|
АРХИВ
«Моя позиция ахматовская…»
Письма Олега Охапкина Евгению Вагину
Олег Александрович Охапкин — петербургский поэт (1944–2008), один из лидеров неподцензурной литературы («второй культуры»), автор концепции Бронзового века русской литературы, разработанной на основе символического календаря русской культуры1. Этот календарь был создан в период тесного общения и дружбы с выдающимся русским ученым, астрофизиком Николаем Александровичем Козыревым2.
Охапкина еще при жизни сопровождали два мифологических сюжета. Они передавались изустно, с разными отклонениями от реальных событий, поэтому записи разных авторов3 соответствуют фольклорной традиции. Первый сюжет — о встрече Олега Охапкина и Иосифа Бродского на колокольне Смольного собора. Известно, что до эмиграции Бродского в 1972 году Охапкин был его частым гостем и собеседником. Он посвятил своему старшему другу немало эпических строк4, явно испытывал его творческое влияние в этот период. Однако и Бродский воспользовался духовным опытом своего воцерковленного друга. Одно из самых ярких своих религиозных стихотворений «Сретение» (1972) он написал, по свидетельству Охапкина, после одного ночного бдения за разговором на эту тему5.
Второй сюжет связан с преданием, которое Олег усвоил с детства от бабушки и своей воспитательницы6 Евдокии Ивановны Горшковой. Тайная иоаннитка, она видела в нем того самого мальчика, о котором пророчествовал св. Иоанн Кронштадтский: «В самый лютый год родится в Петрограде младенец мужеского полу ангельской красоты. Он возвестит слово Божье впавшему в грех русскому народу». С двенадцати лет Евдокия Ивановна брала Олега в паломничества по монастырям России. Там он увидел подлинных христиан, которые не приняли обновленчества в Церкви и потому, когда оно сошло на нет, продолжали внутри структуры Московской патриархии жить как в первые, катакомбные времена христианства. К этому же периоду относятся и его первые поэтические опыты. Ожидаемо, что цель своего творчества он увидел в исполнении этой миссии.
Во «второй культуре», которая изначально отсоединилась от советской главным образом потому, что в печати невозможно было написание слова «Бог» с прописной буквы7, Охапкин видел свою роль именно в проповеди неискаженного христианства. Он был единственным в своем поколении человеком, выросшим в недрах христианства, в отличие от сверстников-неофитов. Сначала, подружившись с Татьяной Горичевой и Виктором Кривулиным, а также с Сергеем Стратановским и Вячеславом Долининым, он примкнул к организованным ими религиозно-философским семинарам. Ему, как и другим участникам, было важно осмыслить духовное существование в разных культурных традициях, обсудить и сугубо религиозные вопросы. Однако позднее он почувствовал, что эти интеллектуальные дискуссии становятся самоцелью, в них теряется благоговение, то есть уходит сам дух христианства. В этом сообществе осуждалась «темная вера бабушек». А Олег из своего опыта знал, как сильны были эти «бабушки» и их молитва.
В этом вопросе он принципиально разошелся со своим другом, поэтом Виктором Кривулиным, который по благодати, дающейся новообращенным, был чуток к русской религиозной традиции, но потом, утратив благоговение, не пошел путем церковного человека и остался в рамках интеллектуального интереса к богословским вопросам. Охапкин покинул ленинградские семинары и стал с 1974 года самым активным участником московского (а затем и всероссийского, через тайные малые сообщества) семинара, по сути, движения, которое инициировали Владимир Пореш и Александр Огородников.
Охапкин разделял мысль о том, что богословские знания без религиозной практики мертвы. На этом семинаре не только изучали Писание и религиозную философию, но реально пытались построить жизнь в соответствии с идеалами жизни христианской общины. Совместными усилиями в деревне под Тверью был куплен дом, где можно было пожить в кругу единомышленников. Это было близко Олегу как исповеднику веры и просто русскому человеку8.
Он имел такое влияние на людей из своего окружения, что некоторые стали священниками. Это Алексей Масюк (Петербург), Владимир Соколов (Москва), Николай Епишев (Старая Русса). Отец Владимир Соколов свидетельствует, что в нем был свет, который рассеивал мрак любых сомнений.
В движении «Община» спецслужбы усмотрели большую опасность. Все руководители, включая священника Дмитрия Дудко (впоследствии отрекся от своих взглядов и публично покаялся), филолога-романиста Татьяну Щипкову, ее ученика Владимира Пореша, Александра Огородникова и еще около 50 человек по всей стране, получили тюремные сроки. После разгрома этого семинара и его печатного органа — самиздатского журнала «Община» в 1980 году, где Олег Охапкин был редактором литературного отдела, за ним установилась регулярная слежка. Это привело его к нервному срыву, который положил начало многолетнего тяжелого опыта, связанного с карательной психиатрией в СССР.
