Об авторе | Лев Усыскин (родился в 1965 году) — постоянный автор «Знамени». Предыдущая публикация прозы — рассказ «Налипание снега на провода» (№ 7 за 2025 год).

Лев Усыскин

Плюшевый медведь Борька

рассказ

1.

Безделица, в сущности… пустая игра рассудка: почему-то запомнился тот день, когда мать впервые привела его в детский садик.

Стояло, кажется, самое начало осени, первые числа сентября, или даже еще не кончился август, сейчас, пожалуй, трудно сказать с определенностью — во всяком случае, из верхней одежды на нем была какая-то не слишком плотная кофточка — а значит, еще было довольно тепло, да — эту кофточку он, впрочем, запомнил хорошо благодаря несоразмерно большим пуговицам, с изрядным усилием проползавшим в петли. Разумеется, Виталик ее не любил, как не любил он всякую неудобную одежду, с избытком наполнявшую его детство, но, как и почти во всем остальном, вынужден был оставаться с этой своей нелюбовью один на один — постепенно сродняясь с ней, принимая ее как часть самого себя, а не как что-то, навязанное ему окружающим миром…

В то утро его разбудили, не дав проснуться самостоятельно, — однако и это Виталика, кажется, не слишком удивило: несколько дней назад уже случалось что-то подобное, когда, после раннего завтрака, съеденного со значительным усилием и без малейшего аппетита, его повезли в поликлинику. Ничего впечатляющего тогда там, конечно, не случилось, но, во всяком случае, врачи не сделали ему больно, никаких прививок не было в тот раз — как говорится, и на том спасибо.

Вот и сейчас его подняли с постели, заставили одеться, все время поторапливая, потом отвели за руку в ванную — причем, отец остался там наблюдать, как он вымоет лицо и почистит зубы, — после чего торопливо накормили завтраком (пшеничная каша на сливках, какао и кусок булки) — и вот уже они с матерью в прихожей собираются на выход.

Пожалуй, лишь теперь Виталик сообразил, что происходит что-то не вполне обычное, — слишком уж старательно мать одергивала на нем одежду, после чего, уже перед самым выходом, вновь его причесала синей пластмассовой расчесочкой, которую затем сунула ему же в нагрудной кармашек. Единственная доступная ему вольность, если так можно сказать, состояла в позволении взять с собой любимую игрушку — небольшого плюшевого медведя. Медведя звали Борька, он стоял на задних лапах, удивленно подняв передние вверх, — игрушка была, конечно же, не новая, но еще в приличном состоянии: бурый плюш пока что нигде не протерся, оба глаза были на положенных местах и весело глядели вперед блестящими бусинками. И это при том, что Виталик не обделял Борьку вниманием: брал на прогулки, порой клал с собой в постель… Вот и сейчас он, не спрашивая разрешения, принес Борьку из комнаты — и мать ничего на это не сказала. Глядя на себя в зеркало, она подводила помадой губки и лишь ненадолго скосила на Виталика взгляд. Потом, закончив и торопливо убрав помаду в черную сумочку (громко щелкнул замочек маленькой золотистой пряжки), она открыла входную дверь и, придерживая ее, шагнула на лестничную площадку:

— Пойдем, Виталя, в первый день нельзя опаздывать… двигайся быстрее…

2.

Садик находился совсем недалеко от дома. Всякий раз, отправляясь гулять в парк, Виталик проходил мимо его вытянувшегося вдоль улицы синего деревянного забора, порой даже видел на той стороне каких-то детей, играющих на площадке, но никакого интереса это у него не вызывало.

А в прошлом месяце они с мамой даже побывали внутри: поднялись по лестнице, где пахло странной, не похожей на домашнюю, едой, на второй этаж стоявшего за этим синим забором трехэтажного здания с широкими застекленными верандами и, пройдя недлинным коридором, оказались в небольшой комнате, где за письменным столом сидела толстая тетя. Мать положила на этот стол какие-то бумажки, тетя молча принялась их читать — Виталик и мама так и стояли, переминаясь с ноги на ногу, дожидаясь, пока она закончит. Наконец, тетя дочитала последнюю бумажку, отложила ее в сторону и в первый раз подняла глаза на Виталика. Она улыбнулась знакомой мальчику улыбкой — такой обычно улыбаются доктора в поликлинике, а еще тетя Рита, живущая этажом выше, когда заходит одолжить у мамы что-нибудь на кухне.

