НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Городская колыбельная

Михаил Вистгоф. Многоточие мотыльков: Стихотворения. — М.: ЛитГОСТ, 2026.

Михаил Вистгоф — молодой поэт с большим количеством публикаций, заметный критик (премия «Неистовый Виссарион» 2026 года в номинации «Перспектива»). Язык не поворачивается назвать его неопытным литератором, первая книга с предисловием Валерия Шубинского — шутка ли? «Многоточие мотыльков» состоит из трех частей-точек: «Объектив», «Младенец-урод», «Голубь-сквозняк».

Лейтмотив сборника — образ города и его отражение в природной форме. Как правило, это Москва и Подмосковье, но есть и цикл «Крымские восьмистишия». Заметны конкретные локусы или приметы жизни современного города, часто раскрывающиеся вкупе с природными образами: «У “Гогена” матовые стены / Держатся на арочных горбах»; «На краешке ночи сидит воробей / Он смотрит на диск голубых пустырей»; «И тихий огонь золотого креста / На бронзовок стаю разложен / И облако­дервиш висит на краю»; «Над Опалихой бродят электрические снега»; «Первобытный хвощ “Зотов-центром” стал»; «Через Шаболовскую телебашню процежен простор»; «Нежно тычутся в небо сталинские пирамиды / Как лоб кошачий в голубые джинсы прохожего» и др. Творческая задача — по-новому увидеть городскую среду и передать ощущение внутренней тревоги.

При этом можно заметить склонность автора к сюрреалистическим приемам. Автор часто использует сращения: буквы-молнии, облако-дервиш, город-орган, дома-карандаши, деревья-псы, младенец-урод, город-паук, колыбельная-скамейка, зверь-город, церкви-ходули, голубь-сквозняк, водомерки-машины, плавунцы-трамваи и др. Это позволяет в маленьком тексте быстро и плотно выстроить образность. Однако есть и более развернутые и даже апокалиптичные стихотворения:

ржавеют нимбы

срываются

и летят

зазубренными краями

в лицо или шею

и спускается с неба

младенец-урод:

спицы его пальцы

глаза его карьеры

ладони его огромные стирают меня:

случайно поставленную точку

на разноцветной бумаге

Поэтическую работу Вистгофа вряд ли стоит полностью относить к сюрреализму. Внутренняя составляющая его стихов тяготеет к романтическому видению (культ ночного/сумеречного, напряжение между идеальным и реальным), а сюрреалистические приемы: игры с перспективой, масштабами, расщепление — приятное дополнение, выполненное на качественном уровне.

Некоторые образы осязательны и звукоподражательны, как в «Голубе-сквозняке». Это достигается благодаря аллитеративному звучанию, подражающему сквозняку. Движение вначале плавное, округлое: «погладь», «на плече свернувшись», сменяется на порывистое и устрашающее — звук перерастает в вибрирующий трепет:

Из квартала в квартал

Перелетает

И дрожат дома

Зажатые между перьев

Градация продолжает развиваться и одной дрожью не заканчивается, голубь-сквозняк набирает силу, и его полет перерастает из угрожающего в разрушающую и неумолимую стихию. Весьма удачен образ «домов, зажатых между перьев», который показывает хрупкость и беззащитность окружающего мира. Интересно замечание Шубинского: «Сквозняк, уподобленный голубю, не становится “ручным” — нет, в нем прорастает хтоническое безумие»1. Действительно, происходящее приобретает почти метафизический размах, а осязаемость и вовсе сходит на нет:

Гаснут лампочки бежевых мастерских

Лесопарка сломанная спираль

Осыпается ветками

Тянется вой березовый

Эта часть становится апофеозом созвучий и смыслового напряжения. Исчезает свет, осыпаются ветви (движение вниз, композиция начинает закольцовываться), остается пустота и вой. Здесь-то и обретает голос лирический субъект, до того участвовавший в происходящем как всеслышащий и чувствующий зритель:

Все слова мои

Заглушая

Лирический герой в сборнике по большей части не очерчен, больше стихотворений отстраненных. Тем не менее он иногда появляется с серьезными экзистенциальными вопросами:

Мой век

Из чего тебя сшили?

<…>

Мой век

Из чего слепили твое лицо?;

когда я засыпаю

птицы ломают мне череп

клюют розоватый мозг

и несут птенцам

птенцы вырастают

кружат над миром

крича мои мысли

Поэтический мир Вистгофа сдержанно-спокоен, нарочито созерцателен — даже на чудовищное поэт смотрит как на часть мироздания: «Лишь Творец, который без лица / Крутит центрифугу из свинца». Стоит согласиться с тем, что стихи сборника «герметичны», но в них ощущается сильная тревога:

Объектив разворачивался к весне

Объектив разворачивался ко мне

И стирался с подъездов мел

Объектив разворачивался в прицел

Несмотря на эту тревожность, стихи Вистгофа убаюкивающие и плавные, как городская колыбельная, наполненная загадочными картинами:

Начинают ворочаться треснувшие потолки —

Долго спавшие ящерицы: прорезается глаз продольный

Каждый дом прозрачен и хрупок, как сталагмит

Между ними гуляет месяц на длинных церквях­ходулях

Стихи Вистгофа добротны, в них много цвета и света («бутылочный изумруд», «шторы срываются красными клопами», «светила­таблетки шипучие», «прожекторы два ледяных луча»), которые и создают ту самую плавность, смягчают острые углы сюрреалистических сращений, работают на убаюкивание. Эта светографика2 позволяет придать очертания теме и одновременно задать легкость слову.

На уровне лексики автор редко использует усложнения, специфическую лексику, тяжелые конструкции. Но при этом метафоры интересны и причудливы, что для первой книги — преимущество. Поэт не пытается удивить излишней сложностью, перегружая текст и заставляя читателя интенсивно думать и искать смыслы. Он аккуратен и, вероятно, опасается срывов в сентиментальщину и банальность, предпочитая сложность на уровне не лексики, а сцепления образов.

Как правило, первую книгу пытаются сразу уложить в какое-то направление, найти источники вдохновения и условных «своих». Но первая книга не только об этом, по ней всегда видно, будет ли поэт. Вистгоф в этом отношении дает надежду.

Ольга Ширяева