Охапкин, в отличие от Кривулина, не оставил после себя ни статей по поэтике, ни публицистических эссе. Но его проницательный христианский взгляд поэта-визионера на исторические и культурные процессы своего времени и предвидения сохранились в обширной переписке с друзьями, рассеянными по всему миру. Среди его адресатов философ Татьяна Горичева (Париж), литературоведы Евгений Вагин (Рим) и Иван Мартынов (США). В личном архиве поэта почти не осталось писем к нему от многих выдающихся людей своего времени в разных областях науки и искусства ввиду гонений на христиан конца 1960-х – 1980-х годов, более жестоких, чем на диссидентов. Этот факт до сих пор замалчивается на фоне активно исследуемой темы репрессий в отношении Церкви в 1920–1930-х годах. Чтобы не компрометировать своих корреспондентов перед спецслужбами (ибо слежка продолжалась), поэт уничтожал их письма. К счастью, его письма, выпорхнувшие за пределы СССР, во многом сохранились. Публикуемые здесь три письма в Рим к литературному критику и публицисту Евгению Вагину9, обнаружил в феврале 2026 года в архиве Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете историк Михаил Талалай10.
Эти письма относятся именно к периоду участия Охапкина в движении «Община» и одноименном журнале (вышло два номера), конфискованном КГБ. В материалах первого номера за 1978 год мы не встретим политических деклараций, но в нем есть первая публикация «Ленинградского апокалипсиса» Даниила Андреева, подготовленная и прокомментированная Охапкиным. Целиком «Русские боги» Андреева вышли уже в другую эпоху — в 1989 году.
В соответствии с Символическим календарем русской культуры Олега Охапкина Бронзовый век длился с 1956 по 2004 год. Его уход в 2008 году, как и патриарха Алексея II, как и А.И. Солженицына, знаменует начало нового, Железного века, то есть смену культурной парадигмы. Черты этого нового века предугадывались поэтом. Он их описывал как в метафорической, то есть поэтической, форме, так и в письмах к друзьям.
Татьяна Ковалькова
28.04.1980. С.П.
Милый Женя, дорогие Римма11 и Настя12,
Воистину Воскресе. Открытку вашу получил 23.4. Жду письма. Если кто из знакомцев окажется в Риме, например, Серж, то пусть напишут. Я завсегда отвечу. Ты меня знаешь каков я любитель писать письма13.
У нас тут мало-помалу начинает зеленеть. Вот и почки под окном приоткрылись. Мать и мачеха цветет. Дерны прозеленели. Скворушки поют. Ночи коротки стали.
Нищая, как и весь народ наш, родина наша. Саму природу для нас Господь сотворил христианкой. В Духов день вся земля именинница, а в Неделю всех русских святых — вся Россия. Заранее поздравляю с такими высокоторжественными днями. Кстати, когда ваши дни Ангелов и дни рождений? Хоть помолюсь о вас с особой тщательностью.
Настроение мало-помалу повышается, хоть и чувствую себя порядком отъезженным, уж кости ломит. Здоровья на жизнь российскую еле-еле хватает. Мои перспективы ясны — много не проживу, но уж весь остаток — живою кровью. Иначе не умею. Кровь предполагается своя, родная.
Даже не знаю, что бы такое предложить властям и черни сделать со мной. Бог меня наградил столь тяжелым характером, что повлиять на меня решительно нет никакой такой возможности. В гробу я всех видел. Злы на меня: и власти, и чернь, и диссиденты, и инородцы, и коллеги, и масоны, и православные. Один я кайфую. Мне то ясно что делать и чего желать от жизни. «Уж не жду от жизни ничего я». Но вот жду ребенка, если Господь сподобит, и ежели жена не сбежит. Прослыл я таким бандитом, что управы, мол, на него нет и не предвидится. Как же! Слушал я их всех!
Мне один указ — воля Господня. И уж как Бог на душу положит (ах какое прекрасное выражение у русских!!), так и проживу.
Хорошо тебе, милый друг, ты как бы сторонний наблюдатель, тем более по своей воле, а то бы тоже, гляди, со мной переругался. И кто только со мной не ругивался. А все стою и перестою многих, ибо не по себе живу, а для Бога, хоть и утопаю во грехах, потому ретив больно.
Сию тираду в качестве автохарактеристики я запустил затем, что пришло время раздумывать что же со мной соделают мои дорогие и любезные соотечественники. Я ведь ничей заказ не способен выполнить, только Божий в меру моего грешного понимания.
Мой друг Володя14, сидя на «скамье» пред оным синедрионом и слушая мои показания, вполне пулеметные, ибо я не дал слова вставить ни судье, ни прокурору (вставить то они вставили, да это их личное и общественное дело), ругал едва ли не до колик в арестантском брюхе, так что красноармеец насилу его унять мог. И я рад, хоть повеселил друга и публику. Смех — дело на судах победительное. Да будет в радость!
Судья в раздражении сказала, — мол, из другого слова не вытянешь, а этого не заткнуть. И тут же спросила, что, мол, и в КГБ я так себя вел, т.е. был столь словоохотлив и напорист? И я ответствовал, — «о, еще больше, чем Вы предполагаете». Короче, мальчик неуправляем. И злы на меня решительно все, кроме Володи. Он то знает мой нелегкий характерец и чего стоит со мной дело иметь.
Да и полно, я самовластный представитель совершенно особой внутренней и вполне независимой державы — имя ей Русская поэзия. Пущай кто нос туда сунет. Щелчок обеспечен.
Мое дело — дело правильное. Любому скажу, — побудь на моем месте хотя бы год, вот ведь взревешь, поди, аки труба. Место, ай, не завидное.
Володей я очень доволен. Вот только зря он совершенно не защищался. Перед подобным судом, коему только палец покажи, и тут же усадят, совершенно необходимо держать глухую оборону. Старые довоенные зэки так и говорят, что Олег, мол, правильно тянул своего друга за волосы. Но я никому не судия, Володе тем более.