— Как тебя зовут, мальчик?

Виталик молча глядел на нее, словно бы в каком-то трансе.

— Как тебя зовут, а?

Мать дернула его за руку.

— Ну, что ты молчишь? Тебя ведь спрашивают…

— Виталик. Федотов.

— Сколько тебе лет?

— Че… четыре. Года.

Виталик изо всех сил старался быть послушным.

Толстая тетя кивнула и опустила глаза в свои бумажки.

— Хорошо, Галина Сергеевна, мы можем принять Виталика в среднюю группу. Есть одно свободное место. Скажите, а ваш муж где работает? Он не мог бы сделать что-нибудь полезное для нашего садика?

Она вновь улыбнулась, но совсем не так, как в прошлый раз: как-то высокомерно и, вместе с тем, как бы слегка виновато, словно бы взяла чужое без спросу, признает это, но отдавать не собирается…

Дальше начался какой-то взрослый разговор, непонятный и неинтересный Виталику — он по-прежнему переминался с ноги на ногу, гадая, что произойдет раньше: взрослые закончат беседовать или же он так сильно захочет писать, что вынужден будет сказать об этом вслух, при чужой тете, переборов стыд. По счастью, случилось первое, и вот уже они с мамой спускаются по той же лестнице, где все так же пахнет невкусной едой...

…И сейчас лестница пахла тем же самым. В этот раз они поднялись на один пролет и тут же свернули в коридор первого этажа. Здесь мать, не выпуская его руки, принялась искать нужную дверь, так они прошли, наверное, с полкоридора, прежде чем она все-таки обнаружила требуемую табличку.

— Ага, нам сюда, Виталя.

Они вошли в довольно большую комнату со множеством разноцветных детских стульчиков, довольно аккуратно расставленных вдоль стен. Напротив окна располагалось черное пианино, точно такое же, как у соседской девочки Лены, к которой ходит учительница музыки. Еще из мебели в комнате имелось два или три открытых стеллажа с расставленными игрушками. Игрушки были нескольких видов, но при этом строго одинаковые на каждой полке: полка пластмассовых сине-зеленых грузовиков, полка кукол в платьицах, другая полка кукол-младенцев, еще полка целлулоидных осликов с большими чувственными глазами, и так далее. Одну из полок (и это Виталик приметил сразу) от края и до края заставили полными двойниками его медведя Борьки.

Когда они вошли, в комнате не было никого, но почти сразу же в дверь просунулась взрослая женская голова с узкими глазками и болезненно-припухлыми розовыми щеками.

— А… Вы уже пришли… хорошо… сейчас позову Веру Петровну…

Голова исчезла, и потянулось скучное время ожидания — по счастью, не слишком долгое: вскоре появилась эта самая Вера Петровна, худая невысокая женщина с короткой стрижкой.

— Здравствуйте… как я понимаю, вы — Федотова Галина Сергеевна, а это — Виталик, наш новый воспитанник, так ведь?

— Так. Здравствуйте. Сынуля, поздоровайся с тетей, это теперь будет твоя воспитательница, Вера Петровна.

Виталик набрал в себя воздуха, но что-то помешало ему выдавить из легких «здравствуйте» — помешало, вопреки его собственному желанию.

— Ничего страшного… мальчик очень скоро привыкнет… не беспокойтесь…

Вера Петровна понимающе улыбнулась.

— Он у вас не завтракал? Да? Завтракал уже? Ну, ничего, посидит с детьми, может, еще немного поест…

Она забрала у Виталика Борьку и, шагнув к стеллажу, не глядя, водрузила его на полку с другими такими же медведями.

— Пойдем, Виталик, на завтрак, пойдем… познакомишься с детишками… у нас в группе тоже много игрушек…

Мальчик вопросительно посмотрел на мать, поймал ее странный, чуть виноватый взгляд, проступающий сквозь взрослую вполне дежурную улыбку.

— Не волнуйся. Мама придет за тобой после тихого часа. Это очень скоро. Не успеешь глазом моргнуть. Пойдем.

Вера Петровна взяла его за руку.

— Всего вам хорошего, Галина Сергеевна, не переживайте: вечером вернем вам ребенка в цельности и сохранности. Сытым и веселым. Останетесь довольны.

