НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Только бы не было отсутствия человека

Анна Лужбина. Крууга: роман. — М.: РЕШ, АСТ, 2026.

«Крууга» — первый роман Анны Лужбиной, известной сборником рассказов «Юркие люди» (2023), и он уже в коротком списке премии «Большая книга»! Роман семейный и социальный, реалистичный и просторный, а еще (как и сборник) — нежный и тихий. Крууга — карельский традиционный танец, «хоровод-змейка», в котором люди «закручиваются волшебной спиралью». В романе Лужбиной по аналогии с таким хороводом выстроена и система образов: только что расставшаяся с мужем тридцатичетырехлетняя Женя своими воспоминаниями выводит в повествование мальчика Ярика (карела по отцу), тот ведет свою мать — Тому, приехавшую к карельскому Сегозеру из небольшого промышленного городка, — Тамара тянет свою старшую сестру Катю и мужа-карела Тайсто, а потом появляется дочка соседки красавица Урсула, и ее соседка старая-старая Ирма, видящая всех насквозь… Хоровод образов струится, выдвигая на передний план то Ярика, то отца Жени — Костю, то неуправляемого подростка Есю (Елисея), то Петра Сухоноса, главу местной администрации, то вдруг Женю и Урсулу вместе. Цепочка образов несет идею связности всех, и именно с помощью образа крууги Тайсто пытается объяснить сыну суть отношений между людьми. Герои идут друг за другом, но видят лишь впереди идущего, не замечая общего рисунка. Столкновение таких ограниченных восприятий и рожает конфликты — как личные, так и социальные.

«Возможно ли счастье без другого человека?» — задумывается Женя после ухода мужа. Она подавлена неожиданным и непонятным отсутствием человека, которого привыкла считать близким. Женя — единственный я-повествователь в этой истории, однако ее «я» звучит лишь в первых двух главах («Берложка» и «Сопливая гора») и в финале — в заключительной двадцать второй («Сад»), закольцовывая рассказанную историю именно ее, Жениным видением. Как персонаж Женя присутствует и в других главах, но там она показана в основном с точки зрения Ярика, для которого их детская дружба вырастает в глубокое многолетнее чувство (они знакомятся, когда однажды на лето и ненадолго зимой родители привозят Женю в карельскую деревню). Лужбина рисует историю первой любви Ярослава (которую замечают многие в деревне, и даже дразнят его «Ромео»), историю его долгого ожидания Жени и их переписки — писем как написанных, так и воображаемых. И на фоне многолетнего ожидания-одиночества Ярика иначе воспринимается внезапное одиночество Жени, показанное в начале романа. А Ярик постоянно проверяет почтовый ящик; «ждать» — его основное занятие: «Привет, Женька, я жду тебя каждую минуту. Никого больше не осталось в целом мире».

Может создаться впечатление, что с третьей главы начинается обширная предыс­тория, но если точнее, то композиция романа выглядит так: история начинается с третьей главы (Ярику одиннадцать, а Женя помладше), а в первой, второй и заключительной — не что иное, как относящийся к сегодняшним дням эпилог, разведенный авторской волей на начало и конец романа и ставший его рамкой. История Жени (и ее семьи) становится рамкой для истории Ярика (и его семьи). А начинается эта внешне тихая история, кстати, с ружья: «Ружье было завернуто в детское одеяло». Это охотничье ружье Тайсто, и оно, разумеется, выстрелит. Даже не один раз. Драматическое напряжение, однако, нарастает в романе подспудно, незаметно, что обусловлено отрешенно-внимательным и спокойным восприятием Ярика. Ведь именно этот толстый рыжий краснощекий мальчик (мама зовет его «Пирожок») в итоге оказывается центром повествования, вокруг него крутится весь сюжетный хоровод; его взросление, испытания и драму наблюдает читатель.

Как и в «Юрких людях», главными героями Лужбина делает людей довольно необычных, отличающихся от прочих, но романная форма позволяет ей создать не краткие, а объемные психологические портреты. При том, что Женя и Ярик из разных миров — городского и деревенского, они оба обладают повышенной чувствительностью и проницательностью; у обоих особая «чуйка» — легко ловят оттенки настроений близких людей. Женя, например, об отце: «Я уже давно выучила: папа замирает так перед тем, как надо выкручиваться и отвлечь внимание». Общение главных героев сразу строится на очевидном глубоком взаимопонимании, ведь «некоторым людям и понимать ничего друг про друга не нужно». Взгляд девочки остается в памяти героя навсегда: «Женька повернулась к Ярику, посмотрела как-то особенно, будто трогая рукой саму душу: ту часть, которая от всех была надежно припрятана». Ярик мечтает дождаться Женю, и тогда они «вместе придумают, как сделать так, чтобы всем было хорошо». Лужбина рисует наивный и чистый мир мальчика, и северное сияние глазами Ярика — одно из самых поэтичных мест в романе: «сияние шумело, то ли похлопывая в маленькие ладоши, то ли ломая хрупкие ветки деревьев — как на костер… небо было усыпано блестящей мукой и утекало в воронку…». Близость к природе, ее верное чувствование — значимая положительная характеристика героя; помимо Ярика в романе этим качеством наделен и его отец, и Урсула, и многие жители деревни. Мальчик искренне верит, что «мир добр, если разговаривать и объяснять», но сюжетные перипетии уводят его из детства к взрослому пониманию несовершенства миропорядка: «Женя, послушай: я всегда хотел так, чтобы всем было хорошо. А оказалось, что так не бывает».

В романе наряду с хороводом героев прослеживается череда смысловых и образных оппозиций: город и деревня, мировоззрение прогрессивное и традиционное, Онежское озеро — Сегозеро, Женя — Ярослав, Костя Краснов (отец Жени) — Пётр Сухонос (глава администрации), Костя — его младший сын Антон, мальчики Ярик — Еся, сестры Тома — Катя, Женя — Урсула и даже крууга — ирландские танцы. Конфликт привычного медленного деревенского уклада и прогрессивного городского вводит знакомую по рассказам Лужбиной тему «чужаков», которая звучит наиболее заметно в диалоге Сухоноса и Кости (их напряженный неловкий разговор показан в восприятии Ярика, которому слушать их «невыносимо»). Женькин отец хочет для мест, где родился, позитивных конструктивных изменений (реставрация церкви, строительство детского сада…) и готов вкладывать средства, однако встречает сопротивление со стороны местной власти и жителей:

« — Вы суетитесь по-городски — мы так не понимаем. <…> Мы живем так, как привыкли, — спокойно. Но в этом и наша сила. <…> Мы так умеем сохранять, потому что всему свое время, мы с Богом не спорим. А вы спорите.

— Понятно. Не хотите из матрицы выходить.

— Какой еще матрицы? — снова Сухонос. — Мы живем так, как хотим жить, а кто не хочет так жить — уходит. По-разному уходит. Есть Москва, Петербург, а есть мы. И мы — другие. Маленькие и медленные. У нас все в свое время…»

Медленное время деревни упорядочено давними ритуалами и традициями. Лужбина рисует не только карельскую круугу и сопровождающий ее сегозерский хор, но и смесь языческих и христианских обрядов — есть и свадебный, и похоронный, есть поэтические причитания, живые сказки. «Раньше на Святки всегда жгли костер. Верили, что в это время граница между мирами тонюсенькая». Посмотреть на живую традицию в Сегозерье приезжают туристы, репортеры из Петрозаводска, фотографы… Самая старая в Сегозерье — бабушка Ирма — обладает негласным авторитетом, все про всех понимает и о многом молчит, передает свои знания лишь расспрашивающей ее Урсуле. «Ирма рассказывала детям сказки, сидя за круглым столом, по утрам — счастливые сказки, а ночью — страшные. Не знала, чем сказка кончится, когда начинала рассказывать. Объясняла Урсуле: для хорошей сказки ты стоишь одной ногой здесь, а другой ногой — где-то там, в лесу под землей, в реке под рекой. Ангел-хранитель держит за руку, чтобы не завалиться. Если завалишься — не будет сказки: там обитает история, здесь ее слушают, переносят чутко, слово за слово. Сказку нельзя записать, она должна постоянно дышать и меняться. Важны не слова, а кто говорит и кто слушает. Слово крепится к слову паутинкой-ниточкой, грубые руки не вытянут — разорвут». Эта связность слов в сказке — «слово за слово» — вторит связности людей в хороводе…

Традиция сохраняется и в устройстве дома. Жилье старой Ирмы — как будто заколдованное замершее пространство: «Все выглядело так, как если бы сотни лет ничего не меняли. Сундуки и лавки, аккуратные занавески, на столе скатерть с сегозерским узором…». Образ уютного родительского дома очень важен для Ярика: «Дом был теплым и желтым — Ярик жмурился от этого свечения. Мало что в доме он любил больше, чем свет». И в попытке подросткового побега мальчик недоуменно спрашивает приятеля Есю: «А как мы без дома? Что делать-то без него?» Деревенский дом Красновых — родителей Женьки — большой и бестолковый, недаром Тайсто говорит о нем: «Глупо такой огромный дом здесь строить. Дорого, бессмысленно, холодно. Смотрится, как ананас среди капусты, не выживет тут такой ананас». Дом-ананас — чужак в карельской деревне. Однако время пусть медленно, но движется, и сын Кости Антон стремится осуществить то, что не удалось отцу; он строит глэмпинг, правда, на берегу не Сегозера, а Онежского.

Диалоги в романе убедительны своей достоверностью, и речь становится важным средством создания образов. Но у Лужбиной в романе заметно работают и паузы, и тишина, ведь многие ее герои немногословны. Возможно, поэтому в романе чувствуется воздух, в нем легко дышится. Финал можно назвать открытым. Открывающим возможности. Лужбина не из тех авторов, кто поставит все точки над «i», но точно из тех, кто уважает своих героев и своих читателей, даря им свободу воображения. Кстати, именно пространство воображения — то место, где, помимо родной деревни, постоянно существует Ярик. Неизвестно, «освободился от ожидания» Ярик или нет, но известно, как он ждал и чему ожидание научило его. И если на Женю в городе «одинокая жизнь действовала отупляюще», то для Урсулы, оставшейся последней жительницей в деревне на берегу Сегозера, в одиночестве наедине с природой проявляется безусловная гармония. «Не думала уехать?» — спрашивает ее Женя. «Мне не нужно», — отвечает Урсула. «Не одиноко? — А чего одиноко-то? — Вне дома слова не нужны — чего тишину портить?» И Женя чувствует себя «заблудившимся ребенком» рядом с Урсулой, от которой исходит спокойствие и глубинное понимание жизни, которому научила ее старая Ирма.

Татьяна Веретенова