Быть свидетелем на подобных процессиях15 — хорошего мало, а обвиняемым и подавно. И все же обвиняемым стать я предпочел бы, а вот свидетелем — больше не надо. Хуже нет мешаться в судьбу другого, предположим и ближнего своего, особенно с моим крутым нравом.
Уж не знаю, насколько я помог Володе, насколь медвежью услугу (ему и решать), но делал все, что мог. Мог бы и больше, но и у меня есть свои проблемы, проблемы еще того доходяги. И все же сам-то я не выкручивался. Мне это было как-то до фени.
Моя позиция стихийно совпала с Володиной, да и быть иначе не могло, ибо мы христиане прежде всего, а уж потом персонажи очередного «политического», как говорят, процесса.
Никакой такой «политики» мы за собой не знаем и не запомнили, а то, что нам ее пришили, так дело, как говорится, советское.
Шили нам и монархизм, и какую-то бесовскую «перепланировку» государства, и все, как следует быть, по-стукачески, т.е. бездоказательно. <…>
Ты Володю, кажется, мало знаешь, а уж я-то как следует. У него есть такая особенность слишком мягко и доверчиво относиться к людям. Я такое не понимаю. Всему есть предел. Я тоже хорош, и принципиально хорошо отношусь решительно ко всем своим соотечественникам. Но всяк сверчок знай свой шесток. Говорят, Арро — нарком просвещения, Головушкин получил место в аспирантуре прямо из рук Володи. Шувалов из давних уфимских хиппарей (на совести Огородникова). Кулагин — известный дядя стук. И все они со стороны, насколько мне известно. Мало ли у Володи было знакомых… Сюрпризы отменные.
Дело вроде бы об «Общине № 2», журнале семинара, а никто не имел к тому отношения. Мне думается, все это было затеяно больше для общественного мнения, дабы проштамповать Пореша и его друзей треугольной печатью «годен к употреблению в лагеря», вот только дайте расширить зону.
Лично так я и понял. Но любопытно все ж как это и когда с нами соделывают? В отношении меня могут быть и какие-то иные санкции16. Вот и сижу гадаю. Но, поминая о воле Божьей, не мечтаю о себе. Знаю одно: почесть в России для меня закрыта, во всяком случае надолго, если не навсегда (имея ввиду своего возраста).
Все это для того и затеяно, дабы компроментнуть. Но что до личных моих убеждений, то я их и не скрывал, ибо это мои личные убеждения и никому вреда от них нет. Всяк волен поступать со своими личными убеждениями как ему заблагорассудится. Я, например, их поэтизирую. Кто-то, может быть, прячет. А кто-то излагает как может. Ну, что ж, по плодам их узнаете их. Так, кажется, сказано?
Не претендуя на самые лучшие и на самые верные убеждения, избираю свое и держу открыто пред людьми и Богом. Пред людьми в первую очередь, ибо Господу нашему и так все известно от начала нашего, а потому дадим ответ за каждое слово наше в нашем посмертии. И это самый страшный ответ. Ты знаешь. И для того жизнь наша дана, дабы иметь возможность вполне приготовиться. Только о том и думаю. Даже поэзия для меня — дело второстепенное. Религия же — прежде всего. Жаль, впрочем, что не всегда так было.
До чего же мы несмысленны были в отрочестве и в юности нашей, да и в молодости не далеко ушли к смыслу. Но пора приниматься за ум. Верное слово.
Уезжать я не хочу, сидеть тоже. Остается одна дорога — жить ответственно и церковно. А там как Господь укажет.
На печать я и сам болт забил, выражаясь молотом. Сижу пока в машинистах газовой котельной. Для творчества нет никакой возможности. Но я уж много написал17. И если еще что напишу, то по одной милости Божией. А ему, Батюшке, известно: нужно ли мне писать, и что писать, и для кого писать. Как внушит, как поможет, так и сделаю.
И аз, многогрешный человек, пребываю в легком сердце и сильном расположении духа. Плоть не пользует нимало. Это я хорошо на самом себе знаю.
Борьба со грехами — вот для меня занятие. А посему прошу ваших святых молитв и поминовения в сердце, ибо сам люблю вас и завсегда молюсь.
Поклоны всем знакомцам, кто встретится. Поклон от Лены и от всех друзей. Думаю, и они ко мне присоединяться в таком восклицании:
Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга объимем, рцем: братие! И ненавидящим нас простим вся воскресением, и тако возопим:
Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробах живот даровав.
За сим целую троекратно, пасхально и по-русски, по-православному
всех, всех, всех.
Олег Охапкин
30.04.1980. С.П.
Дорогой Евгений,
Еще не отправил письмо, а на душе грустно, и вот решил сделать малое прибавление к предыдущему. Очень скучаю по моему другу. Душа болит. Недавно узнал, что Таня18 была на свидании. Это вести еще от 28 апреля. Ей удалось уговорить мужа, дабы он подал на кассацию. Говорит, что он согласился не без внутренней борьбы. Таков Пореш.
Настроение у него ясное, хорошее. Он, кажется доволен судьбой. Передал всем друзьям поклон. Говорит, что читал «Новь» Тургенева в одно и то же время со мной. Это устный телеграф через след. Я читал сей роман аккурат в ноябре. Тогда мои дела переломились к лучшему, и мне вернули мои материалы. Еще он сказал, что считает меня Пушкиным наших дней, и чтобы я писал мемуары.