Расплакался Виталик уже на лестнице, неловко утирая слезы обратной стороной левой ладони.

3.

Мать не пришла ни после тихого часа, ни после полдника. Виталик больше не плакал, он старался не отходить далеко от воспитательницы, игры и беготня детей его не занимали. Вообще, все было чужим, чем-то похожим, конечно, на то, к чему Виталик привык, но все равно чужим — словно бы поддельным, ненастоящим, словно бы кто-то безуспешно пытался его обмануть. Так, еда, которую давали на полдник, называлась запеканкой, как то, что готовила мама и что Виталик любил. Однако здешняя запеканка не имела с маминой ничего общего — ни на вид, ни на вкус — он даже съел небольшой кусочек, чтобы в этом в полной мере убедиться. Такой же поддельный был парк, где они гуляли, площадка для игр, ведерко с водой и чашка, вынесенные на улицу во время прогулки — дети часто подходили утолить жажду, однако Виталик брезговал пользоваться общей чашкой, даже несмотря на желание пить — ведь дома у каждого всегда была своя и их все равно потом мыли в раковине.

В общем, мать забрала его одним из последних в группе. Минут пять она болтала о чем-то с воспитательницей, затем попрощалась, настояв на этот раз, чтобы Виталик тоже произнес свое «до свиданья» — и все, они пошли домой. Медведя Борьку никто ему не вернул, да про него и не вспомнил никто, кроме самого Виталика — ни мама, ни Вера Петровна. Не вспомнили они о нем ни на следующий день, ни позже — что же до Виталика, то и он не додумался спросить о своем любимце. Сперва, по всей видимости, будучи уверен, что взрослые и так все помнят и сделают все как надо — а значит, нет нужды лезть со своими вопросами. Потом же, по прошествии времени, эту его убежденность сменила другая — в том, что поезд ушел, и, напротив, никто из взрослых уже ничего не помнит и его словам не поверит. В общем, Виталик остался один на один со своей потерей — кажется, первой в его жизни, но, понятно, далеко не последней.

4.

Комната или, скорее, небольшой зал, где Виталик расстался со своим Борькой, в обычное время занимала какая-то из младших групп детского сада, которым был отдан весь первый этаж. Средние, старшие и подготовительные группы размещались выше, и на первом этаже их воспитанники могли оказаться только в случае неких нетривиальных обстоятельств. Такого рода обстоятельством, к примеру, становилась фотосъемка: ежегодно в конце осени в садик приходил артельщик-фотограф со своей помощницей, всякий раз один и тот же, бывший, видимо, накоротке с заведующей. Предупрежденные загодя родители воспитанников одевали своих деток в свежевыглаженные парадные блузки, ужасно неудобные для игр (кому-то из детей удавалось вымазать их уже за завтраком — еще до начала фотосессии). Для съемок обычно выделяли особое помещение, в нем расставляли столики и стулья, словно в каком-то детском кафе, украшали их вазочками с осенними букетами из разноцветных листьев и аппетитно-пунцовых гроздьев калины. Потом заводили детей и рассаживали за столики — целиком группа, конечно, не вмещалась за один раз, поэтому все делалось в два или три приема. Виталик впервые участвовал в подобном где-то на третьем своем месяце в детском саду — на исходе октября или в ноябре. Он не запомнил, какими в точности словами им тогда объяснили происходящее, но отложилась какая-то полупраздничная, не похожая на будни атмосфера, сопровождающая, впрочем, почти любую ломку привычного распорядка дня. Вместе с другими детьми он спустился на первый этаж, затем их завели туда, где в первый свой день в садике его оставила мать, рассадили за столики и раздали игрушки: кому — машинки, кому — осликов, а кому и медведей, среди которых наверняка был Борька. Виталику досталась машинка, он хотел было поменяться с девочкой Катей, которой дали медведя и которая сидела за соседним столиком, но воспитательница тут же его одернула, прошипев что-то невнятное. Дети тем временем принялись играть теми игрушками, которые они получили — не обращая внимания на ходившего между столиками безмолвного фотографа с камерой. Гораздо интереснее была его молодая и очень симпатичная помощница — она тоже переходила от столика к столику, улыбалась, заговаривала с детьми, интересовалась их мнениями по поводу игрушек и вообще вела беседу как-то просто и, в то же время, по-взрослому, на равных, не как воспитательница. Это было лестно и весело. Виталик предположил, что и дальше будет происходить что-то подобное: им позволят забрать игрушки с собой наверх, дадут попробовать на вкус ягоды калины — неведомые и такие красивые, затеют какую-то сложную интересную игру, расскажут какую-нибудь увлекательную историю или даже несколько… Но ничего подобного не случилось. Фотограф сделал свою работу и исчез, забрав с собою помощницу, нянечки отобрали игрушки и вернули их на стеллажи, воспитательницы увели детей наверх, к себе на второй этаж. После обеда о том, что сегодня был в чем-то особенный день, напоминали разве лишь парадные блузки детей — основательно помятые, с оторванными пуговками, а у кого-то даже с пятнами от раздавленных ягод калины…

5.

Прочее достойно, пожалуй, лишь перечисления скороговоркой. Кажется, в старшей группе, то есть примерно через год, он однажды увидел на прогулке незнакомую девочку — тоже из старшей группы, но из другой, с другой воспитательницей. Обе группы по какой-то причине гуляли вечером на одной площадке — видимо, детей оставалось немного, и, соответственно, одну из воспитательниц отпустили домой. Так вот, эта девочка, имени которой Виталик не знал, играла с плюшевым медведем, совсем таким же, как Борька. Таким же, но это точно был не он: весь облезлый, выцветший, с одним только сохранившимся глазом — девочка то закапывала его в песочнице, то откапывала с помощью самодельной метелочки, сооруженной из каких-то веточек. Никакого желания подойти к ней Виталик не ощутил.

Позже, уже будучи школьником, Виталик дважды навестил этот свой дет­ский сад — просто так, из сентиментальных соображений. Он, впрочем, не знал тогда этого слова и в тайне считал, что движим простой гордостью — желанием показать себя в новом качестве, почти что взрослым. В первый раз он поднялся на второй этаж, думая застать там знакомых, но ничего из этого толком не вы­шло: везде бегали чужие дети, их пасли абсолютно новые для Виталика молодые воспитательницы — и только одна из нянечек, и то, кажется, не без труда, его все-таки узнала:

— Федотов, ты, что ли? Чего тут делаешь? Ты же уже все…

Она вымученно улыбнулась. Видно было, что он ей совсем не интересен.

— Я… так зашел, Юлия Алексеевна… так просто… посмотреть…

— А, ну хорошо, хорошо… смотри… у нас все как обычно…

Она кивнула и тут же помчалась куда-то по своим делам.

Не найдя, чем себя занять, Виталик двинулся к выходу — однако, оказавшись на первом этаже, вдруг свернул в коридор и, найдя то самое помещение младшей группы, где когда-то оставил Борьку, довольно смело потянул на себя дверь.

Внутри, как и тогда, никого не оказалось: все вообще было таким же, как раньше, — и пианино, и разноцветные стульчики вдоль стен, и стеллажи с игрушками — время словно бы заснуло там на три года. Виталик подошел к стеллажу с близнецами медведя Борьки, снял одного из них с полки, повертел в руках — определенно, это была не его, чужая игрушка, он будто бы чувствовал это каким-то непонятным образом. Взял другого — то же самое. Третьего, четвертого — бесполезно. Он все же решил перебрать их всех, но тут, как на грех, услыхал, что кто-то неспеша открывает дверь — и едва успел поставить очередного медведя на место.

— Ты что тут делаешь, мальчик?

Незнакомая тетя, судя по всему — какая-то нянечка, взглянула на него исподлобья усталым взглядом.

— Тебя кто пустил, а?

— Я ничего… я так… я здесь… раньше… это… ходил сюда… вот…

— Давай-ка шуруй отсюда побыстрее… нечего тут!..

Виталик поспешил подчиниться, не вступая в дискуссию.

