Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2021

№ 10, 2021

№ 9, 2021
№ 8, 2021

№ 7, 2021

№ 6, 2021
№ 5, 2021

№ 4, 2021

№ 3, 2021
№ 2, 2021

№ 1, 2021

№ 12, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Татьяна Алешка

Вера Павлова. По обе стороны поцелуя

Океан веры

Вера Павлова. По обе стороны поцелуя. — СПб: Пушкинский фонд, MMIV.

Одна из ее особенностей — говорить о том, о чем другие молчат.

Но в новом сборнике, каким бы это ни казалось странным, главными словами являются “нежность” и “совесть”. Любовь как “последняя нежность”, сражающая и окрыляющая. Нежность, которая “не делится / на состраданье и страсть”, как путь к истоку, как “сотворенье вспять”. Героиня идет по канату над океаном, вестибулярным аппаратом становится совесть. Главная просьба — вот она:

…Господи, Господи, дашь мне

сладкое чувство порядка?

……………………………..

…Господи, Господи, дашь мне

горький урок пониманья?

Понимание чего? Раздвоенности: “На два дома: то в аду, то в раю. / На два мира: то в родном, то в ином”, “Вместе ляжем, раздельно утонем / в утаенном и порознь всплывем, / переглядываясь виновато”, “узнала радости стыда / бесстыдно чистою осталась / устала раз и навсегда / и позабыла про усталость”. Осознание этой раздвоенности заставляет одергивать себя:

…Душа моя, дрожащий лист,

натянутая перепонка,

ты все-таки определись —

повеситься? Родить ребенка?

Стремиться соединить распадающиеся части — само название сборника прочитывается как попытка видеть желанное единство: поцелуй — это пуповина, по обе стороны которого Он и Она, единое сущее, разделенное надвое. Здесь уже нет места экспериментаторству, все серьезно до смерти и классически стройно:

Как же все-таки клево,

ново, забыто, смело,

если вначале слово

люблю, а потом тело…

Вот что теперь ново и необычно: “И я поняла, что любовь не игра. / И, кажется, выиграла”. Новое и обилие слез, переполняющих этот сборник, протекающих реками грусти, разлитых озерами счастья, падающих каплями безнадежности. Хватит даже на то, чтобы умереть от потери слез. А что есть слезы? Для чего слезы? В. Розанов писал: “А кто разгадал тайну слез? Одни при всяческих несчастиях не плачут. Другие плачут и при не очень больших. Женская душа вся на слезах стоит”. Но мир слез не только женский, “это категория вечная”. Слезы — живая жидкость жизни, ее основа и подтверждение, “горючее, / лучшее жидкое топливо”. Ведь отчего же плакать, если вот она, настоящая любовь, осенила твою жизнь? Когда она приходит, ее, как горячую картошку, в замешательстве перебрасываешь с ладони на ладонь, “боясь обжечься / больше, / чем уронить”. Ну а потом уже — боясь уронить больше, чем обжечься.

Молиться: не остынь,

так пристально любя,

как будто ты мой сын,

рожденный от тебя.

Героиня готова пожертвовать свободой, осознавая это как необходимость в любви. Так вот чего искала, “канючила” мятущаяся душа. Разве?

Любви? Утешения в старости?

Покоя? Прощенья? Спасения?

Увы мне! — Всего лишь скорости.

Движения. Обновления.

Любовь оказалась столь всеобъемлющей, что героиню интересует только движение внутри этой любви. Оказывается, движение может быть не только от одного к другому, а и от себя одной — к себе новой по направлению навстречу герою, бесконечному, как познание. Это бывает, когда герой равен героине, когда и он — целый мир. Феномен заставляет искать себе название: у мужчин-поэтов вдохновительница — Муза, а у женщин? Я думаю — Гений. Вот каким вышло самоопределение на местности: “Я — / та, / которая / просыпается / слева / от тебя”. Или так:

Неужели никому не дано

долюбиться до последней черты —

до растворения Я, сотворения ТЫ?

