НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Даже знак зайца

Евгения Киселёва. Круги человечьи. — М.; СПб.: Руграм / Пальмира, 2026.

Если формально этот роман можно отнести к фэнтези, это ничего не скажет — нести не стоит, не будем. А как его воспринимать? Вот тут сложнее. Ведь при всей кажущейся простоте он из тех, что требует от читателя определенных усилий, не дается сразу и легко. Проще, возможно, будет иметь с ним дело, если не накидывать на него сетку жанровых определений, не ждать легкого оправдания читательских ожиданий, а дать работать в читателе вольно. Оно и оправдается.

Герой, ребенок Пётр — и даже возраст его будет мерцающим, он будет потом то отец, то ребенок опять — уходит из дома, где все ладно, в мир, который он совсем не знает. «Не ведая ни мира, ни людей, ни страдания, он не знал, ему неоткуда было узнать, что надлежало взять с собой в дорогу, что именно спустя множество верст окажется разумным и полезным ему и его движению». И из некоторой платоновской вывернутости фразы уже понятно, что не все так просто. Он не просто сбежал, он уходит, как принц Гаутама, вышедший из своего прекрасного дворца, чтобы узнать, что в мире есть страдание и смерть, чтобы — стать Буддой.

И идет Пётр не совсем обычно. Как ницшевский — автокорректор попытался поменять на нишевый, что ж, не без смысла, — Заратустра, решивший спуститься с гор к людям. «Он продолжал идти, пробуя новые, сухие и соленые вкусы своего решения, вкусы первых тягот. В те мгновения ничто не смогло бы изменить его, не искалечив, но не встретилось ему ни существа, ни явления, способного сломить его упорство».

Но идет Пётр не на ярмарочную площадь, вообще не к людям — он к ним еще не готов, — а к зверям, в лес. И вот тут уже становится действительно интересно и необычно. Потому что, когда у нас, кажется, расцвела проза всеми цветами, — чего только нет на ко всему привычный искушенный и притомленный вкус! — нет прозы экологической. Впрочем, конечно, это не просто экология, а что-то большее. Идут целые главы-монологи от лица лося, зайца, змеи. Лось рассказывает истории другим зверям и Петру, тактично наставляя их. А змея вместо того, чтобы ужалить (как она ужалила уже однажды человека, полной сказочной благости тут нет), слегка гладит Петра, таким образом возвращая ему потерянную веру.

И вот что это: новый мифологизм, как в «Овсянках» Осокина? Сказка? Притча? Полная реализация философского концепта «Другой» — когда этот другой-чужой и не человек даже, а животина? Ведь «Пётр никогда не забывал о чужих и о влиянии их. Ни сейчас, ни позже, ни встречая их в иных обличиях, не мог он определить, сколько их было. Они являлись единой темной массой, подсчет частиц которой, ведущийся обреченными из века в век, был непосилен ему». Или это редкое сейчас опять же свидетельство единства всего, примордиальной синкретичности, или, если проще, вдруг явившегося каким-то дивным чудом Золотого века? Тоже возможно, поскольку «в лесу же в те дни шла непрерывная борьба, и каждый сражался в тишине и одиночестве, и все же они были вместе, встречаясь реже, теряя друг друга из виду на много дней кряду, они были едины, как никогда, в своих страхах, в своих надеждах и чаяниях, и поиск их был един». И все абсолютно живо, живо хотя бы в своем страдании, не только дерево, но снег даже! «Дерево рыдало, когда отбирали у него часть его тела, скрипел снег, когда мостили его хвоей, со стоном хрустнули еще живые руки ели, когда их примяло человечье тело». И тут не просто лев с агнцем возлечь готовы — они и лежат, ребенок с волком, при этом волк слабее ребенка, но это чуть позже, — а старый лось готов пожертвовать собой, чтобы напитать умирающего волка. Тот, впрочем, не принимает, конечно, такую жертву. Возможно, потому, что это будет — как съесть самого себя, ведь, как в песне, «на двоих с тобой одно лишь дыхание»: «Дыхание зверя уже не вызывало у него неприязни, ибо теперь у них было общее дыхание, у них и у самого леса, и в нем смешались запахи тишины, и предзакатного солнца, и успокоения всего мира». Одно дыхание и — одно страдание. Ибо — тот самый живой и смертный мир настоящей боли, бедности и смерти, что узрел Гаутама, — чаще объединяет боль, много вообще о ней тут будет.

А затем Пётр все же идет к людям, начинает жить среди них. Среди людей и образов, что ранее встреченных людей страннее подчас будут и загадочнее.

И он даже возвращается домой. Как Алексей, Божий человек, после долгого странствия он входит в родные стены узнанный и неузнанный, нежданный даже скорее, чем жданный.

А зачем он странствовал все это время, жил с чужими людскими и животными жизнями, жил их? Зачем бежал, от чего и куда? «Я столько видел, говорил с людьми и животными, бежал, горел, тонул. И я хочу рассказать тебе о том, насколько велик этот мир, но поймешь ли ты, что мир велик есть». Не знаю, пойму ли, это та мысль, что больше тебя, а проще понимать те, что меньше. Как и то сложно осознать, что мир настолько един: «Зайцы станут кружить вокруг, не решаясь прервать бега своего. Они будут являться и скрываться вновь, пересекать друг друга в пространстве и совмещаться во времени, пока не сольются в одного, новорожденного и самого древнего, что обретет силы и встанет как вкопанный совсем недалеко от человека и волка его. Настороженно, не дыша, он станет мучиться собственной храбростью, но и награда его будет велика».

Впрочем, наградой от этой книги будут скорее не ответы, а вопросы. Смутные ощущения как узнавания, так и удивления. То есть — открывающаяся от книги дорога.

Александр Чанцев