Очень тронут его оценкой, но это, видимо, относится не столь к моим стихам, сколь к моей личности. Так я понял, что Володя всегда очень точен в своих определениях. Я чувствовал родство с Пушкиным в основном на личностном уровне, и разве отчасти в творчестве. В творчестве мне ближе Державин, Лермонтов, Тютчев. Наиболее близкая аналогия (психическая), пожалуй, с Лермонтовым. Однако, мне чужд его армейский демонизм. Это у него от аристократичности рода. Но влияние какой-то роковой темной сферы и я на себе всегда ощущал. Видимо, это проклятье, тяготеющее над русскими поэтами. Есть это и в психике Блока, и в душе Гумилева. Жуткое то противостояние абсолютному хаосу и сумраку мира — что-то вроде гармонического заклятия. Вспомни «Волшебную скрипку» и «Гондлу». О Блоке и говорить не приходится. Лично я пробую голос почти подвижника, но в миру. Что сие приносит? — такие искушения и такую борьбу, что и… говорить пока не приходится.
В декабре прошлого года я закончил II-ой том лирики (1973–1979). Сейчас эта работа приостановлена, ибо хочу, чтобы такой большой и напряженный труд побыл в тени и сам о себе поразмыслил, а там видно будет. Сейчас я потихоньку нащупываю возможность III-го тома лирики. Возраст мой для поэта немалый, но Бог милостив — «обновится яко орля юность твоя». Вот только, к сожалению, нет никакой возможности безраздельно предаться творчеству. Живу в основном внутренней созерцательной и мыслящей жизнью. Старое кончилось. Новое еле приметно началось, но все еще не окрепло. Все еще отвлекают внешние напряжения, а мне нужно внутренних.
Самые продуктивные побуждения я стал получать почти исключительно из религиозного опыта. На внешнюю жизнь мира как-то не откликается. Да и что это за жизнь — мука, да и только.
Уж не знаю, осилю ли еще и этот том, а у меня лежит грузом и II-й (поэмы). Хочется смены впечатлений, глубокого и полноценного отдыха. Но откуда мне сие? Бог не дал. Видимо, готовит к чему-то совсем неожиданному и велит пребывать все на той же позиции, т.е. в трудах и ожидании. Грешен уж больно. Нет мне ни отдыха, ни облегчения. А Володя — Пушкин…
Разве что по борьбе с чернью. В остальном же нет мне такой легкости и радости. Порой чувствую себя совершенно свинцовым. Но все больше и больше привыкаю к ощущению мореплавателя в хлябях и зыбях времени. С пространством как-то раззнакомился. И вот как раз пространства-то мне и не хватает. Пространство обычно лечит. Время тоже, конечно, но и мучит. Тебе это, кажется, лучше моего знакомо. А коли так, то представь мое футурологическое напряжение. Настоящим жить почти нет возможности. Живешь одним будущим, а будущее приносит все тягчайшее настоящее. Блоковское ощущение. Знал бы Блок, что и через сто лет после его рождения русский человек будет жить одним будущим, кляня и отрицая свое настоящее. Интересно знать, что скажет на это грядущий русский поэт через 100 лет после моего, скажем, рождения, т. е. через 64 года?.. Видимо, то же самое. Жизнь наша — сплошное ожидание, и прошлого не жаль. Пью за будущее.
У европейского человека есть фаустовское стремление вглубь пространства. У русских — вглубь времени. Психика наша вполне апокалипсическая. Володя — яркий пример. Он не боится времени, например, срока, но время ему прямо-таки мешает. Ему подавай сразу вечность. Я предпочитаю ее дожидаться пусть даже и в муке. Вот это роднит меня с Пушкиным: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать».
Вот только о любви «улыбкою прощальной» не грущу. Мне подавай любовь другую — всеохватную любовь-дружбу, любовь-понимание, любовь-стремление к Богу, любовь к людям и Богу, но больше все ж таки к Богу, любовь к безмерному, вечному, непреходящему, твердому, аки камень. Я жизнелюб лишь на этом уровне. А все зыблемое и предательски размягченное я не люблю. Прах все это. И чем дальше живу, тем глубже то понимаю.
Меня интересует смерть, как лучше к ней приготовиться, а подобная жизнь и утомительна, и уныла, вот разве что Бог смягчает сие жизненное окаменение. Тогда есть хотя бы предощущение жизни, а то уж больно зловонно, безысходно и умопомрачительно. Раньше я тянулся к мирской жизни, дабы разгадать ее что ли, а как разгадал, то и помер, и жду и жажду одного воскресения. Вот достойная цель сего прозябания к вечности.
Подобного ощущения я не вижу и не нахожу в русской истории. Все-таки раньше русскому человеку дана была жизнь земная, даже в такой степени, что он вознамерился обосноваться на сей земле чуть ли не вечно, а теперь нам дана одна смерть и в утешение — ожидание воскресения. Ныне Пасха для русских — все наше, и для других чаяний уже и не остается вместилища, столь огромен для души нашей Великий пост наш, великая наша Страстная седмица. И все же помню, что ныне 4-я неделя Пасхи, воистину о расслабленном. Какое-то изнеможение в кости за грехи наши. Некоторые, правда, сподобляются исцеления. Сам я все еще не могу о себе того сказать. Да и будет ли мне дано? Остается одно упование.
Вот таковы мои ощущения русского поэта, человека и христианина. И что говорю — правду говорю. Всему есть предел. Надежда тоже предельна, вера предельна. Одна любовь не имеет ни предела, ни гибели. Но это особенный дар Божий. И не всякому он дается при жизни. Я то и дело теряю любовь, надежду же и веру держу в сердце, как слабое творение Божие, жаждущее силы любви. И нет-нет, Бог подает мне таковую силу, да слаб человек, и не способен долго удерживать такую любовь, будучи гибельно греховен и утомлен умиранием.
Вот и сейчас, грущу о друге, о друзьях, о близких и дальних, чувствую себя, к счастью, не столь одиноким, наконец-то, хоть косвенно сообщившись с другом. Но достаточно и одиноким, и безмолвным. Право, слова молвить не с кем. Всюду какое-то недопонимание, либо просто непонимание. Устал реагировать, замкнулся и сообщаюсь с людьми лишь внешне, внутренне надолго и всерьез замолчав19.
Это затрудняет и само творчество, но силюсь освоиться. Бог даст, освоюсь. Но, как бы то ни было, позиций своих не сдам ни одной сволочи. Ах, мало во мне смирения!.. Сказывается ожесточенность духа.
Но Господня милость всеразмягчающа. И сердце мое как-то разом оттает, лишь только заслышу зов Божий.
Ну, пока, что ли. А то заболтался. Пора и честь знать. Сижу в котельной в ночь на 1-е мая. Вот Лена позвонила. Пойти чайку выпить. Поговорили???
Привет Парамонычу20. Чтой-то он мне не пишет. Аль страшится чего? Пусть не страшится, только скажи ему, чтоб писал как-нибудь через Европу. В Америку, говорят, не доходят письма наши, и от них не доходят. Проклятые политиканы! Мешают жить целым континентам. Вот ведь ответ Богу дадут и за эти свои злодеяния.
Остаюсь верен и крепок
в дружбе — Олег
Жаль далеко не все ценят дружбу
Апрель 1983
Х+В
Воистину воскресе, милый Женечка, милая Римма, милая Настенька!
Я не писал тебе, дорогой друг, но ты не обижайся. Сердцем я всегда слышу твою любовь и молитвенную помощь. Депрессию твою понимаю, но не разделяю. Не сразу Москва строилась. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
27 апреля 82 г. я подписал устав нашего литературного клуба21 при музее Ф.М. Достоевского. Короче, «республика шкид»…
Я вошел туда потому, что это сообразно моей позиции нравственного культуртрегера среди пишущей братии. Крест непомерно тяжел, того гляди раздавит, но жив пока и верю в мою высокую звезду.
Нужно ли тебе объяснять кто я таков и что мне надо. Я сторонник государственной инициативы в литературной политике. Это — выход из тупика. Дорогами шакалов не хожу. Мой путь — путь льва. За львом всегда ходят шакалы, но лев за шакалами никогда.
6 января 81 г. я впервые выступил в клубе, и читал «Ключи Непрядвы»22 и весь прилегающий к тому цикл. В то время я еще медлил вступать в клуб.
В конце года 28 декабря, если не ошибаюсь, я читал избранные стихи из книги «Огненный язык»23 (1979). 22 февраля состоялся литературный вечер в Доме писателей. Посылаю тебе пригласительный билет. Я читал первым и чувствовал себя ледоколом, сокрушающим преграды между двумя литературными действительностями в счет одной многосложной действительности русской советской литературы.
Я читал в конце подборки «В ночь на Невскую сечу» (1971) и «Конь святого Георгия Победоносца» (1978). Лед был сокрушен.
15 марта состоялся мой персональный вечер в музее Ф.М.Д. Я читал ретроспективу с 1968 до 1982 года. Вечер я посвятил памяти моего друга и учителя Н.А. Козырева, о котором покойный Дар как-то сказал, не столь важно как, а что, — «Не знаю сколько открытий сделано Козыревым в звездном небе, но он открыл литературную звезду Олега Охапкина». Что-то в этом роде… Н.А.К. скончался 27 февраля сего года от рака желудка, если верить тому, что сказал мне Сапунов из русского отдела Эрмитажа. Мы с ним вместе ходили на отпевание Н.А. в Троицкий собор. Было много народу. Я простился с дорогим другом и учителем, погасив свечу о подсвечник у его изголовья и поцеловал его в лоб, и перекрестил на прощанье. Этому великому человеку я обязан столь многим, что вечер памяти его был для меня исполнением священного долга. Меня завалили цветами. Кончил я вечер поэмой 1973 года, посвященной Н.А.К. за его многие скорби «Испытание Иова». Среди прочего я читал стихи евангельского цикла и «Памяти Анны Ахматовой» и «Балладу о капитане» (оба стихотворения 1976 г.).
14 апреля я выступал среди прочих в Доме архитекторов. Читал весь Куликовский цикл24 с прибавлением стихотворения «Память» (14 апр. 82 г.) и «День Пушкина» (1977). И тут мне пришлось читать первым. На вечер я пригласил Сережу и Таню.
