группа людей, так называемых “олигархов”, использующая их исключительно для личного обогащения. Чтобы у одних было все, а у других — ничего. Чтобы одни захлебывались от роскоши, а другие не представляли бы, как просуществовать завтрашний день. Сколько бы подобная ситуация сохранялась?..

Никто не потерпел бы и так называемого “дефолта”, вторичного ограбления граждан России, зачем-то измышленного автором книги. Это когда в результате крушения спекулятивной пирамиды по государственным обязательствам все накопления россиян вновь обесценились. Как в это поверить? Неужели автор и в самом деле считает, что такие кульбиты у нас могли бы пройти? Между прочим, когда в Аргентине, тоже осуществлявшей в те годы масштабные экономические преобразования, правительство “реформаторов” попыталось произвести нечто подобное, народ вышел на улицы и через сутки обанкротившиеся политиканы были выметены из всех властных структур. Многие потом попали под суд. Армия и полиция, на которых они рассчитывали, отказались их защищать. Спрашивается, чем россияне хуже?

А смехотворная “газовая война” с Украиной? А военный конфликт в Чечне и ответные кровавые акции чеченских боевиков? А непрерывные трения с Грузией, намеренно провоцирующей напряженность? А оскорбительные для России заявления президента Латвии, после которых любая другая страна разорвала бы дипломатические отношения?

Вот, кстати, пример заведомо неправдоподобной коллизии. Автор, видимо, для “оживляжа”, описывает митинги и протесты, прокатившиеся по стране в связи с так называемым “законом о монетизации”. Это попытка правительства заменить ряд социальных льгот денежной компенсацией. Правда, обнаруживается тут же, что компенсации эти, мягко говоря, недостаточны. Обнаруживается также, что расчеты, на которых основывалось правительство, неверны. И наконец, в довершение всего выясняется, что министерство, предложившее данный закон, оказывается, даже не знает точного количества пенсионеров в стране. Общественное мнение, естественно, взбудоражено. Следуют запросы, шум в прессе, резкие высказывания лидеров оппозиции. Митинги и протесты перерастают в акции неповиновения. Льготники перекрывают дороги, блокируют здания местных администраций. Такого эффекта, конечно, никто не ждал. Парламент слегка растерян. Правительство идет на попятный. Закон в результате скорректирован так, что от первоначального замысла мало что остается. Привлекаются дополнительные ресурсы, и вместо экономии средств, чем мотивировалось данное новшество, бюджет получает ничем не оправданные расходы. Вот какова история, если вкратце. И автор хочет уверить нас, что люди, проявившие подобную некомпетентность, могут как ни в чем не бывало оставаться у власти? Как говорил Станиславский, “не верю!”. Да в любой нормальной стране и министр, севший в лужу, и все его заместители, тут же вылетели бы из правительства вверх тормашками. Здесь же это как будто в порядке вещей.

Вообще, чем больше обдумываешь роман, тем понятней становится механизм авторских “доворотов”. Каждую “нашу” трудность, каждый “наш” кризис, который, быть может, с издержками, но был благополучно преодолен, он в своем мире переводит в открытый конфликт, непременно достигающий максимума. Подбрасывает поленья в огонь, раздувает искры до лесного пожара. Метод, конечно, весьма эффектный, но при многократном использовании вызывающий законное недоумение. Нельзя же каждый раз наступать на грабли! Неужели автор считает, что конфликты могут быть разрешены лишь с помощью силы? Неужели он ничего не слышал о компромиссах? Об искусстве переговоров, переводящих конфликт в позитивные координаты? Об улаживании острейших противоречий мирным путем? Наконец, дозволено будет спросить, — об инстинкте самосохранения, присущем как обществу, так и человеку?

Подчеркнем важный момент. Мы вовсе не требуем от автора строгой документальности. Следование непреложным фактам, “имеющим быть”, подчинение настоящего прошлому обязательно только для мемуаров. В художественном произведении — свои постулаты, свой универсум, сшивающий реальность и воображение. Автор — это не ученый, устраняющий из рассуждений все личное, автор — это алхимик, создающий нечто из ничего. Индивидуальное видение событий здесь только приветствуется. Это, однако, не означает, что в беллетристике допустим любой произвол. В том-то и дело, что, отказываясь от формальной логики, от евклидовой геометрии, где параллельные линии никогда не пересекаются, автор попадает в пространство логики метафизической, где законы хоть и другие, но все равно существуют. И если нарушать их на каждом шагу, если перекраивать художественное бытие в угоду замыслу, то оно мстит тем, что утрачивает достоверность, превращается в игровую иллюзию, не имеющую никаких сцеплений с реальностью. Так, к сожалению, происходит и в данном случае.

