ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ

Об авторе | Илья Юрьевич Виницкий — доктор филологических наук, профессор кафедры славянских языков и литератур Принстонского университета. Научные интересы — русская литература XVIII–XIX веков и история эмоций. Автор книг «Ghostly Paradoxes: Modern Spiritualism and Russian Culture in the Age of Realism» (2009), «Vasily Zhukovsky’s Romanticism and the Emotional History of Russia» (2015), «Утехи меланхолии» (1997), «Дом толкователя: Поэтическая семантика и историческое воображение Василия Жуковского» (2006), «Граф Сардинский: Дмитрий Хвостов и русская культура» (2017), «Переводные картинки: Литературный перевод как интерпретация и провокация» (2022), «О чем молчит соловей. Филологические новеллы о русской культуре от Петра Великого до кобылы Буденного» (2022). Печатался в журналах «Новое литературное обозрение», «Вопросы литературы», «Новый журнал», «Известия Российской академии наук». Сайт: https://slavic.princeton.edu/people/ilya-vinitsky. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Три музы. “Стансы к Августе” Бориса Пастернака как ритмический палимпсест» (2025, № 12).

Илья Виницкий

Притча о таракане

Политическая анимация Чуковского

                                   Притча, как представляется, способна провозглашать истину,

                                   подобно глашатаю, и одновременно скрывать ее, как оракул.

                                                                                         Происхождение тайны: об интерпретации

                                                                                         повествования¹. Фрэнк Кермоуд

                                                                       Ну спасибо тебе, таракашечка,

                                                                       Научил ты нас уму-разуму.

                                                                                    Корней Чуковский. Из черновых вариантов²

Предлагаемая статья — журнальная версия главы из моей книги «Новая Айболида. Обетованная страна в воображении Корнея Чуковского и его современников», посвященной творческим стимулам (в значении, которое придавал этому термину Борис Эйхенбаум³) и истории литературных утопий этого замечательного критика, филолога, переводчика и детского поэта, разработавшего в 1900–1910-е годы оригинальный метод демистификации и переосмысления литературных миров разных авторов. «Каждый писатель для меня вроде как бы сумасшедший, — писал он в «Предисловии» к третьему изданию книги «От Чехова до наших дней» (1910). — Особый пункт помешательства есть у каждого писателя, и задача критики в том, чтобы отыскать этот пункт. Нужно выследить в каждом то заветное и главное, что составляет самую сердцевину его души, и выставить эту сердцевину напоказ»⁴.

Применив к Чуковскому его собственный «пинкертоновский» прием «подглядываний и подслушиваний» (внимательное чтение в разных интерпретационных контекстах не только его литературных и научных текстов, но и переводов в сличении с оригиналами, дневников, эпистолярного наследия, откликов современников — особенно недоброжелательных и потому более внимательных), я стараюсь показать, что многосторонность этого литературного «лиса» по-разному представляет и камуфлирует его главную, маниакально «ежиную» тему — ритуальное, если не религиозное, в своей основе бегство в литературу как в особый мир и трагическое сознание невозможности его сохранения из-за ударов внешних сил (войны, бедность, цензура, всеобщее озверение, безразличие и непрофессионализм, политическая травля, террор, болезни, предательства) и внутренних факторов и противоречий (мнительность, уныние, страх, неспособность поэтического слова принести покой и счастье себе и близким).

В психологической терминологии этот процесс можно назвать балансированием между радостью и болью (скрытый смысл придуманного мною термина Айболида) или, точнее, неразрывностью этих состояний, которую я понимаю как «тайную» лирическую тему Чуковского, унаследованную им от поэтов-предшественников (прежде всего от Николая Некрасова и Александра Блока). Глубокая печаль вытеснялась в подтекст его веселых сказок и иногда вырывалась на литературную и научную поверхность его сочинений — например, в главе о хандре и страстном самобичевании в книге о поэте-труженике Некрасове или в рассуждении об опустошительной тоске в отсутствие вдохновения из воспоминаний о рождении веселой «Мухи-Цокотухи». В центре внимания предлагаемой публикации будет история замысла и рецепции «Тараканища» Чуковского в постоянно менявшемся идеологическом климате страны с 1921 по 1963 год.

1.

Сказке «Тараканище» (1921–1922; публ. 1923), которую Чуковский считал, в отличие от лирической «Мухи-Цокотухи», комической и вымученной, посвящено много отличных работ. Предложенные их авторами интерпретации мы постарались максимально учесть в этой главе — это одна из причин ее длины; другая — в том, что мы никак не можем отказаться от соблазна цитировать чужие тексты, иногда говорящие за себя больше, чем мы можем сказать от их имени, и, наконец, третья — в изобилии расползающихся по разным тропкам примеров советской тараканиады, на фоне которой мы читаем «историческую сказку» Чуковского. Как говорила одна аспирантка, писавшая диссертацию на тему «Черт в произведениях Гоголя»: «Цель моей работы — найти всех чертей Гоголя» — и так и сделала по принципу «хоп-хоп-хоп» (у меня, учитывая специфику темы, «топ-топ-топ»).

Мы согласны с мнением предшественников о том, что эта сказка является политической и аллюзионной, но рассматриваем ее не как «эзопову» сатиру, адресованную заинтересованному читателю, знакомому с ее аллегорическим «кодом», а как историческую и лирическую пародию, выворачивающую наиз­нанку попавшие в ее зону литературные, публицистические, политические и исторические мотивы и реалии, значимые для автора в период ее написания.

Это «выворачивание», по нашему мнению, представляет собой не «кэрроловскую» абсурдистскую пародию-в-себе, но попытку поэта таким образом «выскочить» за пределы эстетических и идеологических схем в сферу «чистого» (детского, по Чуковскому) исторического воображения, позволяющего выразить его собственную утопическую мечту об идеальном мире, равно как и осознание его обреченности.

Попутно мы постараемся реконструировать кафкианскую историю совет­ских метаморфоз заглавного насекомого, наполняющую разным смысловым содержанием «вековой прототип» созданной коллективными усилиями культурной «притчи о российском таракане». Иначе говоря, таракан-таракан-тараканище интересует нас не только как герой сказки, но и как мифологический (анти)герой своего времени.

Если в какой-то момент читателю настоящая глава покажется слишком медленной или слишком утомительной (настоящий «тараканий марафон», пери­фразируя Булгакова), то мы советуем ему встать из-за стола, сделать несколько физических упражнений, выпить чаю, переброситься парой слов с близкими или прогуляться перед возвращением к чтению — маленькие отвлечения, которых мы лишили себя в период ее написания под влиянием «сверкающей темноты» («radiant obscurity», по выражению Фрэнка Кермоуда) означенной притчи.

2.

«Тараканище» — едва ли не единственная из сказок поэта 1920-х годов, не подвергавшаяся разгромной критике и цензурным преследованиям. При этом уже с середины 1930-х годов в ней, вопреки хронологии, некоторые проницательные читатели находили опасную аллюзию на Сталина и его режим.

Считается, что охранной грамотой сказки стала, по иронии судьбы, речь самого вождя на XVI съезде партии, в которой он пересказал без указания на авторство ее сюжет в сатирическом пассаже, направленном против «правой оппозиции», испугавшейся мнимого чудища в лице кулачества. Также высказывалось предположение, что Сталин защитил «Тараканище» от преследований из неприязни к вдове Ленина Н.К. Крупской, инициировавшей кампанию по борьбе с «чуковщиной», достигшей апогея в 1929 году (в то же время другие сказки поэта были запрещены)⁵. С большей долей вероятности можно допустить, что вождь взял Чуковского под защиту потому, что последнего распекал за любовь к крестьянским тараканам главный враг Сталина Троцкий. Но, скорее всего, относительно счастливая судьба этой исключительно популярной у юных советских читателей и их родителей сказки объясняется тем, что ее запрет в эпоху сталинизма означал бы публичное признание, что изображенный в ней рыжий и усатый ничтожный тиран — это сам вождь народов. Иначе говоря, «тараканища» цензоры просто испугались и «чижика» (воробья) есть не стали.

Похожую двусмысленную ситуацию Чуковский описал в воспоминаниях о судебном преследовании издававшегося им после революции 1905 года журнала «Сигнал». На открывавшей один из номеров журнала карикатуре под заголовком «Медовый месяц Витте» сторона обвинения нашла заштрихованный портрет императора Николая II, висевший над постелью председателя Совета министров, который возлежал с отвергнувшей его притязания женой-Россией («Отстань, постылый, что ты со всякой путаешься!»). Но адвокат писателя умело обратил это обвинение против прокурора: только злостный враг монархии может увидеть в этом затуманенном образе на стене высочайшее лицо. Чуков­ского оправдали, хотя царь на карикатуре, как читатель может сам убедиться, точно был изображен.

Во второй половине XX века прочтение сказки как смелой сатиры на Сталина и культ его личности стало общим местом, хотя сам автор называл такую трактовку и анахронической, и неверной по сути. В дневнике 1956 года Чуковский рассказывает о том, как сразу после «секретного доклада» Н.С. Хрущёва «О культе личности и его последствиях» на XX съезде признался своему другу талантливому и остроумному писателю Эммануилу Казакевичу, что Сталина он на самом деле «несмотря ни на что» «очень любил, но писал о нем меньше, чем другие» (т. 13, с. 214). Действительно, в июне 1930 года Чуковский занес в дневник запись о разговоре с Ю.Н. Тыняновым об отказе от сервильных восхвалений вождя при полной поддержке его как «автора» коллективизации (т. 12, с. 405)⁶. (Впрочем, эту запись он мог сделать из предосторожности, ведь совсем недавно его вынудили написать покаянное письмо в «Правду» с обещанием обратиться к воспеванию колхозов⁷). На удивленный вопрос Казакевича: «А “Тараканище”?! Оно целиком посвящено Сталину», — Чуковский ответил, что эта сказка написана была еще в 1921 году и «отпочковалась» от «Крокодила». Однако Казакевич, как пишет Чуковский, все равно ему не поверил и «блестяще иллюстрировал свою мысль цитатами» из «Тараканища» (т. 13, с. 214). Тогда-то Чуковский и заметил, что сам Сталин утащил у него сюжет этой сказки в речи на XVI съезде партии: «“Зашуршал где-то таракан” — так начинался его плагиат. Потом он пересказал всю мою сказку и не сослался на автора» (там же).

В период перестройки образ Тараканища был «переадресован», во многом благодаря статье внучки поэта Е.Ц. Чуковской, Л.Д. Троцкому⁸. В подтверждение этой гораздо более аргументированной версии приводилась опубликованная в «Правде» 5 октября 1922 года статья Троцкого против Чуковского, в которой военный лидер революции обвинил мелкобуржуазного («мужиковствующего») критика в воспевании таракана как одного из незыблемых оснований крестьянской России (эта статья вскоре вошла в известную книгу Троцкого «Литература и революция» 1923 года):

«Не так давно Чуковский поощрял Алексея Толстого к примирению не то с революционной Россией, не то с Россией, несмотря на революцию. И главный довод у Чуковского был тот, что Россия все та же и что русский мужик ни икон своих, ни тараканов ни за какие исторические коврижки не отдаст. Чуковскому чудится за этой фразой, очевидно, какой-то большущий размах национального духа и свидетельство неискоренимости его…»⁹.

В одном из издевательских пассажей этой статьи Троцкий сравнил Чуков­ского с персонажем старого исторического анекдота о таракане:

«Опыт семинарского отца-эконома, выдававшего таракана в хлебе за изюмину, распространяется Чуковским на всю русскую культуру. Таракан, как “изюмина” национального духа! Какая это в действительности поганенькая национальная приниженность и какое презрение к живому народу! Добро бы сам Чуковский верил в иконы. Но нет, ибо не брал бы их, если б верил, за одну скобку с тараканами, хотя в деревенской избе таракан и впрямь охотно прячется за иконой. Но так как корнями своими Чуковский все же целиком в прошлом; а это прошлое, в свою очередь, держалось на мохом и суеверием обросшем мужике, то Чуковский и ставит между собой и революцией старого заиконного национального таракана в качестве примиряющего начала. Стыд и срам! Срам и стыд!»¹⁰

Чуковский ответил близкому Троцкому главному редактору журнала «Печать и революция» Вячеславу Полонскому возмущенным письмом, в котором упрекнул могущественного наркома за манипуляцию, а именно приписывание ему взглядов, которые, по Чуковскому, исповедовал не он, а Блок, о котором писал критик. Наконец, как полагают исследователи (Иванова; Кондаков)¹¹, Чуковский пародически подхватил упрек Троцкого «Стыд и срам!» в сказках «Мойдодыр» и «Тараканище» и обратил его против обидчика (правда, тут не совсем ясна хронологическая последовательность публикаций Троцкого и Чуковского).

