Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2021

№ 8, 2021

№ 7, 2021
№ 6, 2021

№ 5, 2021

№ 4, 2021
№ 3, 2021

№ 2, 2021

№ 1, 2021
№ 12, 2020

№ 11, 2020

№ 10, 2020

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Евгения Щеглова

А. Приставкин. Долина смертной тени

РЕЦЕНЗИИ


Евгения Щеглова

Казнить нельзя — помиловать
А. Приставкин. Долина смертной тени. Роман-исследование на криминальные темы: В 3 кн. Кн. 1. Моление о казни. Кн. 2. Страсти по Ваньке Каину. Кн. 3. Не могу быть богом. М.: Олимп—Астрель, 2000.

В самый раз тут сказать что-нибудь пафосное: какой подарок читателю — вместо сравнительно небольшого журнального варианта романа («Дружба народов», 1999, №№ 9–12) представить целых три тома! Но худо тут выходит с пафосностью. Я говорю даже не о самой теме книги, то есть не о работе комиссии по помилованию при Президенте России, — теме, парадность отвергающую изначально.
Тщетно разыскивая трехтомник по книжным магазинам, куда он чаще всего не попадал, я его отыскала — где бы вы думали? — в уютном отдельчике криминальной литературы, рядом с лакированными «Ласковыми убийцами» и «Пещерой смерти». Устроителям книжного салона фамилия автора, видимо, ничего не говорила, а оформлена книга точь-в-точь под детектив: и блестящая обложка, и устрашающие рисунки на ней. «Вы хотите заглянуть в ад? В мир за колючей проволокой? Тогда эта книга — для вас», — зазывает аннотация. «…Преступники от власти и жулики-мошенники, «бытовые преступления» и «семейные убийства», смертники, которые мечтают сохранить свою жизнь любой ценой, и смертники, для которых казнь — это избавление».
Право, не знаю, что страшнее: то, о чем с разрывающей душу болью пишет Приставкин, — или это вот мертвое равнодушие, позволившее книготорговцам-книгоиздателям вывести эти кощунственные слова на книге, смысл которой — выстраданная, высочайшая гуманность, антиубийство?
Или и то, и другое — звенья одной цепи, и безнравственное наше время, о чем пишет Приставкин, и отобразилось с фотографической точностью в этих призывных торговых выкриках?
Хотя… Даст бог, кто-то из любителей криминального чтива проникнется плачем автора по России (как А. Приставкин определил жанр своей книги) и над чем-нибудь задумается? Верится, право, с трудом. Что-то другое привык этот читатель искать в книгах, нам это понять трудно. Вон ведь и издатели, поди, читали то, что издают, — а ничего, не дрогнули.
Трехтомник А. Приставкина — это именно роман, а не просто цепочка криминальных историй (впрочем, чаще трагических, безысходных) с самыми разными финалами. Это роман о России, по макушку ввергнутой прежде всего в бесконечную «бытовуху». «…Бытовых убийств, — написано в книге, — на всю Англию за весь год происходит около шестисот. У нас по пьянке еще в 1994 году было совершено 600 тысяч преступлений… И никакой национальной трагедии». Но это роман и о России, пожинающей плоды 70-летнего произвола и аморализма. ГУЛАГ, его ядовитое, смердящее дыхание еще, поди, не одно столетие будет нам отзываться. Даже Чернобылю не сравниться с тем, что почти до основания оказалась разрушена народная нравственность, самая сущность здорового бытия. А. Приставкин немало пишет об искалеченных судьбах детей, оставшихся без родителей, о безделье и апатии, толкающих людей на бессмысленные преступления, о том, как убивалось в людях здоровое предпринимательство, как спешно казнили советских елисеевых…
И требования казнить, казнить и казнить, исходящие даже из уст рафинированных интеллигентов, — оттуда, оттуда, из давней (в которую тоже заглядывает автор) и совсем близкой истории. Поэт А. Иванов, например, предложил «срочно срезать особо вредоносный полип — Комиссию по помилованию при Президенте России». Что ж о низах общества говорить! «Они так воспитаны, что знают лишь один способ уберечься — это убивать всех, кто им угрожает».
Сколько, написано в книге, приходит в комиссию писем с требованиями ужесточить законы, обуздать «так называемых гуманистов», «очищать нашу страну от жестокости только жестокостью»!