Неудивительно, что этот мир чужд герою. Причем вовсе не потому, что вползает в него зловещая тень, отравляющая существование. Это лишь внешнее проявление невозможности бытия. Подлинная причина лежит несколько глубже. Просто мир, созданный автором, устроен так, что жить в нем нельзя вообще. Он настолько уродлив буквально в каждом своем проявлении, настолько искусствен, нарочит, выморочен, искажен, настолько лишен воздуха бытийного правдоподобия, что любой реалистический персонаж должен интуитивно или осознанно стремиться из него выбраться. Куда угодно. В любую другую реальность. Пусть многократно хуже, зато обладающую подлинной жизненностью. Только прочь из паноптикума, вращающегося в пустоте. Прочь из танцев, изматывающих вялой бессмысленностью движений. Собственно, так и поступает главный герой.

И вот тут хочется задать “запрещенный вопрос”. Что автор хотел сказать данным произведением? Какие он перед нами поставил проблемы? Какие стороны жизни открыл нашему взору? Этот вопрос, разумеется, не возникал бы, если бы перед нами была чисто коммерческая литература. В конце концов, что значит очередной боевик — в потоке тех, что лавиной захлестывают сейчас прилавки? Он просто не стоил бы отдельного разговора. Однако в том-то и суть, что автор явно стремился создать нечто большее. В романе ощущается некая сверхзадача, некий художественный посыл, влекущий нас за пределы текста. Судить о нем следует, исходя из этих координат. Так что же, мы имеем дело с предупреждением? Мы читаем антиутопию, которая, по идее, должна предостеречь нас от кошмаров грядущего? Такая трактовка романа напрашивается сама собой. Собственно, ничего другого в голову не приходит. Но ведь даже в жанре антиутопии есть своя мера: чтобы подобное будущее воспринималось всерьез, нужно, чтобы его кто-то хотел. Более того — чтобы его хотело “молчаливое большинство”. Только тогда история медленно, но неуклонно начинает смещаться к соответствующему формату. А кто же, спросим себя, захочет жить в этом мире? Кто захочет жить в страхе и в нищете, в растерянности, не зная, что будет с ним дальше? С одиозным правительством, неумело перекраивающим страну, с коррумпированными чиновниками, не соблюдающими никаких законов, с милицией, немногим отличающейся от своей криминальной изнанки, с недалекой вороватой элитой, пирующей во время чумы? Кто, спрашивается, может этого захотеть?

В общем, предупреждения не получается. Антиутопия, как бы талантливо, этого нельзя отрицать, она написана ни была, остается сугубо умозрительным измышлением. Послание не имеет адреса. Удар бьет мимо цели. Мы с прискорбием вынуждены констатировать, что основной замысел автора не удался. Это не вид с горы, открывающий наблюдателю величественную панораму. Это — лишь вид с холма, упирающийся из-за ограниченности обзора в прилегающее болотце. Взгляд с кочки на лужу. Нечто такое, чему суждено остаться исключительно местным явлением.

И все же не будем спешить с вынесением приговора. Литература тем и отличается от точных наук, что здесь не бывает однозначного результата. Роман завершается вполне ожидаемой сценой. Герой, замотанный в тряпье и лохмотья, бредет с колонной людей по заснеженной однообразной равнине. Пронизывающие взрывы ветра, бледное омертвелое небо, вмерзшее по краям в горизонт. Впереди — дощатые казарменные строения, до которых, правда, еще нужно дойти…

Метафора здесь понятна: прошлое, как голодный демон, обгладывает настоящее, теневая реальность, всегда присутствующая в действительности, проступает сквозь нее трупными пятнами. Судьба героя остается нам неизвестной. Скорее всего, он погибнет в этом диком пространстве.

Словом, все достаточно предсказуемо. Автор так и не сумел выбраться за пределы известных сюжетных стереотипов. И все-таки что-то такое в романе присутствует. Что-то заставляет нас всматриваться в него, пытаться различить недосказанное. И даже кажется почему-то, что среди множества странных миров, среди отражений, плывущих по течению времени, подобный мир действительно существует. Он не придуман, он звучит, будто эхо. В сущности, разница между нами не так уж и велика. И вдруг начинает звенеть телефон в пустых комнатах, и, рожденные тьмой, выезжают на улицы тусклые зарешеченные “воронки”, и бредет по тундре замерзающий человек, у которого не осталось ничего, кроме холода.

И тогда иллюзия вдруг превращается в пугающую реальность…



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала

info@znamlit.ru