Посылаю фотографии и билет. Кроме того, уже прошел цензуру альманах25 клуба: поэзия, проза, критика. Есть предложение что-то печатать через ваап26 Вашу лавочку «третьей литературной действительности» надо бы поприжать отсюда. Если дадут возможность, поднатужимся, конечно. Впрочем, я говорю о «литературе шакалов».
Моя позиция, как ты знаешь, ахматовская. Соревнование объединенной первой и второй литературной действительности с вашей третьей может дать далеко идущие результаты. Таков я стратег. Извини за откровенность, но ты ведь и сам так считаешь. Не знаю ни одного номера твоего «Вече»27. У нас тут его не упоминают, но советую тебе идти мне навстречу. Быть может, и с твоей стороны что-то получится. Но для этого нужна широта и охватистость (охапкиность), т.е. масштаб. Приглашай лучших авторов из разных станов, не мне тебя учить. Но будь тверд и корректен. Не допускай ничьей ненависти. Наш девиз: Любовь к Родине. Диссидентов — гони, а лучше перевоспитывай, как я это делаю, хотя растопить их ненависть не хватает и моей охапкинской (охватистой) любви. Однако, где наша не пропадала. Это тебе не инструкция, а мой частный совет умудренного скорбью и самоотречением в пользу Русской литературы.
Хорошо бы через ваап сосватать тебе русских советских авторов, не обязательно одних русских, сам понимаешь, вовсе не обязательно. Россия многонациональна, и надо быть близоруким, чтобы не видеть ее будущего.
Право, не знаю какова позиция твоего «Вече», но если это действительно «Вече», то пусть уж будет «Вече».
Я бы советовал тебе ориентироваться на меня, если буду жив и здоров, то не подкачаю, конечно. Пусть мой план отчаянно смел, но смелые города берут.
Настю обязательно присылай, ничего не бойся. В июне я буду у ваших28 на даче. Она приедет в июле. Быть может, и я с ней повидаюсь. Фонд29 разгромлен грехом, — ибо это лучший детонатор для подобных вещей, и слава Богу. Моральная инициатива катастрофически спешно уходит к властям, и слава Тебе, Господи!
Я тут впутался малость, гоняя баб, но ничего, Бог даст, выпутаюсь. Баб долой! Деньги долой!
Пресловутое общее дело —
ворошить чье-то мертвое тело…
Нарыв прорван, и впереди выздоровление. Подробности позже. Цикл «покаяний» вполне уместен. Вот мое твердое мнение. О. Дмитрий30 знает свое дело. Я говорил тебе, что это лучшее из накоплений.
Горичеву31 читал. Баба и вовсе обалдела. Это не христианство, а все тот же экстремизм «огородничество» и «порешевщина». Я виноват. Познакомил Пореша с Горичевой. Та и сбрендила. На Кресте — выше к небу (ближе). По-моему, через Крест, ибо он уже был. Наше дело сложить свое оружие самости и принять досаду и радость Креста — в каждом особом случае сообразно призванию и месту.
Собирать, а не расточать Россию, собирать, а не расточать дым отеческий (не на страну же далече!) возвращаться к великой многонациональной России, участвовать в ее реальной истории, созидать человека ныне и присно — вот наша задача.
Хотел бы к тебе съездить, потолковать, но пока еще не время, но пока еще не время. Дел по горло.
Пореша упрятали в Чистополь на два года32, ты слышал, и я доволен — подальше от баб. Таня мне сказала, — «как выпустят, поедешь со мной морду ему бить?» Я ответил: «Поеду, но не бить, но правду говорить». Впрочем, быть может, еще и не пустят. Я в своей речи на суде явно лишку хватил, но уж прости меня, постараюсь загладить грех. К несчастью, Пореш сильно компрометирован. Не слушался старших. А бабы такую кашу заварили, что вовек не расхлебать. Беда, да и только. Но нет и худа без добра. Это перелом. Дальше будет все много лучше, ибо государственней.
Так что нет причин впадать в уныние и депрессию, хотя я все понимаю. Дров наломано много. Теперь пора приниматься за плотницкое ремесло.
Мое дело — литература. Бог не выдаст, свинья не съест. Попритуши свой пыл и держись за свой государственный ум. Это лучшее, что у нас с тобой в арсенале, не говоря о духовном. Здесь нужна корректность. О друзьях и их делах не спрашивай, хватит с меня. Оттаскиваешь их как котят, а они еще и царапаются. Я выбираю молчание. Советую и тебе. Говорить надо с толком и вовремя.
Читай советские газеты, не слушай Исаича33, тот и привел все к мести и ненависти, быть может сам того не желая. Такая натура. Русский путь — прощение, покаяние и обновление. Государственная стратегия Исаича никуда не годится. Отсюда рейгановщина34. Позор!
Русским нужен мир и смена парадигмы. На Запад начхать. Его не переделаешь. Мне ли это тебе говорить! Держись подальше от НТС35 и эмигрантщины. Найди в себе мужество идти своим путем, и я тебе помогу.
Пиши чаще и обстоятельней, но корректно. И твои, и мои идеи могут пригодиться, я надеюсь, конечно…
Сейчас я одинок или почти одинок, но есть и друзья, есть и возможности.
С еврейским миром я могу, умею обращаться, хотя это мне и дорого стоит, почти головы… Научись и ты. Соберись с волей и не антагонизируй, а управляйся. Идея кооперации хоть и трудна, однако осуществима. Но держи ухо востро. Главное, избегай ихней х-ни, т.е. денежного мешка. Плати сам, а у них не бери.
Антисемитизм нам с тобой чужд, и слава Богу. Постарайся и с московской патриархией, и здесь нужно и возможно сближение вашей и нашей Церквей. Наше дело тебе известно. Как ни парадоксально, оно ближе коммунистам нашим, чем вашим антикоммунистам. Оба светлых будущих способны растоптать настоящее.
Настоящее — это от Бога, а будущее — силовая установка человека. Нам не нужно будущее, подавай настоящее — реальное — то, что есть — то, над чем надо работать. Работы много.
Однако это все прожекты. О реальных и конкретных делах потом.
Помогай Парамонову громить диссидентство. Он молодец. Я даже не ожидал.
После Насти присылай жену. А там хоть и сам приедешь, а то и я к тебе… Если жизнь все это откорректирует, нам всем будет только на пользу.
Как видишь, и в отношении фонда, и во многих других отношениях, я оказался пророком. Если сношу голову, и, если ты сам сносишь голову, мы обеспечим нечто более конструктивное, творческое, прочное, чем вся это третья война (волна)36.
Итак, за дело. Жди писем. Отвечай. Ничего не бойся. Лишнего не пиши и о лишнем не спрашивай. Бог тебе в помощь.
Всегда твой Олег.
Если что недопонимаешь, спроси. Я всегда тебя способен понять. Но только не ставь меня в положение. Не до того… Сейчас я выбился из сил. Мне нужен отдых. Пишу наспех. Прости, если заносит…
P.S. Устрой радиопередачу из моих стихов. Только корректную и сообщи время и дату трансляции. Я тебе буду признателен. Но помни, я русский советский патриот. Моя позиция ахматовская. Ты знаешь.
Петербургский пейзаж
Е.А. Вагину
Тихо льется Нева в хладном ложе своем
О гранитные стены плеща.
В Александровский сад заглянул Орион
Из-под дымного в небе плаща,
И застыл, по-над кронами спящих дерев
Вечный шаг свой во тьме занеся.
И черкнула звезда, за Невой пролетев,
Лишь секунду над бездной вися.
И сверкнул Исаакий златою главой,
Осененный высоким Крестом,
И со шпиля архангел шагнул над Невой,
И другой кажет в небо перстом.
На гранитном столпе он возвышенный Крест
Твердой дланью своей утвердил,
И никто не уходит из невских сих мест,
Не запомнив архангельских сил.
Всякий видит победные эти Кресты
Над безмолвной столицей пустой.
И вздымают гигантские крылья мосты.
И всю ночь не шелохнутся в кронах листы.
И над тихими кровлями души чисты.
Дремлет змей под царевой пятой.
20.10.1981
Публикация Татьяны Ковальковой и Михаила Талалая
1 Впервые об этом: Юлия Валиева (СПбГУ, Санкт-Петербург): Концепция периодизации «второй культуры»: Олег Охапкин — Константин Кузьминский (По материалам Amherst Center for Russian Culture) — с. 377–433 // На берегах Голубой Лагуны: Константин Кузьминский и его Антология. Сборник исследований и материалов / составитель И. Кукуй. М. / Бостон / СПб.: Academic Studies Press /Библиороссика, 2022. 538 с.
С некоторыми сокращениями: Юлия Валиева. О символическом календаре Олега Охапкина //Охапкинские чтения. Том 4. СПб.: Арт-Экспресс, 2023. С. 96–119.
2 Николай Александрович Козырев (1913–1983) — астрофизик с мировым именем. Открыл вулканизм на Луне, за что был удостоен золотой медали Международной академии астронавтики в 1969 году. Автор физической теории времени.
3 См. Антология «У Голубой лагуны». Т.4. https://kkk-bluelagoon.ru/tom4b/okhapkin1.
htm, а также: Дар, Д. Ленинград. Судьба. Поэт / Д. Дар // Грани. — 1978. — № 110. — С. 43–51.
4 Олег Охапкин. «Иосифу Бродскому». 1970 г., «На отъезд поэта». 1972 г. Имеются явные переклички со стихотворением М.Ю. Лермонтова «На смерть поэта». И.Б. — лирический герой (капитан) в поэме Охапкина «Летучий голландец», 1972 г., а также в поэме «Крысолов», 1975 г.
5 Иосиф Бродский в поэме «Исаак и Авраам» (1963) начал размышлять о цели священной жертвы. Вот почему тема Сретения (богословски — переход от Ветхого к Новому Завету) и смена ролей — когда Бог становится жертвой, его очень интересовала. Олег Охапкин объяснил ему это с метафизической (значит, человеческой) стороны.
6 Родители Охапкина развелись, когда ему было три года, и мать, болезненно пережившая распад семьи, была не в состоянии заботиться о детях (была и сестра Галина). Поэтому детьми занимались бабушка по материнской линии О.В. Соколова и ее подруга Е.И. Горшкова, работавшая с ней в детском саду.
7 Об этой миссии своего поколения Олегом Охапкиным была написана в 1975 году поэма «Бронзовый век».
8 Информация относительно участия Олега Охапкина в религиозно-философских семинарах получена непосредственно от него самого швейцарским историком Барбарой Мартин (Базельский университет). Она автор книги «Диссидентские истории в Советском Союзе. От десталинизации до перестройки», 2019 г.