Известно, что выпад Троцкого против Чуковского не был первым. Еще в 1912 году малоизвестный политический публицист обрушился на знаменитого критика в статье, напечатанной в «Киевлянине» (неизвестно, читал ли Чуков­ский этот текст). «На поле русской литературной критики г. Чуковский, — писал он, — представляет собою то, что называется “талантливым малым”, — совсем особый тип, почти особая биологическая порода»¹². Более всего Троцкого возмутила «ненависть» критика к Горькому: «Чуковский <…> засовывает вилкой два пальца в рот и свистит и улюлюкает: Горький “клеймит свою недавнюю деятельность!” — и из-за спины поэта пытается ошельмовать все революционное движение, как мещански-хулиганское... Отвратительны по внутренней своей лживости эти злорадно-покровительственные страницы, посвященные мнимому горьковскому отречению. Здесь весь Чуковский и вся его эпоха! Скверная эпоха, чтоб ей пусто было, подлая эпоха!»¹³

В дневнике Чуковский признался, что они с Троцким не воспринимали друг друга физиологически. Замечательно, что эта взаимная фобия сфокусировалась для обоих в образе таракана, идеологическим реинкарнациям которого в текстах Чуковского, Троцкого и Сталина и пойдет речь. Реконструкция меняющегося значения этого «политического насекомого», как мы полагаем, позволит выделить в истории российской и советской политической мифологии особый тараканий след, не совпадающий, хотя и пересекающийся, с более изученными линиями таракана в творчестве Достоевского, обэриутов и Михаила Булгакова в «Роковых яйцах» и «Беге»¹⁴. Что касается самого Чуковского, то, как мы постараемся показать, сказка о тараканище, вобравшая разнородный политико-риторический материал, представляет собой не литературную аллегорию, метившую в конкретных исторических лиц и события, но мифопоэтическую пародию на сам ход постреволюционной эмоциональной истории России от «дет­ской» радости к ужасу и надежде на чудесное возвращение покоя и счастья, — исторической сказке поэта, возникшей в конкретных политических и биографических обстоятельствах 1921–1922 годов.

3.

Наш экскурс в российскую политическую историю таракана (так сказать, ист-тар вместо истмата) мы начнем с Троцкого, поминавшего это насекомое не только в критических эскападах против Чуковского, но и в других выступлениях — например, в направленном против эсеров фельетоне 1909 года «Таракан во щах», перепечатанном в разделе «Вырождение терроризма» в IV томе его «Сочинений» 1926 года (с. 338–344):

«Казалось, все идет прекрасно... Как вдруг в том государственном котле, где изготовлялись щи национального благосостояния, оказался — таракан. “Осведомительное бюро” попробовало было его не признать. Но таракан выдался уж слишком матерый, так что его заметили даже на французской бирже, где незадолго перед тем Коковцев учел эти самые щи — по весьма мелкому курсу. Волей-неволей пришлось давать объяснения пред Европой. Так выросли совершенно не предусмотренные думскими режиссерами дебаты об Азефе»¹⁵.

Этот текст представляет собой типичный пример грубоватого реалистиче­ского (семинарско-казарменного) юмора российского радикального журнали­ста, вовлеченного в острую политическую дискуссию с ближайшими конкурентами на национальную тему. Речь здесь идет об обещании российского правительства, что скоро наступят дни, «когда горшок щей появится на столе у каждого русского крестьянина». Щи, однако, были испорчены появлением «таракана» — скандала о разоблачении провокатора Азефа, — вскрывшем, по Троцкому, глубоко архаичное состояние российской политической культуры и экономики.

Истоки образа таракана, попавшего во щи, здесь не столько фольклорные (пословица), сколько литературные и «национально» маркированные. В основании этой шутки, скорее всего, лежит возмутившее некоторых русских патриотов суждение гоголевского Григория Григорьевича Сторченко из «Ивана Фёдоровича Шпоньки и его тетушки» о том, что «проклятые кацапы» «едят даже щи с тараканами». Как минимум с конца XIX века большой популярностью в российском обществе пользовался исторический анекдот о том, как некий остроумный и циничный кулинар съел попавшего в суп или хлеб таракана, чтобы избежать наказания со стороны инспектора. Этот анекдот известен в нескольких вариантах (например, о знаменитом булочнике Филиппове или об экономе кадетского корпуса, проглотившем таракана по требованию генерала, нашедшего насекомое в кушанье, или в украинской байке о Николае I и отставном фельдфебеле, который съел «тараканище» [sic!], найденное царем при ревизии госпиталя в булке, сказав, что это сладкий изюм: «Только и видели, как таракан мигнул у всех перед глазами, только и слышали, как таракан затрещал на зубах у фельдфебеля»¹⁶).

В одном из фельетонов, напечатанных в «Дневнике социал-демократов», видный марксист Г.В. Плеханов упомянул этот анекдот со ссылкой на роман Шеллера (А. Михайлова), где «фигурирует эконом не помню уж теперь какого учебного заведения», который, вытащив из хлеба таракана, «проглотил его и сказал: “эфто изюминка!”»¹⁷ (неточная цитата из романа Михайлова «Жизнь Шупова, его родных и знакомых» (1903): «Нет, эвто юзюминка»).

Сам Троцкий, как мы полагаем, извлек своего таракана из другой — семинарской — версии анекдота, представленной в рассказе С.Н. Елеонского «Подвохи», опубликованном в «Ниве» в 1903 году. Чтобы подавить бунт бурсаков в столовой, отец-эконом взял обнаруженного в еде таракана в руки и со словами «Ах, таракашек, таракашек, голубчик» «хап его — и проглотил!»¹⁸ (ср. из статьи Троцкого о Чуковском: «Опыт семинарского отца-эконома, выдававшего таракана в хлебе за изюмину, распространяется Чуковским на всю русскую культуру»).

Еще одна версия «басенного» таракана (на этот раз в эмблематическом значении трусливого насекомого, боящегося света и людей, которые его тоже боятся и презирают¹⁹) появляется в программной речи Троцкого «Советская власть и международный империализм», прочитанной в Москве 21 апреля 1918 года и предвосхищающей образы разбежавшихся, попрятавшихся по щелям и шевелящих усами персонажей «Тараканища»:

«[пролетарскому правительству] нужны инструктора обучать рабочих военному делу для борьбы против буржуазии. Генералы в первое время разбежались, попрятались, как тараканы по щелям, надеясь, что авось Господь как-нибудь пронесет: советская власть продержится неделю-другую и падет, и они, генералы, вернутся на старое генеральское положение. Оказалось не так. <…> И вот теперь, смотришь, вчерашние саботажники-инженеры, статистики, агрономы и т.д. — постепенно выползают из щелей, как тараканы, и усиками так и шевелят, так и нащупывают почву: нельзя ли с новым хозяином договориться? А мы говорим: милости просим, господа инженеры, пожалуйста, завод, учите там рабочих управлять заводами» (с. 17).

С образом таракана в раннесоветский период Троцкий, как мы уже знаем, неизменно связывал тему отсталости русской деревни (таракан, прячущийся за иконой, «мужиковствующие» во главе с Есениным) и борьбой за новый быт. В этом политико-символистском контексте, в частности, разворачивалась в советской агитационной прессе после Гражданской войны и кампания за чистоту жилья. Приведем лишь один характерный пример из истории этой кампании, ассоциировавшейся с военным вождем революции.

16 марта 1926 года в газете «Правда» был опубликован фельетон троцкиста Л. Сосновского «Дело о тараканах», рефреном которого был тезис «Таракан есть одновременно и маленькая частица нашей действительности, и большой ее символ». По словам автора, «можно утешиться, что таракан не представляет собой такой смертельной угрозы социализму, как вошь», названная в свое время Лениным врагом нового мира. Между тем «опасность тараканья заключается не только в его непосредственных вредных действиях, но и в том, что таракан сумел обойти народное сознание и прикинуться этаким безобидным существом». Фельетонист приводит в качестве примеров пословицы Владимира Даля «Была бы изба — будут и тараканы», «Не видала Москва таракана!» и «Таракан не муха — не взмутит брюха». «Таракан, — заявляет Сосновский, — некое мерило нашей культурности. И потому он — символ. Степень активности в борьбе с ним является показателем культурной активности». Далее в фельетоне приводится история об одном иностранце-музыканте, обнаружившем после исполнения Бетховена в рабочем клубе «важнейшее тараканище» в супе из заводской столовой: «Наши ребята давай хохотать над иностранцем, давай его покровительственно по плечу похлопывать, подшучивать над его испугом. Подумаешь, какая невидаль — таракан!» К сожалению, наряду с самыми лучшими впечатлениями о Стране Советов и ее достижениях, замечает автор фельетона со ссылкой на «Комсомольскую правду», делегаты вынесут и «впечатление о таракане, который завоевал себе почетное положение в заводской столовой красной Москвы», причем «главное, чего не смогут понять иностранцы, — это добродушное отношение нашей публики к таракану в супе. Недаром великий народный поэт [Н.А. Некрасов. — И.В.] горько воспевал насекомое: “У людей-то для щей... таракан, таракан”» (1923). Далее Сосновский возлагает надежды на рост сознательности рабочих и использование ими химических веществ Осоавиахима: «Воскликнем дружно: “Да здравствует Авиахим!” Рабочие долго мучились под гнетом тараканов. Вся власть тараканам или вся власть советам?» В заключение он рассказывает о возмутительном случае бесконечной забюрократизированной борьбы с тьмами тараканов на писчебумажной Кондровской фабрике им. Троцкого. Только вмешательство самого тов. Троцкого, который был вынужден отвлечься от государственных дел, положило химический конец этому нашествию «в международном масштабе»²⁰.

Таким образом, введенное в советский сатирический оборот Троцким аллегорическое использование «притчи о русском таракане» как своего рода национальном антигерое включало мотивы крестьянской отсталости, мещанского быта, политической несознательности, паники, неизбежной экстерминации и борьбы с оппортунистическими манипуляциями («изюминками»), подхваченные советскими сатириками (примечательно, что в издававшемся в 1924–1928 годах юмористическом журнале «Смехач» был постоянный раздел «Тараканы в тесте») и И.В. Сталиным.

Справедливости ради следует добавить, что ловлей политических тараканов в дореволюционный период и в самом начале революции занимались и В.И. Ленин, и Л.Б. Красин, который даже придумал термин «либеральные тараканы». Но мы говорим здесь именно о политической моральной притче о таракане, а не об отдельных энтомологических кличках противников²¹. Эта «красная» притча, надо сказать, была еще до революции переадресована марксистским теоретикам их оппонентами. Так, в «Русской мысли» 1911 года вышла едкая рецензия А. Рыкачева на книгу А. Богданова и И. Степанова, включающая отсылку к той же самой исторической байке о гадкой изюминке:

«Есть анекдот про одного придворного пекаря: в хлебе, поданном к высочайшему столу, нашли запеченного таракана; позвали пекаря; пекарь невозмутимо проглотил таракана и сказал: это — изюм. Совершенно так же поступают толкователи и популяризаторы марксизма: с победоносным видом они глотают противоречия, опровержения и недоумения, приносимые им исторической наукой, и говорят: так именно и должно быть по Марксу.

<…> Авторы «Курса политической экономии» знают свою публику: достаточно назвать католическое или какое-нибудь другое духовенство “жреческим сословием”, — и вкусы публики удовлетворены, а проверять последовательность и истинный смысл идей, прикрытых требуемой фразеологией, не станут простодушные и преданные ученики»²².

Приведенную цитату можно назвать удачной пародией на диету и кухню революционных политических публицистов и сатириков, глубоко противных Чуковскому эстетически, идеологически и, как мы знаем, физиологически.

4.

Постараемся восстановить в этом идейно-энтомологическом контексте политический план «Тараканища». То, что поэт отрицал историческую аллюзионность сказки, не должно нас смущать. Корней Иванович был человеком умным и скрытным и свои исторические намеки неизменно «прикрывал» иронией и общими темами. «Это — гоголевский “Ревизор” для пятилетних, — объяснял он сатирическую основу сказки много лет спустя. — Та же тема: о панике, внушающей трусам, что жалкий пигмей есть гигант. Поднять детей до взрослой темы — такова была моя задача»²³. Однако дневники, письма и черновики поэта убедительно показывают, что политические аллюзии не были ему чужды, только использовал он их не как «эзопов язык» (см. остроумные — и очень разные — аллегорические истолкования сказки Чуковского Львом Лосевым, Марком Липовецким и Михаилом Эльзоном²⁴), а как средство пародирования и творческого (воображаемого, ритмико-фонетического, абсурдистски сюжетного) преодоления того или иного исторического (идеологического) материала²⁵.

Надо сказать, что выделенный в филиппике Троцкого образ таракана как эмблемы не способной к развитию российской (прежде всего крестьянской) жизни возник в творчестве самого Чуковского очень рано. В дневнике 1901 года будущий писатель подробно пересказывает сочиненный им (но до нас не дошедший) рассказ о таракане, в котором представлена тема необъяснимого физиологического ужаса, вызываемого этим насекомым:

«Был у меня рассказ, как одна девушка в холерный год делает чудеса самопожертвования, не боится ни заразы, ни невежества мужиков, ни интриг фельд­шеров — ничего и, когда ее переводят из тесной каморки учительницы в кресть­янскую просторную избу богатого мужика, уезжает, испуганная словами жены этого мужика, что в избе много тараканов. Долой эти кофейники, эти чашки, полочки, карточки, рамочки, амурчики на стенках. Вообще, все лишнее и ненужное! Смешно!» (т. 11, с. 22).