И все-таки это роман в первую очередь о нравственной стойкости членов комиссии — этого островка милосердия и сострадания посреди океана жестокости, которой переполнена страна. О том, что, не будь этой мудро созданной комиссии, — глядишь, «несчастненьким», как издавна называли на Руси арестантов, и надеяться было бы не на что — при нашей-то судебной системе. А впрочем, пусть они даже и виновны по-настоящему: судьба и жизнь у каждого одна, и в нее надо всмотреться, — а кто это будет делать? Кому она интересна?
А ведь тот, кого хоть раз помиловали, крайне редко, рассказывает Приставкин, попадает снова в тюрьму. И про то не худо было бы знать противникам комиссии.
Те, кто входит (и входил) в ее состав — вовсе не возлюбившие всех и вся добрые агнцы, не беспринципные всепрощенцы. Работал в ней, например, ныне покойный Лев Разгон, отсидевший в сталинских лагерях 17 лет и как никто познавший, что такое и каторга, и власть уголовников. Но именно он был, пишет Приставкин, «самым милосердным из всех нас», и старше других он был не по возрасту — возраст в нем как раз не ощущался, — а «по совестливости, по безупречности, по чистоте». Входил в комиссию и Булат Окуджава — рыцарь, прекраснейший поэт, «прорицатель, мудрец». «Там, где он сидел, — написано в книге, — вклеенный в кусок стола портрет. Туда никто и никогда не садится, это место навсегда его». И теперь, после его смерти, «одним светочем будет меньше, одной великой могилой больше».
При чтении книги поневоле напрашивается аналогия с «Архипелагом ГУЛАГ», с тем его моментом, где А. Солженицын рассказывает о бандитах-нелюдях, «социально близких», по тогдашней терминологии. Согнуть им голову под ярмо закона, — напоминал автор старый юридический принцип! А тут — миловать, жалеть, да кого — бандитов, убийц…
Не все тут легко. И не все однозначно. Страна на грани морального краха. И не будь в ней сегодня этих жалельщиков, первых на Руси, как сказал о членах комиссии А. Приставкин, — так не покатится ли она в пропасть с удвоенной скоростью? И не отдаленные ли последствия того беспредела пытается комиссия нынче лечить?
Ее члены, конечно, не милуют (и не миловали) всех подряд, да и не списывают чудовищные преступления исключительно на влияние среды и нелегкую жизнь, хотя принимают все это во внимание. А. Приставкин — сам из поколения военных беспризорников — прекрасно понимает, что искалеченное детство прямой дорожкой ведет к преступлению. Вот уж чего никогда не прощала комиссия — так это издевательств над детьми. Как простить мать, затерзавшую до смерти собственную 4-летнюю дочь!
Как ни странно говорить это в отношении книги, читать которую без дрожи невозможно, «Долина смертной тени» — книга лирическая. Это через сердце автора проходили — и проходят — истории, страшнее которых, кажется, и не придумать. Тут и маньяки, и армейский беспредел, и бандиты-«волки», грабящие брошенных старух… «Моя несчастная, измордованная насильем страна… В результате редчайшей возможности увидеть другими глазами ее в настоящем, криминальном облике предстала передо мной не голубым разводом плесов и заливов… а бездонной разверзнутой пропастью.
В которую мы падаем, падаем, падаем…»
Книга — вот что удивительно — при всем этом не безнадежна. Как напомнил в последней своей книге Д. Лихачев, в литературе «воспитывает» читателя точка зрения автора, сам автор и то, что читатель о нем знает». То, что знает читатель о нравственной позиции самого А. Приставкина и что пронизывает книгу с первой ее и до последней строчки, придает ей какое-то другое качество. Это уже — словно другое измерение.
Я бы только, пожалуй, поостереглась называть книгу столь выспренно. Даже название «Долина смертной тени» еще в журнальном варианте резануло слух. Что ж говорить о всяких «Страстях по Ваньке Каину» или «Молении о казни»… Не нужно тут этого. Тут ведь чем проще — тем лучше. Тем пронзительнее.
А так хотелось бы, чтобы мысль и дух книги пронзили каждого.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru