|
Об авторе | Маргарита Владимировна Мамич (11.04.1988) родилась и живет в Москве. С отличием окончила дирижерско-хоровой факультет Музыкального училища МГИМ им. А. Шнитке, училась в Московской консерватории им. П.И. Чайковского, работала педагогом музыки, вокала и фортепиано. Жила в странах Юго-Восточной Азии, а также в Крыму. Поступила в Литературный институт им. А.М. Горького. В журнале «Звезда» (№ 5, 2023) опубликован рассказ. Дебют со стихами в «Знамени».
Маргарита Мамич
Отдашь мне на время кота
* * *
Над горячей водой-водой
Поднимается пар-пар,
У воды необычный дар —
Становиться для всех святой.
Воскресает вода, дыша,
Для неё не придуман Ад:
Разве есть у воды душа,
Чтобы течь — вопреки — назад?
* * *
Снежноягодник —
слёзы Севера,
плач по Августу,
дождь сентябрьский;
клюквой в сахаре
в листьях спрятаны
предсказания —
иней осени.
Снежноягодник
на прощание
лопнет праздничным
белым шариком:
лето вспомнится,
как жемчужины,
что рассыпались
тротуарами.
* * *
Голубые капли троллейбусов ползут по стеклу проспекта
и вбирают в свои отражения тона цветового спектра,
на подпорках панельных брежневок не держится плоскость неба,
штукатуркой оно осыпается и крошками — вроде хлеба;
в лужах рябью блестит взгляд города — качаются брызги óкон,
и закат обнимает деревья. И заправлен за ухо локон.
Сложишь вдвое бумажный кораблик и отдашь мне на время кота.
на плече камуфляжная сумка — как для отпуска, но не та.
ты приложишь билет штрихкодом —
загорится зелёный свет.
Ты за дверцами турникета.
Ты за ними.
Тебя — нет.
* * *
Меж трав пульсируют
в маленьких зеркальцах
рассветы-янтари
рыжие,
и в каждом замерла засмотревшаяся в отражение,
заслушавшаяся, восхищённая своей же песней,
как Нарцисс, жёлтая цикада.
Много цикад.
Солнечные, болезненные, лихорадочные,
припадочные —
припадают они к росе,
протягивая свой хоботок
как руку
последнему другу
или утопающему.
* * *
С покрасневшим глазом зарёванный светофор
задержал автобус, набросив сетчатку ламп:
он заставить хочет весь город взглянуть в окно
на хрущёвку, вставшую в очередь сноса ждать:
каждый выдран бережно с корнем стеклопакет,
нет дверей, нет окон, всё вынесено под ноль,
заколочен досками только один балкон —
кто-то спрятал от посторонних погасший свет.
* * *
Грузовики на границе впотьмах
выползли из-за военной кулисы;
мечется чёрная тень кипариса,
ставит пометки в загранпаспортах…
Два пограничника молча, бок о бок,
лишь в документах порывшись одних,
ржавые подписи ставят на них,
не открываючи длинных коробок…
Скорбная жизнь эта, с гулом дорог,
с тихими, сорванными голосами
женщин с прозрачными слёзоглазами,
с шёпотом их дочерей-недотрог…
Тайные Млечные рельсы-пути,
все, существующие во Вселенной,
тащат погибших дорогою тленной
в тёмные зданья, куда не пройти;
где словно заперт на тысячу лет
груз до явления звёзд вечерами,
до первой свечки, поставленной в храме
за упокой — кем-то близким — вослед…
В кузове едут — кто — сын, кто — жених,
едут, не слыша гудков переклички;
в каждой кабине висит по табличке —
надпись: «Груз-200» на каждой из них.
* * *
Я уже поскользнулся умом или лишь начинаю?
В прошлой жизни скользнул — полустанком сгоревшей эпохи,
и с тех пор я сижу на полу и метель сочиняю —
сквозняком по бетону, и слушаю выдохи-вдохи
на полу — как на взлётно-посадочной аэропорта,
занесённой барханами где-то в пределах Найроби,
где ветра отдают сто команд — от «куси» до «апорта»,
наметая песок в опустевшей пещерной утробе.
В доме пусто, но в гулком пространстве мерещатся лица —
пузыри витражей почерневше-кирпичных соборов,
чьи глаза, как яичница, — выпукло-жёлты. Граница
между ними искрит проводами электроприборов;
я сижу в тишине и затравленно, тихо мотаю
струны старых роялей в тугие клубки, словно нитки — девицы…
Моя жизнь — это сны, но в тех снах не смыкают ресницы,
там, уснувши без снов, я порой попадаю в ваш Город —
хуже детских кошмаров, где перья последней жар-птицы
лепят вместо рекламных плакатов. Где над облаками
вместо люстр подсолнухи вкручивать можно руками —
они светят, то вдруг раздуваясь, то делаясь уже,
и, пульсируя, множатся белые радуги в лужах.
Впрочем, радуги эти — лишь след самолётика в небе,
что мы к вам запустили, сложив из цветного картона.
Вы не видели радуг — живых, настоящих! И в хлебе
не найдёте горбушку Луны и овраги Плутона.
* * *
Ветер призраком войны влетел в окно,
раздувая волны шторок-парусин,
развевая над болотами сукно
испарений гипнотических трясин;
заросли осокой века два следа,
вбитых в зябкий ил разрушенной войной,
и поёт над ними ветер-коляда,
протянув ладони, свой канон двойной;
задувает свечи тысячи церквей,
клочья писем наметаючи в овраг,
кто из нас теперь Иуда Маккавей?
жребий брошен, и очерчен некий враг.
Жребий брошен; ход, как в шахматах, — ладьёй,
но с врагами к окончанию войны,
может, вместе мы прошепчем пред Судьёй:
«Сыне Божий, сохрани, помилуй ны!»
| 