Симптоматично, что в этой же записи Чуковский обращается к теме своих личных отношений с будущей женою: «Она прямо и сознательно сказала мне: я, Коля, отдам вам всю жизнь. А если бы я попросил у нее, чтобы она ходила в платке и не надевала бы шелковой кофточки, она этого не сделала бы. Тараканы, тараканы!» (т. 11, с. 22). Страх перед грязной действительностью молодой Чуковский ассоциирует с тараканьим мотивом у Чехова — автора, который имел огромное влияние на его мировоззрение в 1900–1910-е годы:

«Но тараканы, тараканы... Те самые, что завелись в телефоне чеховского «Оврага», вот чего я боюсь. Тот рассказ о тараканах. Сюжет его очень труден, в моем теперешнем изложении он кажется даже неправдоподобным. Но у меня это рассказывается так естественно, так просто, читатель так вводится в круг событий, что под конец — когда героиня убегает — он не то что понимает, а даже чувствует, что и он сделал бы так...» (т. 11, с. 23)

Чуковский также подчеркивает, что:

«<…> в этом рассказе типично и характерно не действующее лицо, а самое положение. Здесь читатель не воскликнет: “Ах, сколько таких людей я видел вокруг!” — нет, он скажет: “Сколько раз я был в таких положениях!” Разве не потому я отдал сына в гимназию, что боялся тараканов! Разве не тараканы помешали мне бросить и асессорство, и столоначальничество, и винт, и серебряную табакерку на 25-летнем юбилее, разве не от тараканов дочка моя Любочка вышла замуж за… и т.д.» (т. 11, с. 23)

Эту мысль он пытается прояснить сам себе, вписывая ее в чеховскую «философию мелочей» (вспомним не упомянутый здесь Чуковским, но, конечно, хорошо ему известный рассказ Чехова «Мелюзга», в котором озлобленный на мир и самого себя маленький чиновник Невыразимов с садистским удовольствием убивает заползшего к нему на письменный стол таракана):

«Не то я говорю... Я иногда через минуту не понимаю своей мысли. Мне хотелось поговорить о типичности положений, а съехал я на разговоры о мелочи житейской (хотя, ей-богу, под тараканами подразумевал кое-что крупнее мелочей)» (т. 12, с. 23).

Иначе говоря, таракана молодой Чуковский представляет как одновременно угрозу и неотъемлемую часть российской жизни, но избегает как социал-демо­кратического морализаторства, так и психологического и метафизического анализа Достоевского (старуха-процентщица как «таракан», живущий, по Раскольникову, «за счет средств других»; гигантское насекомое во сне Ипполита; метафизическая тараканолюбивая графомания капитана Лебядкина в «Бесах»).

Свое амбивалентное отношение к этому «российскому» (домашнему, кресть­янскому, неуничтожимому) насекомому²⁶ Чуковский и выразил в письме к А.Н. Толстому, которое, как мы знаем, вызвало гнев Троцкого:

«А в деревне бабы рожают, петухи кричат, голопузые дети дерутся на солнце, — крепкий народ, правильный народ, он поставит на своем, не бойтесь. Хоть из пушек в него пали, а он будет возить навоз, любить землю, помнить зимних и вешних Никол, и ни своих икон, ни своих тараканов никому не отдаст»²⁷.

Заметим также, что идеологизированный и по-своему эстетизированный образ этого насекомого Чуковский мог найти и в творчестве Некрасова, которого он издавал и о котором много писал в начале 1920-х годов. Сравните соответствующие стихи в стилизованной крестьянской «Песне» 1869 года, включенной в подготовленный Чуковским некрасовский сборник 1921 года и процитированной в фельетоне Сосновского:

               У людей-то в дому — чистота, лепота,

               А у нас-то в дому — теснота, духота.

               У людей-то для щей — с солонинкою чан,

               А у нас-то во щах — таракан, таракан!

               У людей кумовья — ребятишек дарят,

               А у нас кумовья — наш же хлеб приедят!²⁸

Здесь мы видим не только «тараканьи» щи нищей деревни, но и двойное упоминание самого названия насекомого (риторическое выражение фаталистической горечи), как в приведенных выше дневниковых записях 1901 года.

5.

Обратимся теперь к «Тараканищу», задуманному Чуковским, по собственному признанию, в 1921 году и законченному в 1922-м. В дневниках писателя несколько раз упоминается работа над сказкой в июле 1922 года, но в позднейших воспоминаниях он неизменно указывает на 1921 год как время зарождения замысла, причем этот замысел постоянно описывается в контексте с другими текстами, над которыми Чуковский тогда работал, — с «Мойдодыром» и статьей о Некрасове, заказанной ему П.Е. Щёголевым для журнала по революционной истории России «Былое»: в одном случае поэт называет работу над сатириче­ской поэмой Некрасова «Современники», в другом — новаторскую статью «Некрасов и деньги» (доклад на тему «Поэзия денег у Н.А. Некрасова» Чуковский прочитал в 1922 году в Доме печати, о чем сообщалось в газете «Правда» от 26 ноября; статья вышла под названием «Некрасов и деньги» в № 22 журнала Щёголева «Былое» за 1923 год). Видимо, к этому же времени относится и обнаруженная в архиве писателя карандашная запись об обыске «у Н.С.», в доме которого «маленькие дети», на обороте которой находятся студийный экспромт «Ехали медведи... пряники жуют», с которого начинается «Тараканище», описание «страшного и ужасного» таракана с двухаршиными усами и «символическая» запись «Красный Таракан», которую Мирон Петровский склонен считать первоначальным названием сказки. На 1921 год как начало работы над сказкой указывают и воспоминания писательницы Елизаветы Полонской, к которым мы обратимся чуть позже.

Попробуем разобраться в этом круговороте противоречивых свидетельств. Согласно воспоминаниям Чуковского, в 1921 году он «жил (и голодал) в Ленинграде»²⁹ и к заказу Щёголева написать о «Современниках» отнесся «с упоением», пока на него «вдруг ни с того ни с сего» не «накатили» стихи, записанные «контрабандой» на полях его научной статьи:

               Вот и стал Таракан победителем,

               И лесов, и полей повелителем.

               Покорилися звери усатому

               (Чтоб ему провалиться, проклятому!)

                                                                         (т. 1, с. 26).

По мнению Мирона Петровского, речь здесь идет о статье Чуковского, впоследствии получившей название «Поэт и палач», в которой рассматривается «эпидемия страха перед чрезвычайными мерами “людоеда” Муравьёва». «Достаточно сравнить сцену испуга зверей в сказке “Тараканище” с соответствующими местами очерка “Поэт и палач”, — пишет Петровский, — чтобы стало ясно ее происхождение». По мнению исследователя, «[э]мфатическое описание страха переплеснулось в стихи, и Чуковский стал самозабвенно изображать страх, охвативший сказочный мир при появлении Тараканища. Фактически или метафорически, “контрабандные” строки тираноборческой сказки возникли на полях рукописи этого очерка»³⁰. Добавим, что ассоциациативная связь «Тараканища» с некрасовской поэмой «Современники», упоминаемой в статьях Чуковского 1920-х годов, также вполне возможна. Последняя была фронтальной сатирой на разложение правящей элиты страны (знаменитый зачин: «Бывали хуже времена, / Но не было подлей»), представители которой последовательно выводились на свет в галопирующих главках-«куплетах». Наконец, авторское указание на статью о поэзии денег у Некрасова, написанную одновременно с «Тараканищем», также является, как мы постараемся показать далее, значимым для интерпретации сказки.

В «Стихотворениях» Корнея Чуковского 2002 года Петровский опубликовал черновые варианты «Тараканища»³¹, в которых он, а затем и другие авторы (Иванова, Липовецкий, Лукьянова) справедливо отметили политические аллюзии — например, появление ягуара-товарища. По мнению Евгении Ивановой, «если искать прототип таракана-комиссара среди политических деятелей начала 1920-х годов, то, несомненно, лучшей кандидатурой будет Троцкий»:

«Та “вселенская смазь”, которую учинил он “внеоктябрьской” литературе, заставила многих писателей жаться по углам, прятаться в норы. И ответить ему никто не решался, Троцкий пользовался огромной властью. Как представляется, “Тараканище” и стал таким ответом»³².

В свою очередь, Марк Липовецкий утверждает, что мишенью Чуковского в сказке был «не столько конкретный политический лидер, сколько авторитарная система правления, которую позднее станут обозначать словом “сталинизм”»³³.

Мы полагаем, что ответ на вопрос, кто являлся прототипом Тараканища или какая политическая реальность стоит за этим сказочным образом и сюжетом сказки, зависит от установления конкретных исторических обстоятельств времени ее создания и, конечно, особенностей пародической поэтики Чуковского, стремившегося, как мы уже говорили, не к интеллигентскому «эзопову языку», а к комической абсурдизации застывших литературных и идеологических схем, вызывавших его эстетическое неприятие и гражданское негодование.

Если некоторые черновые варианты, воспроизведенные в «Стихотворениях» Чуковского под редакцией Петровского, действительно относятся к 1921, а не 1922 году³⁴, то можно предположить, что обстоятельства именно этого периода — конец эпохи «военного коммунизма» и начало НЭПа — и стали политическим импульсом к созданию сказки.

В первые месяцы дневника за 1921 год Чуковский резко отрицательно вы­сказывался о большевистском режиме, переродившемся в худшую форму военной тирании, и выражал сочувствие жертвам террора, вызванного Кронштадтским мятежом (дети руководителя восстания генерала Козловского, учившиеся вместе с детьми Чуковского в Тенишевском училище, были взяты в заложники чекистами). В общественной деятельности Чуковского 1921 год был временем безуспешной борьбы за свободу слова внутри новой России (уже набранный номер задуманной как свободное издание «Литературной газеты», в котором он принимал активное участие, был рассыпан советскими цензорами как «не отвечающий требованиям политического момента»³⁵). С другой стороны, ему приходилось отбиваться от обвинений в обслуживании пропагандистских кампаний большевиков (статья «Свобода клеветы» в ответ на обвинения Герберта Уэллса). Свою миссию в это время он видел в сохранении культурного наследия прошлого и педагогической работе с непросвещенными массами, которые необходимо было научиться понимать.

В дневниковых записях этого года особое место занимают упоминания Блока и его революционно-народнической поэмы «Двенадцать», в которой, как Чуковский напишет в книге «Александр Блок как поэт» (1924), «даны великолепные звуковые пародии на старинные романсы, частушки и народные песни»³⁶. Пародирование фольклора как путь к его изучению и литературному освоению становится в это время частью поэтической программы Чуковского. Согласно упомянутым выше воспоминаниям Полонской, в 1921 году он предложил участ­никам его петроградской литературной студии сочинить по предложенной им «потешной» схеме «ехал[и] [кто-то] на [чем-то или ком-то]» рифмованные варианты для будущего зачина к сказке³⁷.

В этой связи показательно, что Чуковский регулярно записывает в дневник услышанные им политические частушки, посвященные большевистским лидерам. В одной из записей он упоминает о каком-то солдатике идиотического вида, поющем хамские куплеты о Троцком:

               Едет Троцкий на моторе,

               говорит своим жидкам:

               Дайте соли и фасоли

               этим русским дуракам…

                                                       (т. 11, с. 347)

Перед нами цитата из цикла популярных политических частушек, также представленных в дневнике Чуковского за этот год. В начале 1920-х годов были известны относящиеся к этому циклу куплеты, в которых Троцкий, Ленин, а потом другие руководители большевиков появлялись на самых странных средст­вах передвижения (явное влияние фольклорных чепушинок):

               Едет Ленин на свинье,

               Троцкий — на собаке.

               Комиссары разбежались:

               Думали — казаки.

               Едет Троцкий на телеге,

               А телега на боку.

               «Ты куда, очкаста рожа?»

               «Реквизировать муку!»

               Ох уж эта наша власть!

               Никому пожить не дасть:

               На клопов, на мух, на блох

               Накладает продналох.

               Едет Троцкий на свинье,

               Рыков на собаке.

               Испугалися жиды,

               Думали — казаки.

И т.д.³⁸

Позднее в эту продуктивную модель включится и Сталин:

               Едет Сталин на телеге,

               А телега на боку.

               Ты куда, товарищ Сталин?

               — За налогом к мужику!³⁹

Общим приемом приведенных контрреволюционных частушек является изображение процессии комиссаров как некого грозного с виду, но нелепого лубочного каравана.

В этом частушечном подтексте сказки, очевидно, и следует рассматривать логически никак не связанный с темой тараканища зачин, изображающий, по словам автора, «длинный кортеж едущих, летящих и скачущих путников», рифмующихся со средствами их передвижения и напоминающих участников цирковых кавалькад, карнавальных революционных демонстраций и — в жанровой глубине — лубочных процессий, вроде «смехового» погребального шествия мышей, в котором Роберт Дарнтон увидел образец низовой политической сатиры на феодальные власти (не отсюда ли карнавальный кот, едущий задом наперед?).

Не будем приводить всем известные стихи, но процитируем варианты, вычеркнутые автором и сохраняющие, как мы предполагаем, изначальный пародический импульс, завуалированный впоследствии:

               А за ними сам

               Царь гиппопотам.

               А за ними на теленке

               Две болонки Амазонки

               Поскакали вперегонки:

               Берегись!

               А за ним его вельможи пузатые

               Волосатые, зубатые, рогатые.

               А за ним его вельможи толсторожие

               На огромных бульдогов похожие.

               А кузнечики [буфетчики] газетчики

               Поскакали по полям

               Закричали журавлям

               [Что теперь не тот народ

               Все теперь наоборот]

               Что у них в Тараканихе весело

               Не житье у них нынче, а масленица.

               Что с утра и до утра

               Голосят они ура

               И в каждом овраге

               Флаги...⁴⁰

Заметим, что само упоминание Тараканихи не в значении жены таракана, а в качестве топонима, скорее всего, является аллюзией на название богом забытой деревни в «Пошехонской старине» М.Е. Салтыкова-Щедрина (так, кстати, называлась и речушка в местах, где любил охотиться Некрасов). Иначе говоря, в этой версии Чуковский показывает преображение страны в Тараканье царство.

Наконец, как уже было замечено исследователями, явным индикатором политической пародии в ранних вариантах сказки является упоминание Ягуара, буквально растущего (в собственной самооценке) с помощью увеличительного суффикса в пределах двух стихов:

               И сказал ягуар:

               Я теперь комиссар

               Комиссар, комиссар, комиссарище

               И прошу подчиняться, товарищи,

               Становитесь, товарищи, в очередь!⁴¹

По воспоминаниям автора «Красных дьяволят» (1923) П. Бляхина, на языке юных читателей начала 1920-х годов, воспитанных на индейских романах, Ягуаром называли самого Троцкого⁴².

Трудно сказать, как развивалась творческая мысль Чуковского, но выскажем предположение, что Таракан связывался Чуковским не столько с Троцким (хотя звуко-политическое эхо «комиссарище» — «тараканище» говорит само за себя⁴³), сколько в целом с динамикой русской революции, свергнувшей царя Гиппопотама и выплеснувшей на поверхность мелкое насекомое-диктатора (мотив коронации царя-таракана и упоминание «красного таракана» в рукописях). Подчеркнем, что само появление в черновиках «Тараканища» вельмож и царя Гиппопотама, по всей видимости, подтверждает его слова о том, что эта сказка «отпочковалась» от «Крокодила», во второй части которого изображался молодой царь Гиппопотам⁴⁴. Иначе говоря, некоторые черновые варианты были заимствованиями автором из прошлого, до- или раннереволюционного периода и уже потому не могли быть использованы в советской печатной сказке.

Показательно, что в раннем «сценарии» «Тараканища» жуткий мираж рассеивается, узурпатор признается публике, что только хотел пошутить, а звери, избавившись от страха, начинают дружно хохотать:

               Тут медведи и слоны

               И быки и кабаны

               Как пустились хохотать

               Все не могут перестать

               И хохочут они заливаются

               Так что дубы в лесу сотрясаются

               [Великан-то оказался малюсенький

               Ну спасибо тебе таракашечка

               Научил ты нас уму-разуму

               Вот так ловко⁴⁵.

Иными словами, с самого начала в этой сказке Чуковский, полемически отталкиваясь от апокалиптической «частушечной» поэмы Блока о шествии красноармейцев с Исусом Христом впереди, пародирует современную российскую историю (с ее бывшими царем и вельможами, кузнечиками-газетчиками, обезьянами-эмигрантами, генералом-бегемотом и, наконец, недолговечным, как хотелось бы, тараканом-тираном), перенося ее в «детский» регистр с запрограммированным хеппи-эндом. Попутно заметим, что образ рыжего таракана (то есть прусака) в раннем варианте сказки, «отпочковавшейся» от дореволюционного «Крокодила», был востребован в известной Чуковскому лубочной литературе и иллюстрации времен Германской войны, изображавшей солдат и их жен, выгоняющих немцев-тараканов поганою метлой: «Пруссаков у нас и бабы / Истреблять куда не слабы» («Сегодняшний лубок», 1914; автор текста В.В. Маяковский)⁴⁶; «Не жалей Ванюха ног, / Двинь по таракану. / Я ж персидским порошком / Посыпать их стану. / Брось Матреха все сумленья, / У Российских казаков / Есть такое положенье / Каблуком бить пруссаков» (1914)⁴⁷.

Представлена тараканья (прусачья) тема и в известном агитационном плакате художника Ивана Билибина 1917 года «Отом как немцы большевика на Россию выпускали». Германский орел-гусь наставляет бородатого большевика-бродягу с газетой «Правда» в кармане на фоне усатых немецких солдат-тараканов:

               Пусть немецкий мой солдат

               Головой и крепковат.

               Но зато, как тараканы,

               Лезут немцы во все страны;

               С голодухи подвывают,

               Пиво голое лакают.

               Эх скорей бы нам победа!

               Стосковались без обеда!

               Зови с немцами брататься!⁴⁸

6.

Откуда же взялся в мрачных исторических обстоятельствах 1921 года (голод, мертвая экономика, разрушенный быт, террор, «гостеприимные» крематории, невозможность свободного слова, цинизм и невероятная дурь некомпетент­ных демагогов и фанатиков во власти) оптимистический финал «Тараканища»? Историческим ключом к ответу, как мы полагаем, является та самая статья о Некрасове и деньгах, которую Чуковский задумал вместе с «Тараканищем» и «Мойдодыром» на Лахте в 1921 году. Смысл этой статьи явно выходит за пределы литературоведческого исследования (как всегда у Чуковского). «Поэзия денег» в жизни и творчестве Некрасова рассматривается постоянно страдавшим от безденежья писателем-пролетарием как осознанная защита творческой свободы, обусловленной экономической независимостью, с одной стороны, и как проповедь буржуазной (зажиточной) крестьянской России как цели ее развития (утопия крестьянского счастливого «царства» Тарбагатай в поэме Некрасова «Дедушка», описанная в статье, примыкающей к работе о деньгах у Некрасова⁴⁹). Эта защита буржуазного оздоровления и обновления страны была непосредственно связана с текущим историческим моментом — объявленным Лениным в марте 1921 года курсом новой экономической политики, приведшей к частичной либерализации (экономической и политической) советского государства и появлению частных издательств, с одним из которых («Радуга» Льва Клячко, для марки которой Чуковский предложил изобразить патриарха Ноя, «который видит радугу и простирает руки к летящему голубю») были связаны публикации главных произведений Чуковского этого времени и, соответственно, надежды на семейное благосостояние. Задуманная во время «военного коммунизма» и законченная в начале НЭПа сказка «Тараканище» стала выразительницей этой новой психологической реальности — мартовской «оттепели» 1921 года (неслучайно информация о докладе Чуковского о «поэзии денег» была напечатана в газете «Правда»).

В окончательном варианте сказки, написанном в 1922 году, когда Чуков­ский объявил о сознательно сделанном им выборе просветительского сотрудничества с новыми властями, все открытые намеки на современную историю были вычеркнуты, а весело-зловещая процессия политических животных, пародировавшая «идиотические» частушки, превратилась в счастливое мирное шествие, на пути которого вдруг оказывается «страшное» мнимое препятствие в лице «просто таракана» (в раннем варианте его съедала курица, в окончательном — воробей). Иначе говоря, пародийная политическая «скоморошина» «Тараканище» прекрасно вписалась в оптимистическую советскую телеологию первой половины 1920-х годов. На смену ужасной эпохе приходит надежда на некрасовский Тарбагатай с его «полнозвучными» молочными реками и кисельными берегами.

В целом, если позволить себе литературно-генеалогическое обобщение, «Тараканище» представляет собой оптимистическую версию той самой вертепно-балаганной традиции изображения российской истории, к которой относятся поэма «Двенадцать»⁵⁰ и — на другом конце советского периода — «Представление» Иосифа Бродского (1986): «Входит Пушкин в летном шлеме...», «Входит Гоголь в бескозырке», «Входит Лев Толстой в пижаме» и т.д.

Разумеется, оптимизм Чуковского был сказочным и в известной степени автотерапевтическим. В реальной жизни автора были тяжелая борьба за существование, политические проработки, разрушенные надежды и сомнения. «1922 год был ужасный год для меня, — пишет он в новогоднюю ночь 1923 года в дневнике, — год всевозможных банкротств, провалов, унижений, обид и болезней. Я чувствовал, что черствею, перестаю верить в жизнь, и что единственное мое спасение — труд. И как я работал! Чего я только ни делал! С тоскою, почти со слезами писал “Мойдодыра”. Побитый — писал “Тараканище”»). Но уже в феврале 1924 года он пишет Илье Репину, чуть ли не имитируя некрасов­ские пассажи о «поэзии денег»: «Деньги у меня есть. Мои детские книги неожиданно стали пользоваться огромным успехом и дают мне изрядную ренту. Если бы условия книжного рынка были иные, я был бы богатейшим человеком. “Мойдодыр”, “Крокодил”, “Мухина свадьба”, “Тараканище” — самые ходкие книги в России. Их ставят в кинематографе. “Мухину свадьбу” на днях Миклашевская исполняла в консерватории (она написала на нее прелестную музыку)» (т. 14, с. 563).

Понятно, что поэтическая телеология Чуковского, близкая бухаринскому призыву «обогащайтесь!» и спроецированная в детские сказки 1920-х годов (не только «Тараканище», но и «Мойдодыр», «Муха-Цокотуха», «Лимпопо» и «Чудо-дерево»), была совершенно неприемлемой для противников НЭПа — как апологета мировой революции и борьбы с крестьянским тараканом Троцкого, так и хранителей суровой советской пролетарской морали, вроде Н.К. Крупской, справедливо видевших в талантливых произведениях писателя чуждую «мелкобуржуазную» идеологию («муха денежку нашла»!).

Между тем, на самом пике «чуковщины», совпавшей с началом эпохи великого перелома, оптимистический сюжет сказки об избавлении от мнимого страшилища, восходящий, как мы видели, к ярким публицистическим выступлениям Троцкого, показался привлекателен для творца новой исторической сказки Сталина, оформившейся в период острой внутрипартийной борьбы конца 1920-х годов. Главной интригой этой «сказковласти» (по Липовецкому) был «двойной» риторический вопрос: какие тараканы нам мешают двигаться к счастливому завтра и как нам с ними поступить, товарищи?

7.

Обратимся теперь к знаменитой речи Сталина («Заключительному слову по политическому отчету ЦК съезда ВКП(б) 2 июля 1930 года»), в которой Чуков­ский нашел плагиат «Тараканища». Приведем соответствующий фрагмент этой речи, опубликованной на следующий после ее произнесения день в «Правде»:

«Или, например, вопрос о чрезвычайных мерах против кулаков. Помните, какую истерику закатывали нам по этому случаю лидеры правой оппозиции? “Чрезвычайные меры против кулаков? Зачем это? Не лучше ли проводить либеральную политику в отношении кулаков? Смотрите, как бы чего не вышло из этой затеи”. А теперь мы проводим политику ликвидации кулачества, как класса, политику, в сравнении с которой чрезвычайные меры против кулачества представляют пустышку. И ничего — живем. <…> Мы успокаиваем их и стараемся убедить, что тут нет еще ничего опасного, что это всего-навсего таракан, которого не следует бояться. Куда там! Они продолжают вопить свое: “Как так таракан? Это не таракан, а тысяча разъяренных зверей! Это не таракан, а пропасть, гибель Советской власти”… И — “пошла писать губерния”… Бухарин пишет по этому поводу тезисы и посылает их в ЦК, утверждая, что политика ЦК довела страну до гибели, что Советская власть наверняка погибнет, если не сейчас, то по крайней мере через месяц. Рыков присоединяется к тезисам Бухарина, оговариваясь, однако, что у него имеется серьезнейшее разногласие с Бухариным, состоящее в том, что Советская власть погибнет, по его мнению, не через месяц, а через месяц и два дня. (Общий смех.)

Томский присоединяется к Бухарину и Рыкову, но протестует против того, что они не сумели обойтись без тезисов, не сумели обойтись без документа, за который придется потом отвечать: “Сколько раз я вам говорил, — делайте, что хотите, но не оставляйте документов, не оставляйте следов”. (Гомерический хохот всего зала. Продолжительные аплодисменты.) Правда, потом, через год, когда всякому дураку становится ясно, что тараканья опасность не стоит и выеденного яйца, правые уклонисты начинают приходить в себя и, расхрабрившись, не прочь пуститься даже в хвастовство, заявляя, что они не боятся никаких тараканов, что таракан этот к тому же такой тщедушный и дохлый. (Смех. Аплодисменты.) Но это через год. А пока — извольте-ка маяться с этими канительщиками…»⁵¹.

Мы не знаем, как и когда в поле зрения лидера государства могла попасть сказка Чуковского. Возможно, что ее слушали его дети (версия Ивановой), точнее, маленькая дочь Светлана, родившаяся в феврале 1926 года. Возможно, Сталин узнал о сюжете сказки из ее пересказов в прессе. Напомним, что борьба с «чуковщиной» была тогда в самом разгаре и в авангарде общественной кампании против сказок поэта оказался родительский комитет Кремлевского детского сада, осудивший, в частности, «Крокодил» и «Тараканище» за «неправильные представления о мире животных и насекомых»⁵². Чуковский, как уже говорилось, в конце 1929 года вынужден был признать свои идеологические ошибки и обещал написать политическую грамотную сказку на колхозную тему. Не исключено, что Сталин был осведомлен об обещании Чуковского стать правильным советским сказочником.

