НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Не спрашивай, за кем прилетают ангелы: они прилетают за тобой

Алексей Френкель. Ангелы из Зюзино. — М. : РИПОЛ классик, 2026.

Рваными строками, будто бы отдельными кирпичиками, словно отмеряя шаги —  так начинается роман. Неспроста автор использует несколько необычное построение предложений. Возможно, чтобы читатель мгновенно ощутил психологическую эмоциональную нагрузку текста. А как по-другому испытать тяжесть? Когда шагаешь от стены к стене. Как узник в клетке мироздания. Вот и получаются размышления: короткими словами-переходами.

Здесь или там. И где это «здесь», а если оно здесь, то что такое «там»? В «здесь» — все время светло и вообще нет времени. Времени нет, а мыслей много. Каждый шаг —воспоминание, точнее, лабиринт воспоминаний. Как сон, а во сне все движется медленно, даже бег — вот и выходит, что и шаги тут медленные.

Слова повторяющиеся, как равномерное погружение в первую фазу еще неплотного сновидения. Перед читателем обрывочно и беспорядочно двигаются отдельные элементы картин, какими видит их герой, слышны какие-то звуки, появляются какие-то люди и возникают какие-то эмоции. Стиль повествования философски глубок и психологически насыщен. Герой сомневается не только в своем существовании, но и в существовании Бога. Автор не дает этим сомнениям обличительной оценки, рассказывая, как долго страдал герой и как долго шел к утешению.

Это роман-энигма, построенный в форме монолога. Безумца ли? А может, «правильного безумца»? Или несчастного безумца, который так и не сумел справиться с болью. Или, напротив, справился вот таким подходящим образом. Как сделал бы любой «правильный зюзинский пацан». И сразу всплывает ассоциация с Буковски или Палаником, где определение норм поведения и этики общения регулируется «пацанским кодексом» и выдается обсценной лексикой. В романе всему есть место, но при этом нет ощущения вульгарности и неприятности. А досады и разочарования — много, транслируется она соответствующим образом: монотонностью повествования, повторениями (абсурдные, пустые, бестолковые, нелепые слова… беспонтовые, как говорят зюзинские пацаны…). Вместе это создает яркий эффект погружения в экзистенциальный мир героя. И все так знакомо и уныло, как будто очутился вдруг среди серых подъездов и облупленных стен с героями Фёдора Михайловича. А «безумец» упивается своей историей, набрасывая с каждым витком памяти новые болезненные моменты своей жизни. Это считывается по ходу сюжета, по фрагментам которого складывается ощущение долгого падения. Герой летит вниз: что будет «там» — неизвестно, что было «здесь» — невозможно, осталось только перебирать в голове, что есть сейчас. Удачно получилось передать надломленный голос, который все время звучит внутри, здесь или там: «взахлеб смотрел», «слова как четки перебирал», «сказал, будто разбрызгивая боль».

Роман-страдание, но не виновно-покаянное, как у Достоевского, и не тревожно-безысходное, как у Кафки. Страдание, возникшее не вопреки чему бы то ни было, а логично приведшее к финалу. Что будет там… в конце концов? Дойдя до определенной черты, стоя на краю высотки, о чем задумается герой? Возможно, самое правильное — не анализировать, не пытаться рефлексировать. Не лучше ли предаться размышлениям: горьким, приятным, душевным, трагичным? К чему-то стремиться, пока падаешь. А к чему? Не дает автор ответа: ни что это за место, ни почему герой в нем застрял со своими мыслями. Да и нельзя просто так сказать точно. Герой по-своему проживает свое трагичное: просто уходит из реальности.

Автор символично рассказывает о магии в обыденном: как проехать, к примеру, на трамвае до Парижа и Луны. У каждого читающего будет своя версия этого «здесь» и того «там». Тут нет «красных» и «белых», зато есть пьяненькая Вечность, и это как-то очень по-зюзински. Протянутое в цитатах, навеянное музыкой, описанное в разных книгах. Гумилёв, Харуки Мураками, Джоан Роулинг, Александр Блок, Уильям Берроуз в компании с Босхом, а еще очень много музыки… и Piano exit, и вообще весь роман каждой строкой вписывается в литературную или музыкальную отсылку. Это легко узнаваемый культурный код — читать такое «зыбко». И приятно одновременно. Сюжетная канва романа построена таким образом, что идет степенное, даже монотонное развитие. Вроде бы очень простое, но тревожное и пугающее.

Портретно, образно, ярко показана житейская реальность: «Выпить борща, да поесть водки». Чудовищно эстетично выглядит юмор, к примеру, в образе Прометея, который людям огонь подарил, чтоб те могли вокруг костра петь «Солнышко лесное» и мясо жарить too well done.

Начатое с рваных строк, впечатление от прочтения в конце остается скомканным. Хотя нет, правильнее сказать — «наглухо запертой тоской», как у Хуго Симберга на картине «Раненый ангел». Вот мы и добрались до последнего вопроса: почему ангелы? Потасканный ангел, Раненый ангел или Ангел, который спасает? А может быть, «Запечатленный ангел», как у Лескова, которого освободить может лишь Любовь. Во всем этом читателю только предстоит разобраться. Это чтение, которое, как молчание, должно настояться.

Ольга Александрова