9 Евгений Александрович Вагин (1938–2009) — литературный критик, публицист. В 1960-е сотрудник ИРЛИ РАН («Пушкинский Дом»). Один из создателей ВСХСОН (Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа), существовавший с 1964 по 1967 год. Отбыл 8 лет в мордовских лагерях строгого режима. Реабилитирован не был. В 1976 году после освобождения эмигрировал в Италию. Работал в русской службе радио «Ватикан». С 1981 года — директор Гоголевской библиотеки в Риме. С 1981 по 2000 год — соредактор независимого русского альманаха «Вече», издаваемого в Мюнхене.
10 Они входят в состав Фонда Евгения Вагина — шифр FSO 01-030.039, образованного его вдовой Риммой, тоже покойной, и дочерью Анастасией, с которой, к сожалению, не удалось установить связь. Однако с письмами Олега Охапкина ознакомился брат Е. Вагина, Сергей Александрович, который поддержал идею их публикации.
11 Римма Алексеевна Вагина, урожд. Димитриева (1936–2013). В августе 1963 г. вышла замуж за Е.А. Вагина, тогда аспиранта в Институте русской литературы. После ареста мужа, несмотря на давление КГБ, отказалась взять развод, морально и материально его поддерживая все восемь лет заключения. Работала на простых работах в магазине. Осенью 1976 г. покинула СССР вместе с мужем.
12 Анастасия Евгениевна Вагина, дочь Е.А. Вагина. Эмигрировала вместе с родителями в Италию в 1976 г.; во время Перестройки вернулась на несколько дней в Ленинград/Петербург, но потом снова уехала в Италию. Живет в Риме.
13 Орфография и пунктуация здесь и далее – автора публикуемых писем. — Прим. ред.
14 Речь идет о Владимире Юрьевиче Пореше (1949–2023) — филологе-романисте, редакторе журнала «Община».
15 Процессы Пореша и Огородникова 1980 года проходили в Твери (тогда Калинине), но отдельно. В результате этих процессов деятельность «Христианского семинара по проблемам религиозного возрождения», существовавшего с 1974 года, была прекращена. Журнал «Община» конфискован. Олег Охапкин проходил свидетелем на обоих процессах. Он по памяти (записывать не разрешалось) восстановил стенограмму процесса Пореша. Она была опубликована в сборнике «Вольное слово» № 39 (1980):79–101. Журнал издавался во Франкфурте-на-Майне.
16 На процессе Александра Огородникова в адрес Охапкина (по его свидетельству) была высказана угроза, что следующим будет он. Но началась Перестройка.
17 К 1980 году Охапкиным было написано два тома лирики и том поэм.
18 Речь идет о Татьяне Пореш — первой жене Владимира Пореша.
19 В 1980–1982 годах Олег Охапкин практически замолчал. Это было связано и с семейной драмой, и с ухудшением физического состояния. Ему ставили диагноз — невроз сердца.
20 Борис Михайлович Парамонов (1937 г.р.) — философ, писатель. Эмигрировал в 1977 году. С 1978-го поселился в США (Нью-Йорк). Был привлечен Солженицыным к работе по истории русской консервативной мысли. С 1989 по 2004 год вел еженедельную программу «Русские вопросы» на «Радио Свобода». В постсоветское время вел рубрику «Философский комментарий» в журнале «Звезда».
21 Литературный Клуб-81, созданный по инициативе литераторов круга журнала «Часы». Позднее к процессу легализации авторов «второй культуры» подключились спецслужбы.
22 Цикл «Ключи Непрядвы» 1979 года.
23 Книга «Огненный язык» не обнаружена в личном архиве автора.
24 Куликовский цикл 1978 года.
25 Литературно-художественный сборник «Круг» (Л.: Советский писатель, 1985) был составлен из произведений авторов «Клуба-81» под редакцией Юрия Андреева.
26 ВААП — Всесоюзное агентство по авторским правам. Это общественная организация, которая действовала в СССР с 1973 по 1991 год.
27 Журнал «Вече» издавался в Мюнхене под редакцией Евгения Вагина и Олега Красовского с 1981 по 2000 год.
28 Олег Охапкин продолжал общение с семьей Сергея Вагина — родного брата Евгения.
29 Русский общественный фонд помощи политическим заключённым и их семьям А.И. Солженицына
30 Отец Дмитрий Дудко.
31 Татьяна Михайловна Горичева (1947–2025) — христианский философ. См. малое собрание сочинений. Т. Горичева. О священном безумии. СПб.: Алетейя, 2015.
32 Владимир Пореш был отправлен из лагеря в тюрьму строгого режима в Чистополе (Татарстан) на два года.
33 Речь идет об Александре Исаевиче Солженицыне.
34 Рейгановщина — это политика противостояния «империи зла», под которой подразумевался СССР.
35 НТС (Народно-трудовой союз российских солидаристов) — общественно-политическая организация, основанная в эмиграции в 1930 году. Советская пропаганда называла ее националистической и белогвардейской. Однако в ряды НТС входили люди многих национальностей, а из белогвардейцев до 1938 в Союз принимали только родившихся после 1895 года, т.е. тех, кто в силу возраста не мог нести ответственности за поражение белых. В 1996 легализована в России. Издавал журналы «Посев» и «Грани».
36 Речь идет о третьей волне русской (в основном еврейской) эмиграции 1970-х годов.
| 
