ПЕРЕУЧЕТ

Владислава Васильева

Как маленькие стали низкими

Вокруг да около Бога на примере журнальной прозы 2026 года

В семидесятые годы XX века в СССР внезапно воскрес жанр духовной поэзии. Неожиданно, после стольких лет перерыва. Подробной информации о причинах этого явления нет. Предположительно, как ответ на некий внутренний кризис. Когда у пишущих людей возникло разочарование как в идеях коммунизма, так и в идеях либерализма.

Сейчас духовная поэзия есть, и все больше достойных ее представителей. Разговор человека с Богом продолжается. Кризисов хватает. Но что с прозой? Рассмотрим на материале литературных журналов 2026 года.

Мария Чуфистова. Отец Серёжа (отрывок из романа)/ / Сноб. — Май 2026.

Роман удачливый, вошел в списки премии «Ясная Поляна» этого года в номинации «Молодость». У него даже есть короткий слоган, которым его и представляют публике во всех источниках: «священник на “Тесле”». Коротко и креативно. Текст вообще креативный, каким и положено быть произведению выпускницы одной из литературных школ. Построен на контрастах: батюшка на «Тесле», матушка — бизнесвумен, бандиты каются и крестятся, священники отказываются от сана и прочие чудеса современной прозы. Сюжет максимально занимателен, почти детектив, все как будто не так, все иначе, и это держит внимание. Но потом начинаешь замечать, что все эти неожиданности и инаковости по сути — просто вывернутые наизнанку штампы. Главный герой, отец Серёжа, по поведению чистый князь Мышкин, что и подчеркивается неодно­кратно в тексте («Он же приблажный!»), просто украшен как елка на Новый год атрибутами современности и успеха: («ньюбэлансы», «тесла», «сэлфи», «швейцарский нож», «мембрана или софтшелл»). Матушка Вика — она и красивая, и стильная, и теплая, и понимающая, и люди к ней тянутся, и деньги она зарабатывает большие (иначе откуда нам взять атрибуты успеха у приблажного?), в общем… архетип «Мери Сью» нашего прихода. Почти святая Машенька? Не святая — травмированная, ПТСР в полном цветении. Альфа-бизнесмен и главный бандит Дубров? Следует сеанс разоблачения: нет, не «альфа».

О вере ли этот роман? Много говорится в тексте о взаимоотношении Серёжи и Бога, но почему-то остается ощущение непроницаемой прозрачной поверх­ности, по которой скользит автор, пытаясь попасть в тему… и не попадает. Может быть, дело в ляпах в описании внутрицерковной жизни и богослужения в храме? Действующие священники говорят, что много ляпов уровня «Утром покос, вечером надои, то корова опоросится, то куры понесли» («Возвращение блудного попугая»), но детализировать их не наша задача, оставим знатокам.

Нет смысла в этом обзоре говорить о романе целиком, нам, пожалуй, будет интересно проанализировать тот отрывок, что был опубликован в «Снобе». Дейст­вующие лица: отец Серёжа, Матвей — некрасивый сын запойной матери, Полина — недобрая девушка, дочь соседки, встречающая приход домой отца Серёжи с Матвеем, как недовольная квартирная хозяйка. За кадром: запойная мать Матвея — «отекшее лицо, чуть хромая походка, дрожь в руках, нечеткость речи», и соседка, мать Полины, «Елена Николаевна приносила ужин и осматривала его жилье. Сергей это понимал по небольшим изменениям, которые всегда замечал. Например, переставленная кофейная чашка или подложенные конфеты в вазочку в зале, или свадебная фотография, что всегда оказывалась не в том положении, как помнил Сергей, перестеленная кровать или раздернутые шторы в его спальне. Елена Николаевна была любопытной и неосторожной».

Вот в этом месте мы подошли вплотную к интересному явлению в современной прозе. Когда-то русские писатели были увлечены описанием «маленького человека». Да, этот герой незначителен, часто жалок, но задачей писателя всегда было рассмотреть в этом персонаже человека. Такого, как мы, — достойного понимания, любви, сочувствия. Как-то всегда оказывалось, что общего у приличной, читающей публики с маленькими людьми больше, чем различного. Пришли иные времена, как говорится. Маленькие люди стали людьми низкими. У всех своя, четко определенная роль, от которой авторы отступают редко: отцы — пьющие и жестокие, матери — холодные, соседи — грубые, жестокие и вульгарные, менты — садисты, попы — лицемеры (если это не главный герой, разумеется), и все ужасно некрасивые. И глупые. И зачастую этот набор еще и называется психологической прозой и считается жестким реализмом.

Но это большие романы. Возьмем для референса несколько рассказов той же тематики из журналов 2026 года.

Анастасия Даничева. Золотой час: рассказ // Новый мир. — № 7. — 2026.

«Рассказ не клерикальный и не антиклерикальный — церковная жизнь в нем фон, на котором яснее проявляется несчастье больной девушки»,— поясняет нам во вступительных словах к рассказу Леонид Юзефович. Да, но фон вы­бран именно такой — церковь Матроны Московской. Почему? Действующие лица: девушка Лиза, больная чем-то очень нехорошим, мысль о приближающемся конце не проговаривается, но витает в воздухе. Господин Щ. — якобы просто спутник, приведший больную к исцеляющим иконам, но так думает только он. За кадром — мама (опять холодная мать). Лиза не думает о Боге, у Лизы вопросы к Богу и чувство к господину Щ. И плохое самочувствие, смешивающее все это еще и с воспоминаниями детства. Там и тогда у Лизы были те же вопросы, обращенные к маме: «Почему Бог…». Почему не защитил, не помешал обидчику-однокласснику, почему на иконах все такие строгие. Здесь она мысленно задает эти вопросы господину Щ., он — проекция ее холодной матери. Ответов также нет. Да и какие ответы, господин Щ. скорее про эзотерику, чем про веру. «Мам! Правда, что в храм не приходят здоровые и здоровые о Боге не думают?»Ну, так и Лиза о Боге не думает, хотя и растворяется в конце рассказа в словах молитвы. Бог отдельно, церковь отдельно — фон был использован для выражения именно этой мысли?

Николай Дежнев. Исповедь: рассказ. // Сибирские огни. — № 4. — 2026.

Рассказ прямолинейный, с вполне предсказуемым сюжетом. Наполнен штампами, но тут нам интересно то, что штамп возникает не сам по себе. Штамп — элемент стереотипный, рождающийся из огромного числа повторений. Тем и интересен. Каковы штампы, такова и литература. Главный герой на момент начала действия находится в церкви во время исповеди прихожан. Его внутренний монолог состоит из расхожих афоризмов и прилагаемых к ним, не менее расхожих рассуждений: «С достойным лучшего применения упорством воспроизводит природа убогий набор личностей и пытается выдать его за разнообразие человеческой жизни... тщетно». Мнения героя об окружающих заявлено. Мнение о происходящем таинстве исповеди тоже имеется: «Какое, должно быть, изощренное наказание — выслушивать день за днем одно и то же — в грехах своих человечество на редкость неизобретательно, — а еще произносить набившие оскомину слова, успокаивая грешника».

В церковь заходит женщина, герой себе не изменяет: «А что, в целом ничего! Следит за собой, хотя видно, что далеко не девочка».Даже не будем начинать разговор о сексизме и эйджизме высказывания. Просто отметим про себя, что текст этого автора таков, каковы, видимо, его понятия о «настоящем» литературном тексте. Главный герой единственный д’Артаньян, все остальные будут описаны с максимальной долей сарказма. Женщина видит очередь к священнику на исповедь и почему-то решает исповедаться главному герою (зато без очереди). «Вам когда-нибудь приходилось предавать любовь?» — патетически восклицает она. Нет смысла пересказывать сюжет, скажу лишь, что сарказму героя подвергнутся все, от «женщины» до «батюшки», и лишь в рассказе о себе речь героя подернется нотками лиризма. На этот раз в «маленькие-низкие» попали все. Рассказ показателен: такое, видимо, считается нормой для «настоящей» литературы. Иначе это и не стало бы штампом.

Евгений Бесчастный. Свидетельство о воскрешении: рассказ // Звезда. — № 3. — 2026.

Главный герой, Игорь Иванович, воскрес спустя год после смерти уже в первом предложении рассказа. Далее следует то ли постмодерн, то ли фантастика, выдающая себя за (помните?) жесткий реализм. Все прямо «сильно достоверное»:

«Серая хрущевка в ореоле скудного освещения показалась приуменьшенной, игрушечной, жалкой. Там, в коробчонке, на этаже, куда подниматься нужно было по затхлой, исписанной гадостями лестнице, и располагалось его жилище… На стук не сразу открыл здоровенный мужик с волосатыми плечами, сопнул на пришедшего копченым колбасным духом».

Тяжела жизнь воскресшего: родные не принимают, на работу не берут, «Общество воскресших» хочет только членских взносов. Но и в такой жизни, отказавшись от идеи реинтеграции в общество, Игорь Иванович со временем находит свой дзен, свой лимб, где пребывает тихо и спокойно. Этот рассказ интересует нас в обзоре по той причине, что в нем подчеркнуто нет мысли о Боге. Не то что ироничного отношения, или неверия, или протеста — вообще ничего. Ни единого упоминания. Хотя темой выбрано воскресение человека. Мысль о Боге в «жесткий реализм» не вписывается совсем.

Но есть и другие произведения русской прозы, где и присутствие Бога, и любовь к ближнему, и высокие помыслы, и даже маленькие люди возвышенны, чисты и благородны:

Мария Скрягина. Витражи святого Дионисия (Из книги «О природе дневного света») // Урал. — № 3. — 2026.

Действие будет происходить в Аббатстве Тегернзее — бывшем бенедиктинском монастыре, расположенном на берегу озера Тегернзее в Баварии, недалеко от Мюнхена. За главным героем, монахом Мартином, прислали из этого монастыря, чтобы срочно доставить его к настоятелю Каспару Айндорферу. («Прекрасный богослов, умный управитель монашеского хозяйства, превративший обитель во вместилище знаний».) Монах Мартин, талантливый витражист, должен будет создать витраж по замыслу настоятеля — воплощающий в себе первородный мрак, из которого появился Господь. И далее все будет необыкновенно тонко, умно, красиво, наполнено описаниями витражей и монастырских библиотек, цитатами богословов и братской любовью. Любой, самый проходной и незначительный персонаж будет описан с теплотой и уважением. И все эти персонажи будут размышлять на тему творчества: почему дается Богом, как проявляется лучше — в смирении или в дерзости.

Рассказ Скрягиной прекрасен, и у меня нет претензии — почему это написано не о русских монастырях. Но при сопоставлении с предыдущими текстами невозможно отделаться от чувства какой-то большой, несправедливой потери.