Следует также заметить, что в конце 1920-х годов сказка «Тараканище» не только пользовалась огромным успехом у маленьких и «несознательных» читателей, но и оказалась в прямом смысле слова на слуху. Речь идет о выходе на экраны первого озвученного мультипликационного фильма «Тараканище», сделанного на основе немой анимационной картины 1927 года художника А. Иванова-Вано по сценарию поэта Николая Агнивцева⁵³. Этот мультфильм вызвал у Чуковского резкое отторжение. «Со скрежетом зубовным, — писал он много лет спустя, — вспоминаю я свою сказку “Тараканище”, ставшую жертвой каких-то беспринципных мультидеев». Последние «изуродовали» сказку «до неузнаваемости», превратив ее в рисованную агитку, приуроченную к 10-й годовщине Октября⁵⁴. Об этой экранизации Чуковский узнал из письма дочери Лидии от 6 декабря 1927 года:

«Слушай, папа, ужасная история: твой “Тараканище” изуродован. Я видела его в кино. Там около ста стихов, и только 4–6 — твоих. А написано “по теме Чуковского”. Начинается так:

               Бодро, весело живет

               В Африке звериный род.

Потом приезжает аэроплан Осоавиахима с октябренком Ваней и пр. Всенародное позорище. Я хотела побить кому-нибудь морду, но не знаю, кому. Пишу тебе, не боясь тебя расстроить, потому что в Москве легче, думаю, добиться результатов по этому делу, чем в Питере. Ты должен требовать, чтобы сняли твою фамилию и убрали твои 4 строчки»⁵⁵.

Пожаловался ли тогда Чуковский на «мультидеев», и если да, то на каком уровне, мы не знаем.

«Тараканище, — пересказывал сюжет политически правильного фильма “по теме Чуковского” критик В. Улович в № 36 “Советского экрана” за 1927 год, — сожрав все припасы зверей, требует их детенышей. Положение спасает Мурзилка⁵⁶ — с банкой красного порошка, от которого Тараканище лопается» (вспомним «персидский порошок», которым лубочная баба готова травить прусаков, и химические средства, рекламировавшиеся в советской прессе). Под чудищем в десятую годовщину Октября могла подразумеваться контрреволюция вообще, свергнутый царь или белые самозванцы-диктаторы недавнего прошлого. Так, на одном из сохранившихся кадров сказки Тараканище изображался воссеющим на троне:

Для сравнения приведем известную карикатуру 1919 года на адмирала Колчака, воссевшего на российский трон:

Озвучен анимационный фильм «Тараканище» был в 1929 году на ленин­градской фабрике «Совкино» Абрамом Роомом (озвучка В. Легошина). В этом первом советском тонфильме славу поют победителю тараканища Ване Васильчикову, залетевшему из «Крокодила» и «Айболита» (также адаптированных в то время в анимационном жанре⁵⁷). В 1-м томе книги «Советские художественные фильмы» приводится сжатое изложение этого утерянного мульфильма:

«Дружно и мирно живет звериное царство. Вдруг появляется невиданное чудовище... таракан. Его угрозы повергают зверей в панику. Отныне таракан становится повелителем лесов и полей. Он требует, чтобы звери приносили ему своих малышей. В последний момент появляется аэроплан Осоавиахима. Юный пилот — октябренок Ваня Васильчиков, узнав о беде зверей, уничтожает самонадеянного таракана»⁵⁸.

Здесь следует заметить, что образ таракана, уже давно идеологически препарированного в большевистской коллекции вредных насекомых, в конце 1920-х годов связывался с трусливыми противниками индустриализации, коллективизации и санитаризации страны (символическая на самых разных уровнях общественно-политической жизни тема «чистки»). Так, Сергей Третьяков включил в книгу «Рычи, Китай!» «Пионерский май-марш», воскрешавший известный стих из стихотворения Уитмена в переводе того же Чуковского: «Бой [sic!], барабан, барабан, барабан...» В этом марше пионеры угрожали зажиточным крестьянам: «Эй, кулаки, кулаки, кулаки, кулаки, / Кулаки, кулаки, держись! <…> Мчись, таракан, таракан, таракан, / Таракан, таракан, в гнездо. / Наша власть смоет грязь, / Чтоб таракан сдох»⁵⁹. В 1930 году Демьян Бедный включает в свое «Собрание сочинений» старую политическую басню «Суета сует», в которой изображается бессильно хнычащий «великан-таракан». Мораль этой притчи прочитывалась в новом историческом контексте как упрек современным оппозиционным деятелям: «Конечно, я пишу не про “Паденье Трои” — / Но таракашки чем, однако, не герои?»⁶⁰

Вернемся к речи Сталина — точнее, к ее финальному юмористическому пассажу. Наша гипотеза заключается в том, что лидер страны самой сказки Чуковского мог и не читать и ориентировался на современное ее истолкование, озвученное в детском пропагандистском анимационном фильме или на его описаниях в центральной прессе. (Известно, что этот мультфильм показывали в кинозале в Малом Гнездниковском переулке, где в конце 1920-х годов находился Государственный комитет по кинематографии (Совкино), а также в столичных кинотеатрах перед первыми советскими звуковыми кинокартинами и хрониками). В самом деле, тараканище, согласно сценарию мульфильма, появляется в счастливой стране животных, захватывает все запасы ее перепуганных обитателей и требует от последних отдать ему в жертву их детишек. Но тут, как мы знаем, прилетает на самолете Осоавиахима советский октябренок Ваня Васильчиков, и, разбросав какой-то «красный порошок» (в черновиках Чуковского упоминается, как мы знаем, «красный таракан»), уничтожает наглое насекомое (оно лопнуло)⁶¹. Иначе говоря, в грубо-прямолинейной политической риторике 1930 года тараканище — это злобный в своем бессилии кулак, а Ваня — детский субститут армии и авиации, успешно подавляющих крестьянские восстания (как в свое время Тухачевский, по преданию, подавил восстание тамбовских крестьян с помощью отравляющих газов). Перефразируя Ленина, это был «очень свое­временный» фильм-сказка.

Еще раз подчеркнем, что мы предлагаем только гипотезу. У нас нет никаких фактических подтверждений, что Сталин смотрел этот мульфильм («всенародное позорище», по выражению Л.К. Чуковской) или читал о нем. Историки датируют интерес вождя к анимации серединой 1930-х годов (просмотр фильмов Диснея, создание студии «Союзмультфильм»). Но такое знакомство вполне вероятно, учитывая возраставшее внимание вождя к кинематографии и репутацию «Тараканища» как первого советского звукового фильма. Может быть, Сталин думал, что в печатной сказке исправившегося Чуковского совет­ский ребенок действительно прилетал на аэроплане травить «дохлую» ползучую кулацкую гадину⁶².

В этом контексте советская анимационная версия сказки Чуковского соответствовала сталинскому курсу на полную и окончательную коллективизацию страны, декларацию слабости крестьянского сопротивления и борьбу с «паникерскими» настроениями. Иначе говоря, мультфильм, приуроченный к 10-летию Октября, озвученный накануне съезда и впервые показанный в кинотеатрах в марте 1930 года, оказался промежуточным звеном между оптимистической сказкой Чуковского и сталинской триумфальной речью, включавшей в себя, как легко убедиться, цитату из недавно перепечатанной статьи Троцкого о таракане во щах.

У Троцкого:

«Но уже очень скоро заставили себя понять, что Азеф ничего не меняет в “ходе русской политической эволюции”, ибо он всего-навсего таракан, неосторожно всплывший на поверхность их же собственных октябристских щей, и что выплескивать щи из-за таракана противоречит не только интересам, но и национально-бытовым традициям московского купечества».

В докладе Сталина:

«Мы успокаиваем их и стараемся убедить, что тут нет еще ничего опасного, что это всего-навсего таракан, которого не следует бояться. Куда там! Они продолжают вопить свое: “Как так таракан? Это не таракан, а тысяча разъяренных зверей! Это не таракан, а пропасть, гибель Советской власти”… И — “пошла писать губерния”…»

Как видим, вождь народов таскал тараканов для своих острых блюд не только у Чуковского.

Наконец, в плане политической (политико-мифологической) прагматики сталинская экспроприация жанра сказки, на которую обратил внимание Липовецкий, позволила оратору представить делегатов съезда как детей, гогочущих над шуткой-дразнилкой, направленной против провинившихся трусоватых мальчиков⁶³, — реакция, моделирующая отеческие перформативные отношения «отца народов» со всем советским народом. Этот демагогический прием, наверное, можно назвать спекулятивной политической инфантилизацией населения⁶⁴.

8.

Перейдем к последствиям «исторического перелома» в судьбе Тараканища как идеологического символа (жупела). Уже на съезде делегаты начинают интерпретировать шутку Сталина как манифестацию высшего остроумия вождя и руководство к действию в соответствующих направлениях их работы. Сибиряк Т. Кузнецов обрушивается на паникеров-саботажников:

«Люди, потерявшие перспективу, люди, страдающие манией беспросветности, люди, которые, как образно сказал т. Сталин, рассматривают появление таракана как провал в народном хозяйстве, только эти люди могут говорить другое, могут не видеть творческой созидательной работы широких масс рабочего класса»⁶⁵.

Делегат Т. Смирнов развивает тему, переводя ее в политико-санитарный план:

«Я остановлюсь еще на одном вопросе. Тов. Сталин метко сказал, что оппортунисты боятся “тараканов”. Но здесь, товарищи, нужно сказать, что несмотря на то, что оппортунисты боятся “тараканов”, несмотря на эту боязнь, во Дворце труда «тараканов» (т.е. чуждых людей в аппарате профсоюзов) было разведено очень много. И борьба с этими “тараканами” оказалась очень трудной. <…> Товарищи, на место, очистившееся от “тараканов”, вливаются и вольются новые десятки тысяч ударников, и под руководством партии они твердыми шагами пойдут вперед по пути социалистического строительства»⁶⁶.

В свою очередь, сталинская аллегория становится темой карикатурной дилогии известного партийного деятеля В.И. Межлаука, впоследствии опубликованной в книге А.Ю. Ватлина и Л.Н. Малашенко «История ВКП(б) в портретах и карикатурах ее вождей» (М., 2007), где она ошибочно приурочена к 1929 году.

На первом рисунке оппозиционеры, как трусливые животные из сказки, выражают ужас перед мифическим чудищем:

Рыков: «С нами крестная сила!! Катастрофа!!! Гибель Советской власти!!»

Бухарин: «Политика ЦК довела страну до гибели!!!»

Томский: «Как бы чего не вышло»⁶⁷.

Вторая карикатура вводит тараканью тему:

Рыков: «Хэ, таракан... Фи, какая гадость !Ничуть и не страшно!»

Бухарин: «Ну, конечно,таракан, ха-ха-ха! Я так и знал, даже инструмент захватил для этого инсекта! Это ж простой ортоптерус, блата ориенталис или, иначе, тараканус!»

Томский: «Да-а. А все-таки подождем до весны — как бы чего не вышло!» (РГАСНИ, ф. 74, оп. 1, д. 169, л. 98)⁶⁸

Пикантность тараканьей сатиры на Бухарина, отталкивающейся от сталинской речи, заключается в том, что этот «оппортунист» был известен соратникам по партии своими энтомологическими интересами и коллекцией насекомых. В 1926 году в центральной прессе было напечатано интервью с отцом Бухарина, который рассказал о том, что будущий революционер с детства имел большое пристрастие к гербариям и рисованию: «Как выдастся свободное время <…>, так и начнет засушивать разные цветочки да букашки. Настолько хорошо изучил это дело, что знал назубок историю каждого растения и насекомого»⁶⁹ (ср. пародию на ученость Бухарина в подписи к карикатуре: «Это ж простой ортоптерус, блата ориенталис или, иначе, тараканус!»). Добавим также, что слова Бухарина из приведенной выше подписи отсылают к реплике Кенгуру в «Тараканище»: «Увидала усача, / Закричала сгоряча: / “Разве это великан? (Ха-ха-ха!) / Это просто таракан! / (Ха-ха-ха!) Таракан, таракан, таракашечка…».

Разумеется, с точки зрения карикатуриста-сталиниста, никаких уроков из сталинской басни оппозиционеры не извлекли.

Идейное поругание тараканобоязни отступников от партийной (то есть сталинской) линии продолжалось crescendo. 7 июля 1930 года на первой странице «Правды» выходит стихотворение Демьяна Бедного с симптоматичным названием «Тараканий уклон». Стихотворение представляет собой популяризирующий сталинскую шутку центон, составленный из цитат о тараканах и борьбе с ними как необходимом условии коллективизации и индустриализации страны. Завершается оно рифмованными лозунгами, набранными большими буквами:

               «ПРАВОУКЛОНЦАМ ВПОРУ ВЗЯТЬ ТАРАКАНА

               ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ГЕРБА.

               Поэтому — тараканья их критика,

               Тараканья политика,

               Тараканье

               Щебетанье <…>

               Винятся, клянутся, затылки скребя, —

               Пьют воду — не хватает стаканов.

               НЕТ, ОНИ УЖЕ НЕ БОЯТСЯ ТАРАКАНОВ!

               ОНИ БОЯТСЯ САМИХ УЖ СЕБЯ».

Наконец, 11 июля 1930 года в Москве организуется театрализованный празд­ник-шествие под названием «Развернутым фронтом» в честь XVI съезда ВКП(б). «Можно с полной уверенностью утверждать, — писала «Комсомольская правда» в редакционной статье от 13 июля, — что более грандиозного ночного зрелища Москва еще не видела».