Может быть, кому-нибудь и дано. Но редкость это необычайная. Опять Павлова о том, о чем не пишется в современной литературе. Любовь видится как-то по-другому нынче. Все продвинутые и современные. Какие “вечные ценности”, а тем более вечные чувства?! Жизненный опыт подсказывает, что, как пришла любовь неожиданно, так и уйдет, не предупреждая. Это более знакомо и привычно. Это со всеми случалось, а вот обратное… Может быть, поэтому ее стихи наполнены печальными предчувствиями проторенного пути, неизменного финала, ожидаемого результата?

Я-то знаю, что будет с нами.

Но судьбе все равно видней —

убаюкает и разбудит,

и подскажет разгадку сна…

Я-то знаю, чего не будет.

Но надеюсь, она не зна

И предсказаниями, построенными с учетом непредсказуемости жизни, по методу “от противного”: раз проговорено, значит, защитилась. Впрочем, “не можем, любя, / знать ничего наверно”. Отсюда преобладание ситуации неопределенности будущего, неуверенности в нем. Перекодировка личных, индивидуальных событий на язык культурной мифологии — тоже защита от неизвестности:

…все время помнить

о том хорошем, что было,

о том плохом, что будет,

потому что не может не быть.

Беззащитным остается вопрос, как сделать слово равным окружающему, не принадлежностью литературы, а подарком из первых рук, не воссозданием, не отражением жизни, а самой жизнью. Отсюда стремление к краткости, афористичности, максимальной наполненности выбранных слов. Павлова углубляется в слово, в звуковой и морфологический его состав, пытаясь уловить тот глубинный смысл, который наконец даст возможность выразить не поддающееся высказыванию. Жанр поэтической миниатюры, в котором в основном она работает, как раз и существует на границе между поэзией и афористической прозой, между поэзией и внелитературной реальностью.

Ее стихи всегда обращены лично к читателю без прямых обращений. Отношение к поэзии как к личному делу — форма совершенного доверия — становится кратчайшим путем “от я до другого я”. А между людьми все измеряется отношением к рождению или смерти. Рождение — начало, жизнь, любовь, преображение, творчество. Смерть выступает в нескольких ипостасях: как уничтожение, как обновление, как вечность. И все это не утешает, когда речь идет о ЕГО смерти:

 

Когда последняя беда

затмит все наши горести,

отправлюсь за тобой туда

на следующем поезде

не потому, что нету сил

обдумывать последствия,

но — вдруг ты что-нибудь забыл? —

Таблетки, галстук, лезвия…

 

Здесь сложные отношения с будущим. Превалируют воспоминания о прошлом, оно играет главенствующую роль в триаде Прошлое — Настоящее — Будущее, потому что “Там, где кончается память, / и начинается смерть”. И хотя: “Как жалко, что не жалко, / что прошлое пройдет!”, — “пальто давно на свалке, / а пуговица — вот”. Этими “пуговицами” пересыпаны стихи Павловой, они — составляющие ее бастиона, основа ее устойчивости в мире:

 

Псевдоним Мнемозины — Медуза Горгона.

Но из этих камней, тяжелых, больших,

сложены башни моего бастиона,

сложены стены моего пантеона,

сложен фундамент моего дома.

Но мое надгробье сложат из них.

 

Все, что сохраняет память, и является наиболее важным, поэтому “сражаться с прошлым — вдвойне / нелепое донкихотство…”. Она и не сражается, а отводит ему часть настоящего, включает в сложную картину жизни, изредка в сердцах называя память “завистливой матерью”, а опыт — “злым отцом”, которые мешают “наслаждаться” и “понимать”:

…Но совершенство

бывает свойственно глаголам

прош. вр. и буд. А в настоящем,

ища, чем успокоить голод,

мы только музыку обрящем.

 

Прошлое совершенно, потому что оно совершено. Будущее совершенно, потому что таким представляется в мечтах. Но Павлова со своей предельной искренностью не пытается его приукрасить. Просто, пока “прилагательное любимый / заменяет все остальные / прилагательные, глаголы, / имена и местоименья”, — “будущее в меньшинстве”. Это и есть жизнь, разнообразная, необъяснимая, непоследовательная, в которой “главное неуловимо”, но все же — “богат его улов”. Как писал И. Бродский: “Потому что душа существует в теле, / жизнь будет лучше, чем мы хотели”. Впрочем, у Павловой о том же: “Находит искатель большего / больше того, что искал”.

Татьяна Алешка



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru