НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Понятие растяжимое

Дмитрий Гвоздецкий. Здесь так не принято: Стихотворения. — М.: ЛитГОСТ, 2026.

Пожалуй, для рецензии на небольшую книгу Дмитрия Гвоздецкого вполне хватило бы двух-трех цитат из предисловия и послесловия. Патриарх российского поэтиче­ского минимализма Иван Ахметьев, проведя любопытный сравнительный анализ своих минималистских стихотворений с представленными в сборнике и, отметив близость поэтики, порадовался «высокой литературной квалификации автора». Автор предисловия Ольга Балла делает вывод: любой из текстов Гвоздецкого «можно назвать и моментальным исследованием: психологическим, социологическим, антропологическим», в которых нет «ничего лишнего. Почти афоризмы — а иногда и вправду они». Все так и есть: даже формально не минималистские стихи книги вписываются в минимализм, поскольку Гвоздецкий крайне избирателен в средствах изображения и намеренно выбрал вербальный ограничитель.

И все-таки при знакомстве с новым для меня автором всегда возникает желание разгадать поэтический код: что стоит за словами, сложившимися в свой особый рисунок, какова природа творческого импульса. Показалось, что «за кадром» две составляющие: рефлексия и эмоция. Могут возразить, что таковы источники любой поэзии, но это не совсем так: традиционная лирика, тяготеющая к фольклору, может рождаться из одного чувства (печали о потере любви, восхищения красотой мира и т.д.), а так называемая интеллектуально-экспериментальная поэзия способна, наоборот, намеренно редуцировать эмоциональную составляющую и делать предметом рефлексии ту или иную интеллектуальную формулу. У Гвоздецкого иначе: эмоция — невеселая, иногда почти пессимистичная — в подтексте отчетлива, а рефлексия, не только очерчивая причины и пределы собственных чувств, но и выходя на социальные проблемы, подводит под эмоции знаменатель умной иронии, тяготеющей, с одной стороны, к признанию абсурда (в разных проявлениях), а с другой, — к попытке философского приятия мира таким, каким он явлен чувствам.

Конечно, принять все видимое и отрефлектированное автор не может. Ему неприятен ролевой слой отношений: «здесь если и остаются /собой / то старательно притворяются / что притворяются / кем-то другим», — и отвергается замещающая правду иллюзия. Пусть ясный взгляд приносит одиночество, прячущееся за ироничной улыбкой, прозрачность отношений все равно предпочтительнее самообманов: «те кто тебя любят / делятся на две категории / на тех кто любит тебя / как воздух / то есть не мыслит своей жизни / без тебя // и на тех кто любит тебя / как стейк».

Казалось бы, выбран язык повседневного общения, сближающий текст со сверхкороткой прозой, — границы определяет традиция читательского восприятия, — однако степень концентрации и прыжок из обыденного в неожиданную парадоксальность создают эффект выхода за пределы повседневности — межстрочная пауза подготавливает такой «прыжок».

бывает

минуту счастья

удается растянуть

до конца жизни

Отношения двоих могут превратиться в зеркальный лабиринт непонимания: «прости что я / не могу простить / что ты можешь простить / то что я /не могу простить». Словесная зеркальность — один из приемов минималистской поэзии. Вот Всеволод Некрасов:

Не люблю

Что я люблю

Но люблю

Что не люблю

Но что это я люблю

То что это я люблю

Это я не говорю

Что я это говорю

У Гвоздецкого есть стихи, сходные по построению и по намеренной алогично­сти. Мне кажется, Некрасов ему ближе Ахметьева, несмотря на сходство конструкций и с первым, и со вторым.

Реакция окружения, человеческий отклик, другая точка зрения очень важны для автора, что видно даже по названиям частей книги: «Здесь так не принято», «Сказать нельзя молчать», «Вот и поговорили». Ведется постоянный разговор с невидимыми собеседниками, и в разговоре проступают актуальные темы, иногда намеками, иногда вполне откровенно. Социальный ракурс лишен прямолинейности, многослоен, включает личное отношение, порой сводимое к афоризму, и потому — более отчетливое: «аллергия / на колючую проволоку». Социальность подвергается аллегорическому переосмыслению, намекая на первопричины деструктивных концепций, в основе которых те, кто решился «судить / шахматную партию / не зная как ходят / фигуры». А жертва во все времена одна и та же: «у маленького человека / большие неприятности». В парадоксальности частного отражается парадоксальность общего: словесная игра ведется не ради игры, а ради подчеркивания алогичности происходящего; повторы слов или усиливают «блокировку» коммуникативных каналов, или показывают разорванность связей:

в ответ на ответ

на рассылку

это рассылка

о том что

это рассылка

отвечать на нее

не нужно

Лаконизм высказывания не отменяет глубины. Более того, без протяженности вглубь высказывание полностью утрачивает смысл, то есть лаконизм изначально предполагает и подразумевает смысловую и тематическую многослойность. Многослойность текстов Гвоздецкого делает их интересными, обещая читателю не­ожиданное и на первый взгляд парадоксальное открытие: «минимализм / понятие растяжимое».

Мария Бушуева