Десятки тысяч человек устремились из парка к площади «Смычка», «куда беспрестанно неслись автомобили с оркестрами и прожекторами». Праздник начался в 11 часов вечера. Сцену закрывал экран «величиной с четырехэтажный дом», на котором мелькали и плыли «силуэты фабрик, заводов, цехов». Сцены труда и строительства менялись «с кинематографической быстротой». Вдруг зажглись прожектора, экран взлетел вверх, и «на сцену бесшумно въехали иллюминированные электротележки с рапортом завода “Динамо”». После этого перед делегатами съезда прошел «парад лучших ударных заводов и фабрик Моск­вы, перевыполнивших промфинплан». Затем на сцену ввалилась толпа пьяниц, прогульщиков и симулянтов, и оркестр «заиграл разухабистые “плясовые”». Тут же появились «вредители» и безразличные растяпы-хозяйственники. В конце разгорелся бой между ударниками, пьяницами, предателями и прогульщиками.

Вторая часть была посвящена классовой борьбе в деревне. «Неистощимая изобретательность и опять-таки блестящее оформление» режиссера Радлова (имеется в виду С.Э. Радлов [1892–1958], сотрудничавший в 1910-е годы с В.Э. Мейерхольдом) «превратили эту часть в невиданное зрелище»: «С особенным остроумием были поданы “левые” загибщики, которые бежали в колхоз, подхватывая на пути гусей, кур и поросят».

Эта инсценировка, возрождавшая уже подзабытый жанр агитационных спектаклей начала 1920-х годов, включала также явление упомянутого Сталиным в речи чеховского «человека в футляре», одетого в две шубы, «в огромных бутафорских ботах», «под колоссальным зонтом с надписью: “Как бы чего не вы­шло”». Наконец, в кульминационный момент на сцену выползал, «шевеля усами, большущий черный таракан»:

«“Оппортунисты” сразу шарахнулись в сторону и стали удирать. Голос по радио убеждал: “Куда вы, нет ничего опасного, ведь это всего-навсего таракан”. Но паникеры в страхе убежали сломя голову»⁷⁰.

(По словам корреспондента «Комсомольской правды», они с визгом убежали, «завидев из-под занавеса усы таракана».)

Как видим, перформативная шутка Сталина превратилась в гигантское коллективное действо, в котором по площади на разных средствах передвижения, как звери в радостном зачине сказки Чуковского, двигались аллегорические куклы и эмблемы советской пропаганды (кроме названных выше, перед москвичами проехали «огненные тракторы», лодки с «фашистскими знаменами», «баржа с чудовищным чучелом папы римского», а также лодки всех народов (немцы, китайцы, негры, индусы), растотоптавших в финале фашистские чучела).

Еще одним ожидаемым последствием тараканьей шутки вождя становится сформулированная советскими идеологами концепция сталинской реалистической сатиры. «Партия, — читаем в статье о «правых оппозиционерах», помещенной в журнале «Тридцать дней», — ОБОБЩИЛА их действия, обобщила их самих и отныне образ запечного таракана, перед которым в панике бегут оппортуни­сты, — неразрывно связан с ними, стал наиболее едким, бичующим символом оппортунизма. Вот что такое наше партийное обобщение, вот какова его сила!»⁷¹.

В свою очередь, сатирик Г. Рыклин в фельетоне «Смех в зале» («Известия». 16 июля 1930 года) воспевает, как «ослы по нотам» в «Тараканище» Чуковского, сталинское остроумие и предлагает образное описание советской «смеховой культуры» как ритуала:

«Когда Сталин произнес слова о тараканах, гулко смеялся весь съезд. Многое писалось и говорилось о правых. И так и эдак рисовались их страхи перед трудностями, их барабанные призывы к отступлению. Но вот грянул на съезде смех, и он окончательно убил — добил, доканал! — всех так называемых “комиссаров паники”. Сказано одно слово — тараканы! И перед нами — живой, неувядаемый образ. Но надо иметь особое воображение, чтобы нарисовать эту юмористическую картинку. Таракан — старый “расейский” обыватель, постоялец плохо проветриваемых изб, продукт плохо развитой санитарии. Вот он, неказистый, вылезает из щели, и взрослые люди, бородатые политики бегут от него, вопя, что сильней таракана зверя нет и — “спасайся, кто в социализм верует!”. Откуда приползла к нам сия тараканобоязнь? И вот опять смеется съезд. И стенограмма заключительного слова Сталина пестрит ремарками — смех, смех, общий хохот всего зала».

В свою очередь, советский сатирический журнал, названный в честь любимого героя и альтер-эго Чуковского, печатает в № 33 за 1930 год (то есть сразу после съезда) «Песню о Таракане» Н.А. Карпова, доводящую сталинскую метафору до абсурда:

               Собрались говоруны

               Обсудить какой-то план,

               Вдруг — от печки вдоль стены

               Выползает таракан.

               И со всех-то резвых ног

               Повскакали, кто куда,

               Закричали, кто как мог:

               — Ой, беда!

               Таракан — ужасно грозный.

               Чудо незнакомое,

               Таракан-то — зверь сурьезный,

               А не насекомое!

               Таракан-то — страшный призрак,

               Юдо огнеокое.

               На пути к социализму

               Стал стеной высокою.

               Ах, ужасный таракан,

               Преогромный, грозный ком!

               Полетит теперь наш план

               Кувырком!

               По бревну его усы,

               Глаз — окно...

               Не повесить тут носы —

               Мудрено!

               Вот и строй тут Днепрострой

               Да мартены с домнами!

               Таракан-то землю роет

               Лапами огромными!

               Поспешили с пятилеткой,

               Да в такую рань еще!

               Всех сейчас накроет сеткой

               Этот тараканище!

               Таракан не уходил...

               Крикам не было б конца,

               Да на печке разбудил

               Шум заснувшего мальца.

               Малый с печки сразу — скок

               И, воинственный и злой,

               Таракана за порог

               Вымел грязною метлой.

               А кругом глазам не верят,

               В голове туман еще:

               — Притаился, знать, у двери

               Этот тараканище!

               Таракану много чести, —

               С воробья не вырасти...

               Паникеров с ним бы вместе

               Сразу надо вымести!

Таким образом, комическая сказка Чуковского, приспособленная к актуальной политике партии в первом советском озвученном мультипликационном фильме, превратилась в выступлении вождя в басенное предупреждение паникерам и врагам («Сумеют сделать это бывшие лидеры правой оппозиции, — хорошо. Не сумеют, — пусть пеняют на себя»), немедленно растиражированное и разукрашенное в разных медийных формах советскими агитаторами. Заметим также, что впоследствии инсектизация (и дезинфекция) «врагов народа» в политических карикатурах и риторике станет частью демонизации оппозиционеров (реальных и мнимых), выражавшей и поддерживавшей в советском обществе состояние парализующей всякое сопротивление паники. Так, прокурор А.Я. Вышинский будет призывать очистить партию от «козявок и тараканов»⁷² (М. Вайскопф), а комсомольский поэт Александр Безыменский выведет в написанной в 1930-е годы былинной поэме «Трагедийная ночь» (1931) образ жуткого врага Днепростроя:

               Великан таракан

               Шевелит усами.

               Таракан — великан

               Изрыгает пламя.

               Он свиреп, таракан.

               В каждой лапе — аркан.

               Где прополз таракан,

               Остается капкан.

               Он ползет, таракан,

               А в душе ураган⁷³.

Над чем смеялись, того и испугались.

9.

Возникает закономерный вопрос: вызвала ли шутка Сталина какую-либо реакцию за пределами его политического театра? Насколько нам известно, ни один из обвиненных в паникерстве оппозиционеров не возразил на издевательскую критику вождя (если не считать ответом признание в ошибках). Примечательно (хотя и неудивительно), что Томский в прошлом сам использовал риторический образ таракана во щах в политической функции, а Бухарин, как уже говорилось, интересовался энтомологией. В жизнеописании этого «любимца партии» и даровитого карикатуриста был забавный тараканий эпизод, прямо противоположный по духу и смыслу идущей от Троцкого к Сталину трактовке: однажды в тарелке супа будущего «любимца партии» оказался таракан; хозяйка «хотела взять тарелку и вылить суп, но Бухарин оттолкнул ее, быстро схватил ложкой таракана, положил его в рот и проглотил». Впавшей в истерику хозяйке Бухарин, смеясь, сказал: «Чем же таракан хуже всех других живых существ?»⁷⁴ (Даже в этом добром анекдоте никому не приходит в голову узнать мнение бедного таракана по этому животрепещущему для советских идеологов вопросу!)

Однако на сталинскую тараканью шутку ответил Троцкий, причем сразу после съезда. В № 14 за 1930 год «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)» первооткрыватель темы напечатал под псевдонимом короткий пафмлет «Притча о таракане», отсылавший к сталинскому образу, который автор счел двойственным:

«Сталин в заключительном слове говорил о том, как Рыков, Бухарин и Томский пугаются, чуть “зашуршал где-либо таракан, не успев еще вылезть как следует из норы”… Речь, по-видимому, идет о недовольных кулаках и середняках. Дальше, однако, вышеозначенный таракан оказывается “тщедушным и дохлым”. Это несколько осложняет образ. Что тщедушный таракан может шуршать, допускаем, но относительно дохлого — откровенно скажем — сомневаемся. С моралью — о том, что не следует пугаться даже и живых тараканов, — согласны вполне. Но, с другой стороны, полагаем, что таракана не следует ни при каких условиях именовать изюминой, как сделал некий отец-эконом, у которого в хлебе оказался запеченный таракан, набросивший тень на генеральную линию. Между тем, некоторые — не “экономы”, а “экономисты” — начиная с 1924 года верили и других учили, что кулак есть вообще миф; что социализм отлично уживется с сим “мощным середняком”, — словом, в течение четырех лет усердно превращали таракана в изюмину национал-социализма. Вот этого тоже следовало бы избегать»⁷⁵.

Как видим, Троцкий здесь указывает на свой приоритет как в развитии «тараканьего» жанра (таракан как эмблема затхлого аграрного общества и кумир его «мужиковствующих» защитников), так и — главное — в отстаивании политики коллективизации, которую у него «украл» Сталин, пошедший в свое время на политический союз с «правыми» экономистами, уподобленными Троцким тому самому эконому, который проглотил таракана как изюминку. Однако в отличие от Сталина Троцкий призывает относиться к крестьянскому таракану со всей серьезностью, видя в нем зародыш растущего национал-социализма.

Наконец, сталинская шутка нашла отражение в советской «потаенной» поэзии. Так, в контексте сатирического «тараканобесия» по-новому предстает «Таракан» Николая Олейникова (1934), обычно связываемый (через эпиграф) с гаерскими «лебядкинскими» стихами из романа Достоевского и детской поэзией Чуковского:

               И, проткнувши, на бок валит

               Таракана, как свинью,

               Громко ржет и зубы скалит,

               Уподобленный коню.

               И тогда к нему толпою

               Вивисекторы спешат

               Кто щипцами, кто рукою

               Таракана потрошат <…>⁷⁶

К этому же ряду литературных ответов на политическую кампанию, начатую шуткой Сталина, относится и знаменитая ода-инвектива Осипа Мандель­штама «Мы живем, под собою не чуя страны...» (1933), восходящая, как мы бы уточнили, не только к сказке Чуковского (Иванова, Петровский, Кондаков, Липовецкий, Эльзон, Кацис), но и к риторической свистопляске «тонкошеих» сподвижников вождя со смеющимися тараканьими «глазищами». (Заметим, что самое использование образа таракана в качестве энтомологической издевки над тираном-самозванцем является традиционным приемом народной политиче­ской сатиры. Так, знаменитая песня «La Cucaracha», получившая широкую извест­ность в 1910-е годы, высмеивала одного из узурпаторов времен Мексиканской революции — военного диктатора, генерал-президента Викториано Уэрта⁷⁷.)

Иначе говоря, в тайном «оппозиционном» варианте российской «притчи о таракане» хохочущий над тараканом тиран сам превратился в апокалиптического таракана, а поэт, увидевший хтоническую сущность властителя за его человеческой личиной, — в пророка, называющего явление своим именем, наподобие старца Иоанна в историософской «Повести об Антихристе» Владимира Соловьева, который, посмотрев на достигшего триумфа императора, «в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: “Детушки, антихрист!”».

10.

Итак, с герменевтической точки зрения политическая история таракана, отделившаяся от сказки Чуковского и в известной степени заместившая ее, как тень, представляет собой архетипический сюжет с переменными объектами осмеяния. В сталинском истолковании — это кулак и его партийные защитники. Новая версия, созревшая еще в сталинский период (О.Э. Мандельштам) и бытовавшая в лагерях (глава «Тараканище» в мемуарах Евгении Гинзбург⁷⁸), выходит на поверхность в самом начале хрущевской «Оттепели».

Сразу после «Секретного доклада» Хрущёва сказка Чуковского начинает ассоциироваться с десталинизацией, о чем свидетельствует упомянутый выше разговор поэта с Казакевичем. Действительно, основные тезисы речи Хрущёва были восприняты аудиторией как своего рода политический комментарий к старой сказке — культ недостойного вождя, «массовые аресты и ссылки тысяч и тысяч людей, казни без суда и нормального следствия», порождавшие неуверенность в людях и вызывавшие «страх и даже озлобление», «попытки выступить против необоснованных подозрений и обвинений», приводившие к тому, что «протестовавший подвергался репрессиям»⁷⁹, и, наконец, чудесное избавление от «чудища» с помощью неожиданно прилетевшего воробья. В последнем некоторые увлеченные толкователи видели поэтическое предсказание чудесного явления Хрущёва, имя которого (тут мы сознательно подбросим дров в старую печку) в переводе с греческого означает «победитель», “Νικήτας”).

Такое прочтение сказки, характерное для либеральной интеллигенции, вскоре стало трюизмом и начало пародироваться консервативными критиками (не­обязательно сталинистами). Так, Вадим Кожинов после XX съезда предложил ерническую интерпретацию «Тараканища», которую его либеральные слушатели якобы приняли за чистую монету:

«Я в то время, скрывая иронию, небезуспешно уверял иных простодушных собеседников, что 1937 год превосходно изображен в популярной стихотворной сказке Корнея Чуковского “Тараканище». Сначала там рисуется радостная картина “достижений первых пятилеток”. “Ехали медведи на велосипеде... Зайчики — в трамвайчике, жаба — на метле... Едут и смеются, пряники жуют” и т.д. Но, увы, наступает 1937-й: “Вдруг из подворотни — страшный великан, рыжий (тут я сообщал, что Иосиф Виссарионович до того, как поседел, был рыжеват) и усатый та-ра-кан. Он урчит и рычит и усами щевелит: «Приводите ко мне своих детушек, я их нынче за ужином скушаю... Звери задрожали — в обморок упали. Волки от испуга скушали друг друга (какая точная картина 1937-го! — комментировал я), а слониха, вся дрожа, так и села на ЕЖА”, — разумеется, на знаменитого наркома с “удачной” фамилией! При этом я, естественно, умалчивал о том, что сказка “Тараканище” была опубликована не в 1938-м, а еще в 1923 году, и многие из тех, кому я читал процитированные только что строки, восхищались и меткостью, и редкостной смелостью сочинения Чуковского...»⁸⁰.

Сам Чуковский, как уже говорилось, дистанцировался от политического прочтения его сказки. Но и не отказался от него. Новую, оттепельную интерпретацию «притчи о таракане», тихо санкционированную поэтом, представляет анимационная версия «Тараканища» Владимира Полковникова в 1963 году (художник Гражина Брашишките; Чуковский был знаком со сценарием В. Сутеева). Здесь «тираноборческая сказка» (Петровский) превращается в домашнюю историю, рассказанную самим автором, нарисованным в виде доброго высокого дедушки. (Рисованый образ Чуковского-сказочника был опробован еще в анимационном фильме «Крокодил Крокодилович» 1926 года⁸¹). В мультфильме 1963 года актер Филлипов талантливо имитирует голос Чуковского, отказавшегося от участия в озвучке со ссылкой на возраст.

В новой анимационной реинкарнации сказки дедушка Корней сидит в своей библиотеке на фоне книжных полок с корешками книг Хемингуэя, Толстого, Пушкина, Горького и Достоевского (эмблемы высокой культуры — отечественной и мировой) и собственной фотографией с поднятым указательным пальцем. По мановению волшебной палочки (сложенной в рулон рукописи) нарисованный Чуковский превращает библиотеку в сказочную экзотическую страну, населенную счастливыми анимизированными зверями. Эту рукопись-рулон он использует потом и как палочку регулировщика движения зверюшек, и как подзорную трубу, в которую наблюдает издалека за неудачной войной инсургентов с тараканом.

Комический для детей испуг, вызванный крошечной букашечкой с усищами (крупный план в мультфильме), отсылал их пап и мам к недавнему периоду параноидального страха (в этом взрослом контексте, очевидно, прочитывается и упрек Кенгуру: «и не стыдно вам, не обидно вам?»). В свою очередь, избавление от таракана и празднование победы Воробья всеобщей пляской, традиционной для финалов сказок Чуковского, выражали свойственную эмоциональной утопии «Оттепели» надежду на то, что страшный мираж навсегда развеялся и от злого чудища не осталось даже усов⁸². Показательно, что даже съевшие друг друга от испуга волки, наряду со случайно проглоченной крокодилом жабой, неожиданно воскресают и участвуют во всеобщем ликовании, завершающем мульфильм.

Рисованный на фоне родных березок Чуковский вызволяет жабу из чрева проглотившего ее от страха крокодила, держащего в лапе метлу, на которой бедная жертва прискакала в сказку.

Понятно, что такое аллюзионное прочтение сказки Чуковского относится к сфере не контролируемой автором культурной рецепции⁸³, но последняя оказывается возможной благодаря изначальной мифопоэтической основе и политической установке этого пародического произведения. «Тараканище» Чуковского возвращало современных читателей и зрителей к лежащей в основе мировоззрения автора руссоистско-библейской утопии сказочного царства зверей и людей, где нет классовых, возрастных и вообще каких-либо фундаментальных противоречий и где зло случайно и мимолетно, ибо ход истории в конечном итоге зависит от этически верной и здравой (ибо сон разума рождает тараканов) точки зрения на жизнь, так же как и сюжет исторической сказки — от голоса сочувственного и всепонимающего рассказчика-волшебника. Картиной такой «райской благодати» в 1917 году Чуковский завершил свою первосказку «Крокодил», выразившую и спародировавшую милленаристические мечты российской демократической интеллигенции и некоторых авангардистов о будущем после революции.

Символично, что в конце «Тараканища» (как сказки, так и мультфильма 1963 года) пляска освободившейся от тирана «всей звериной семьи» приобретает космический масштаб: от топота Слонихи-щеголихи с неба «кубарем» падает луна. Но и эту проблему звери решают просто, по-хозяйски (попутно заметим, что в 1963 году «лунная» тема становится весьма популярной в связи с развитием космонавтики):

               Вот была потом забота —

               За луной нырять в болото

               И гвоздями к небесам приколачивать!

Правда, этот заключительный дактилический и ни с чем не рифмуемый стихожест в нашем испорченном страстью к творческим перекличкам и житей­ским скепсисом сознании вызывает ассоциацию не с жизнерадостной пляской насекомых в «Мухе-Цокотухе» или со счастливой пиршественной пляской на весь мир Некрасова, а с жуткой оргией тараканообразных опричников из фильма Сергея Эйзенштейна 1944 года:

               Ходят чаши золотые по рукам,

               По рукам.

               Гойда, гойда, говори, говори,

               Говори, приговаривай,

               Говори, да приговаривай,

               Топорами приколачивай!

                               Ой жги, жги, жги, жги

                               Жги, жги, жги, жги

                               Жги, жги, жги, жги

                               Жги, жги, жги, жги.

                                                                      (Слова В.А. Луговского)⁸⁴

Эта ассоциация, конечно, субъективна, и мы вовсе не хотим сказать, что Эйзенштейн преломил, следуя за одой-инвективой Мандельштама, в сцене пляски опричников тему тараканища Чуковского, но в качестве скромного историко-литературного аргумента в ее пользу укажем, что общим ритмическим (ритмико-политическим) источником разухабистого «приколачивать» в «песне опричников» и так называемой «Корнеевой строфе» с безрифменным финальным стихом является не русский фольклор вообще и его пародирование в блоков­ской поэме «Двенадцать»⁸⁵, но хорошо известный в русских плясовых песнях хоровой рефрен «жги, говори, приговаривай»⁸⁶ или «приговаривала / приколачивала⁸⁷), впервые примененный к ритмическому выражению революционной анархии в пародической «русской Марсельезе» И.И. Орловского, написанной «по поводу разгромов помещичьих усадеб крестьянами» в 1905–1906 годы:

               Запевало:

               Эй, ребятушки, Российский народ!

               Ну-тка, двинемся вперед, вперед, вперед!

               Вы забудьте-ка кручинушку,

               Припасайте-ка дубинушку...

               Хор:

               Ой, жги, жги, жги, говори,

               Говори да приговаривай!

               Говори да приговаривай,

               Чеботами приколачивай!..

               Запевало:

               Наедайтесь-ка пшеничных пирогов,

               Забирайте-ка в полон своих врагов;

               Огоньком вы их поджаривайте,

               Да дубиною наяривайте!..

               Хор:

               Ой, жги, жги, жги, говори и т.д.

               Запевало:

               То-то свет заиграет в небеси,

               То-то волюшка настанет на Руси:

               Будет чисто, хоть шаром покати,

               Будет вольно всем нам по миру идти.

               Хор:

               Ой, жги, жги, жги, говори и т.д.

               Запевало:

               Будем, братцы, мы лиxиe молодцы,

               Ни бояре, ни крестьяне, ни купцы.

               Молоко да с киселем мы будем есть.

               Всем, ребятушки, одна нам будет честь...

               Хор:

               Ой, жги, жги, жги, говори и т.д.⁸⁸

Эта музыкально выраженная революционная тема, как мы полагаем, и вылезает на свет из плясового ритма финальной сцены «Тараканища», вобравшего в себя «великолепные звуковые пародии» на дразнилки, потешки и «идиотиче­ские» частушки революционного периода. Напомним, что еще в 1901 году Чуковский говорил о том, как трудно (практически невозможно) избавиться человеку и обществу от власти мелкого, но могущественного насекомого внутри и вовне: «Но тараканы, тараканы... Те самые, что завелись в телефоне чеховского “Оврага”, вот чего я боюсь».

В «запечной» глубине «Тараканище» оказалось горькой лирической пародией Чуковского на собственную политическую утопию, разыгранную и мультиплицированную в историческом времени. Не поэтому ли сам автор не любил этой вымученной, как он признавался в 1922 году, сказки с торчащими усищами и топающими сапожищами?

«Таракан, — как писал критик-троцкист Сосновский, — есть одновременно и маленькая частица нашей действительности, и большой символ».

Выражаю искреннюю благодарность за советы и замечания Илье Кукулину,
 Марии Майофис, Александру Самойлову, Михаилу Павловцу,
 Марку Григорьевичу Альтшуллеру, Юрию Цивьяну, Дарье Хитровой
 и Светлане Коршуновой

1 Kermode Frank, The Genesis of Secrecy. On the Interpretation of Narrative. Cambridge, 1979. P. 47.

2 Чуковский Корней. Стихотворения. Вступительная статья, составление, подготовка текста и примечания М.С. Петровского (при участии О.Л. Канунниковой и Е.Б. Ефимова). СПб., 2002. С. 394.

3 «Художественное творчество <…> особенно показательно, потому что настоящие его стимулы возникают из самой глубины сознания — из того душевного и духовного опыта, который является результатом жизни, результатом исторического поведения, результатом переживаний, связанных с самыми глубокими проблемами человеческой жизни». (Борис Эйхенбаум. Творческие стимулы Л. Толстого // Литературная учеба, 1935. № 9. C. 41.)

4 Чуковский К.И. Собрание сочинений в 15 т. М.,  2012. Т. 6. С. 29. Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, указания на цитаты из произведений Чуковского даются по этому изданию с указанием тома и страницы в тексте.

5 Подробно об истории восприятия сказки см. раздел «Таракан, Таракан, Тараканище!» в биографии Чуковского Ирины Лукьяновой: Лукьянова И. Корней Чуковский. М., 2006.

6 «Колхоз — утверждал он чуть раньше, — это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса в стране!» (т. 12, с. 404). Провожая Тынянова, Чуковский сказал ему, как он любит произведения Ленина. «— Тише, — ответил он. — Неравно кто услышит! И смеется» (т. 12, с. 405).

7 Впоследствии Чуковский вспоминал, что поддался на увещевания демона-искусителя: «У меня в семье были больные, я был разорен, одинок, доведен до отчаяния. И подписал составленную этим подлецом бумагу» (т. 12, с. 505–506). Этим искусителем был расстрелянный в 1937 году Д.М. Ханин — заведующий отделом детской и юношеской литературы Госиздата РСФСР. «Веселой Колхозии» Чуковский так и не сочинил, но считал акт самоотречения грехом, за который его наказала судьба (а Ханина расстреляли).

8 Чуковская Е.Ц. Тень будущего // Независимая газета. 9 июля 1991. Цит. по: Чуковская Елена. «Чукоккала» и около. М., 2014. С. 71–73.

9 Цит. по: Троцкий Л. Литература и революция. 2-е изд., доп. Москва, 1924. С. 70–71.

10 Там же.

11 Кондаков Игорь. «Лепые нелепицы» Корнея Чуковского: текст, контекст, интертекст // Общественные науки и современность. Культура. 28.02.2003.

12 Троцкий Л. Сочинения. Т. 20. М., Л., 1926. С. 354.

13 Там же. С. 368.

14 См.: Яблоков Евгений. Бег ползком (Тараканья тема в русской литературе девятнадцатого — начала двадцатого века и в творчестве Михаила Булгакова // Porуwnania 1 (28), 2021. С. 421–442.

15 Троцкий Л. Таракан во щах // Троцкий Л. Сочинения. Т. 4. С. 338.

16 Исторический вестник. Т. 8. СПб., 1887. С. 674. Сравните, к слову, у Чуковского: «Только и слышно, / Как зубы стучат, / Только и видно, / Как уши дрожат».

17 Плеханов Г.В. Сочинения. И. 19. М. — Л., 1927. С. 37.

18 Нива. Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения. № 3. СПб., 1903. С. 369.

19 См. шуточную присказку «тетка Ульяна одна ходит на таракана». Всеми презираемый безропотный Таракан-Иванович изображен в сказке Тэффи, опубликованной в февральском номере журнала Чуковского «Для детей» за 1917 год.

20 «Разрешить тараканий вопрос, — саркастически замечает Сосновский, — очевидно, не удастся раньше, чем в международном масштабе будет покончено со всеми гидрами и акулами капитализма».

21 Сравните в этом смысловом поле актуализацию образа таракана в знаменитом сатирическом выпаде Владимира Маяковского против рапповского критика Петра Когана в стихотворении, посвященном смерти Есенина: «Чтобы разнеслась бездарнейшая погань, / чтобы врассыпную разбежался Коган, / встреченных увеча пиками усов» (благодарю Юрия Цивьяна за это наблюдение). Образ тараканов (прусаков) встречается и в других стихотворениях Маяковского, например, в «Важнейшем совете домашней хозяйке: «Кастрюлю / едва / под столом разыщешь. / Из щей / прусаки / шевелят усища — / хоть вылейте, / хоть с тараканами лопайте». (Маяковский В. Собрание сочинений. Т. 7. М., 1930. С. 269.)

22 Русская мысль. Кн. 6. М., 1911. С. 247.

23 Берестов Валентин. Корней Чуковский. Цит. по:

24 Лосев Лев. Эзопов язык в русской литературе (современный период). М., 2024; Липовецкий М. Сказковласть: «тараканище» Сталина // Новое литературное обозрение. 2000. № 5; С.-Эльзон, М. Когда и о ком написан «Тараканище»? // Звезда. 2005. № 9. С. 200–205.

25 Так, в призыве лидера звериного сопротивления Гиппопотама («Кто злодея не боится / И с чудовищем сразится, / Я тому богатырю / Двух лягушек подарю / И еловую шишку пожалую!») пародируются известные стихи из пушкинской «Сказки о царе Салтане» («Кабы я была царица, — / Третья молвила сестрица, — / Я б для батюшки-царя / Родила богатыря»). Забавно, что в одном из вариантов этого фрагмента «царь Гиппопотам» обещал смельчаку собственную супругу: «Кто злодея не боится / И с чудовищем сразится, / Я тому свою мадам / С удовольствием отдам». (Чуковский Корней. Стихотворения. СПб., 2002. С. 389.)

26 Замечательно, что тема раннего рассказа Чуковского о таракане («Долой эти кофейники, эти чашки, полочки, карточки, рамочки, амурчики на стенках») преломляется четверть века спустя в сказке «Федорино горе»: «Села бы баба за стол, / Да стол за ворота ушел. / Сварила бы баба щи, / Да кастрюлю, поди, поищи! / И чашки ушли, и стаканы, / Остались одни тараканы. / Ой, горе Федоре, / Горе!».

27 Чуковский Корней. Собрание сочинений. Т. 14. М., 2013. С. 502.

28 Евгеньев-Максимов В. Некрасов. К столетию рождения Н.А. Некрасова. СПб., 1921. С. 141.

29 Чуковский К. Стихи. М., 1961. С. 12–13.

30 Петровский Мирон. В Африку бегом. Новый Мир. № 1. 2011. Цит. по:

31 Чуковский Корней. Стихотворения. С. 389–397.

32 Иванова Евг. Был ли у Тараканища прототип? Цит. по:

33 Липовецкий М. Сказковласть: «тараканище» Сталина // Новое литературное обозрение. 2000. № 5. Цит. по:

34 Е.Ц. Чуковская и Евг. Иванова склоняются к 1922 году.

35 Блюм А.В. Русские писатели о цензуре и цензорах. СПб., 2011. С. 350.

36  Чуковский Корней. Александр Блок как поэт (Введение в поэзию Блока). Пг., 1924. С. 105.

37 Полонская Е. Мой реферат // Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 1977. С. 74.

38 Лубков Д.О. Ты не жми меня к березе... Русские частушки без цензуры. М., 1993. С. 30; Бердинских Виктор. Крестьянская цивилизация в России. М., 2001. С. 397; Старшинов Николай. Мимо тещиного дома... Русская частушка. М., 1995. С. 255; Хазин Михаил. Еврейское счастье. Записи для друзей. [Boston], 2007. С. 306.

39 Цит. по: Крестьянские частушки

40  Чуковский Корней. Стихотворения. С. 389–396.

41 Там же. С. 391.

42 «[Юные герои] тов. Троцкого называли Великим Вождем Краснокожих — Ягуаром, Будённого — Красным Оленем, Махно — Голубой Лисицей, Врангеля — Черным Шакалом». Например: «Получив некоторую практику, они разыщут Голубую Лисицу — Махно, дадут ему хорошую порку и, сняв скальп, преподнесут этот страшный трофей победы Великому Ягуару — Троцкому <…> «И опять дрогнуло гневом измученное сердце тружеников. Израненный Лев Революции грозно ощетинился и медленно поднял вверх свою страшную лапу». Цит. по: А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина!..

43 Народное словечко «комиссарище» использовалось в литературе 1920-х годов.

44 Царская процессия изображается в 7-й главке второй части «Крокодила»: «А змеи / Лакеи / Надели ливреи, / Шуршат по аллее, / Спешат поскорее / Встречать молодого царя!» <…> «Шутка ли, ведь сам Гиппопотам / Жаловать сюда изволит к нам!»

45 Чуковский Корней. Стихотворения. С. 394.

46 Маяковский В.В. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 1. М., 1955. С. 357.

47 Владимир Маяковский. «Пятнами красок, звоном лозунгов...». Книжно-плакатное творчество Маяковского. М., 2019. С. 122.

48 1917 год. Мифы революции. Каталог выставки. М., 2007. С. 28.

49 Чуковский К.И. Тарбагатай // Чуковский К.И. Некрасов. Статьи и материалы. Л., 1926.

50 Гаспаров Б.М. Тема святочного карнавала в поэме А. Блока «Двенадцать» // Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. Очерки русской литературы XX века.  М., 1994. С. 4–27.

51 XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М. —Л., 1930. C. 293.

52 Родители Кремлевского детсада. Мы призываем к борьбе с «Чуковщиной». (Резолюция общего собрания) // Дошкольное воспитание. (Журнал Главсоцвоса). № 4. 1929.

53 Любопытно, что Н. Агнивцеву принадлежит сатирический «Марш Тараканов» («Крокодил», 1932), начинавшийся с перифраза известного переложения Чуковским Уитмена: «Эй, тараканы! / Бей в барабаны!»

54 «К празднику — сообщали осенью 1927 года «Известия» — одготавливается специальная кинофильма для детей “Тараканище”».

55 Корней Чуковский. Лидия Чуковская. Переписка 1912–1969. М., 2003. С. 79.

56 Ваня Васильчиков у Л.К. Чуковской.

57 Георгий Бородин связывает рождение советской мультипликации как государственно значимого искусства с экранизацией сказок Чуковского (Бородин Георгий. Государство и анимация 1926–1962. Москва, 2022).

58 Советские художественные фильмы. Т. 1. М., 1961. С. 243.

59 Третьяков Сергей. Рычи, Китай! Стихи. М., 1926. С. 38–39.

60 Бедный Демьян. Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1930. С. 157.

61 Во второй половине 1920-х годов при Мосснабосоавиахиме был создан «Отряд по борьбе с вредителями сельского хозяйства и домашними паразитами». В газетах и журналах печатались рекламные объявления производимых химическим заводом «Истребитель» жидкости и порошка для уничтожения тараканов.

62 В покаянном письме, опубликованном в «Литературной газете» 30 декабря 1929 года и, вероятно, известном Сталину, Чуковский говорил, что увлеченно работает над книгой «нового типа» «Детская Колхозия» для детей от 10–12 лет («календарь, энци­клопедия, хрестоматия, сборник новых колхозных пословиц, песен, поговорок, прибауток, загадок»), адресованной миллионам детей современной деревни, вернее, «деревни ближайшего будущего», которым необходим «новый небывалый фольклор», пропагандирующий новую жизнь и утверждающий новый быт.

63 Вроде дразнилки Льюиса Кэрролла об испугавшихся ворон Твидлдума и Твидлди (перевод С.Я. Маршака).

64 Механизм и онтология «смеха власти» на материале других сталинских шуток описаны в книге Евгения Добренко и Джонссон-Скрадоль «Госсмех» (М., 2022).

65 XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. С. 604.

66 Там же. C. 691.

67 Ватлин А.Ю., Малашенко Л.Н. История ВКП(б) в потретах и карикатурах ее вождей. М., 2007. С. 92.

68 Там же.

69 Цит. по: Горелов И.Ф. Николай Бухарин. 1988. С. 9.

70 Массовые праздники и зрелища. М., 1961. С. 48.

71 Тридцать дней. М., 1932. С. 63.

72 Вайскопф Михаил. Писатель Сталин. М., 2001. С. 31.

73 Безыменский А. Трагедийная ночь. М., 1975. С. 213.

74 Ильин Вл. Эпоха низости // Новый журнал. № 103. 1971. C. 204.

75 Цит. по:

76 У Олейникова «глазки голубые» таракана, ждущего казни, «будет курица клевать». Любопытно, что в раннем варианте «Тараканища», неизвестном Олейникову, таракана склевывала тоже курица.

77 О нем в мексиканской песне-частушке пелось: «А таракашке сегодня тяжко — / Совсем не может он ходить. / Ах дайте, дайте скорей бедняжке / Марихуаны покурить» (“La cucaracha, la cucaracha / Ya no puede caminar. / Porque no tiene, porque le falta / Marihuana que fumar”). Как нам любезно указал Юрий Цивьян, мексиканская кукарача «помимо просто дразнилки усато-пьяных мексиканских президентов» являлась «одним из необидных названий женщин при солдатах, солдадер, которых Эйзенштейн хотел воспеть в своем “Да здравствует Мексика”».

78 «Не знаю, — говорит героиня книги, прочитавшая заключенным по памяти «Тараканище», — хотел ли этого Чуковский. Наверно, нет. Но объективно только так и выходит! Вот послушайте, как реагировали звери: “И сидят и дрожат под кусточками, за зелеными прячутся кочками. Только и видно, как уши дрожат, только и слышно, как зубы стучат...” Или вот это: “Волки от испуга скушали друг друга...”» Один из ее слушателей немедленно отреагировал: «Блестящая политическая сатира! Не может быть, чтобы никто не заметил... Просто каждый боится сказать, что ему в голову могло прийти такое... Такое...». Гинзбург Евгения. Крутой маршрут. Тюрьма — лагерь — ссылка. 1967. С. 307–308.

79 Хрущёв Н.С. Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС «О культе личности и его последствиях». М., 1959. С. 11, 12, 35, 63 и др.

80 Кожинов Вадим. Правда сталинских репрессий, или Кому нужны большие жертвы. М., 2010. С. 227–228.

81 Бородин Георгий. Государство и анимация (1926–1962). М., 2022. С. 41.

82 В том же 1963 году композитор А. Локшин написал «комическую ораторию для хора, органа и большого симфонического оркестра» «Тараканище».

83 Так, уже в нашем столетии Тараканищем по внешнему виду и политической функции назовут очередных государственных лидеров.

84 Кинопоэтика пляски опричников и семантика глагола «жги» рассматриваются в: Khitrova, Daria. Eisenstein’s Choreography in Ivan the Terrible // Studies in Russian & Soviet Cinema. 2011. Vol 5. № 1. P. 66.

85 Ян Сатуновский видел главную особенность «Корнеевой строфы» в наличии в ней «нерифмуемого, или холостого стиха», восходящего к русскому фольклору («Крокодил, Крокодил Крокоди-ло-вич!»). Он также процитировал суждение В. Некрасова «о родственной близости стиха “Двенадцати” Блока к стиху “Крокодила”», а именно: «Ах ты, Катя, моя Катя / Толстоморденькая», «Катьку-дуру обнимает, Заговаривает». (Сатунов­ский Ян. Корнеева строфа. Заметки о творчестве К. Чуковского // Литературоведче­ские и критические статьи. München 2009. С. 7, 18.) О поэтике «Корнеевой строфы» см. также: Павловец Михаил. «Ритм сознательной поэтической вещи»: литературоведческие и литературно-критические статьи Яна Сатуновского и его поэтическая практика // Wiener Slawistischer Almanach 95 (2025). С. 205, 215–217.

86 Например, в финале песни «Близко города Славянска»: «Заходили чарочки по столику / Загуляли молодцы по горенке. / (Хор) Ай жги, жги, жги, говори, приговаривай»; или из сборника Сахарова: «Ай, вдоль по улице молодчик идет, / Ай, вдоль по широкой удаленькой. / Ой, жги, ой жги! говори! / Вдоль по широкой удаленькой идет»; или в свадебной песне «Пора молодцу женитьбу справлять / Холостому время свататься / Гей, жги, жги, говори, / Приговаривай»).

87 Соболевский А. И. Великорусские народные песни. Т. 7. СПб., 1902. C. 556.

88 Жиркевич А.В.Ив. Ив. Орловский (Биографический очерк с приложениями — двумя портретами Орловского и его статьею). Вильна: Русский почин, 1909. С. 113. Подробнее см. Виницкий И.Ю. Царская Марсельеза. Литературная генеалогия песни Фёдора Басманова в «Иване Грозном» Сергея Эйзенштейна // Киноведческие записки. 2022. № 116. См. также мотив топора в навеянном Уитменом политическом стихотворении Чуковского, напечатанном в «Сигнале» 1905 года: «Загорелою толпою / Подымайтесь, собирайтесь для потехи, для игры, / В барабаны застучите, наточите топоры».