Второй и последний раз случился еще через три года — Виталик к этому времени уже окончил начальную школу и ходил в четвертый класс. Как-то, возвращаясь домой и проходя мимо знакомого синего забора, он заметил за ним какое-то необычное действо. Ворота, через которые к служебному крыльцу раз в неделю заезжал задом подвозивший продукты фургон, теперь были распахнуты настежь и в них, едва помещаясь, стоял большой открытый грузовик, из кузова которого какие-то люди в грязных спецовках, громко переговариваясь, сбрасывали на землю непонятные мешки и еще что-то громкое железное. Такие же рабочие люди сновали взад и вперед около самого здания, входили в него и выходили, иногда, взявшись вдвоем, выносили на улицу деревянные носилки с горками мусора, а также большие алюминиевые бидоны, в которых обычно привозят молоко или сметану — сейчас эти бидоны (много позже Виталик узнает, что на строительном жаргоне они именуются «флягами») были покрыты пылью и вымазаны чем-то, наверное, засохшей краской…

Словом, в садике затеялся какой-то ремонт, и Виталику почему-то вдруг захотелось взглянуть на него вблизи — говоря по правде, он ни разу до того не бывал на стройке, и это было все, конечно, интересно, но имелась еще какая-то причина, сформулировать которую он никак не мог, да и не пытался… Никем не остановленный и, кажется, даже не замеченный, он протиснулся мимо строительного грузовика, поднялся на служебное крыльцо и через кухню, вернее, через то, что от нее осталось (какие-то развороченные приделанные к полу железяки, трубы, свисающие с потолка, неровные дыры в стенах, запах сырости и известки), выскочил в знакомый коридор первого этажа.

Здесь пока было тихо и, в общем, мало что изменилось — если не брать в расчет сложенные на полу пирамидкой рулоны какого-то материала да грязные деревянные козлы, стоявшие наискось прямо посреди коридора — Виталик не без труда обошел их, стараясь не запачкаться.

Все же понятно было, что никакого порядка здесь больше нету, а значит, нету и запретов и можно вести себя вполне свободно. Найдя знакомое помещение, Виталик юркнул внутрь, даже не опасаясь наткнуться там на кого-то из взрослых: ну, наткнется, так и что? Что ему тут могут сделать, спрашивается? В худшем случае, попросят уйти — вот уж, не велика беда! Да и не факт еще, что он так сразу и послушается…

…Закрыв за собой дверь, он огляделся. Ремонтные работы еще не проникли сюда, хотя многое уже переменилось: так, большинство разноцветных стульчиков куда-то делось бесследно — осталось всего четыре, расставленных друг против друга в беспорядке и выпачканных чем-то белым: два красных, синий и зеленый. Пианино тоже исчезло, о нем напоминали сейчас лишь след на полу да черная крутящаяся табуретка, на которой во время занятий обычно сидел музыкальный руководитель (Виталик не преминул забраться на нее и, поджав ноги, совершить несколько полных оборотов — как на карусели). Что же касается давешних стеллажей с игрушками — то из них теперь имелся лишь один, да и тот был пуст и покрыт пылью.

В общем, больше здесь делать было нечего, и Виталик собрался двинуться восвояси — он вышел в пустой коридор и уже практически на лестнице столкнулся, что называется, нос к носу с коренастой женщиной лет сорока пяти. Его она не узнала, конечно, а вот Виталик узнал ее сразу и поспешил поздороваться:

— Здрасти, Любовь Пална!

Женщина тут же расплылась в привычной улыбке:

— Здраствуй, здраствуй. А ты кто такой? Что тут делаешь?

Любовь Павловна занимала должность заместителя заведующей садика, в группе, куда ходил Виталик, она появлялась лишь эпизодически, вместо заболевшей или по каким-то другим причинам отсутствующей воспитательницы. Однако эти недолгие и немногочисленные эпизоды все же запомнились Виталику, да и другим детям тоже — запомнились какой-то аурой свободы и, вместе с тем, власт­ной харизмы, деятельной энергии, исходившей от этой женщины, не нуждавшейся в доказывании всем вокруг, что она — взрослая, а они — малышня.

— Так как тебя звать?

— Федотов. Виталий Федотов. Я ходил в группу Светланы Станиславовны.

В ответ женщина вновь улыбнулась и закивала, словно бы и вправду его признав.

— И что ж привело тебя сюда, Виталик? Школа надоела, хочешь к нам обратно?

Он замотал головой.

— Не надоела. Просто зашел… посмотреть…

Любовь Павловна хмыкнула.

— А что тут смотреть? Теперь тут смотреть нечего… у нас ремонт… теперь откроемся через год, в том сентябре… а сейчас вот это вот все, грязь и мусор…

Произнесла она это с выраженной печалью в голосе — так, что Виталик счел необходимым посочувствовать и, чуть выпятив нижнюю губу, как это делал в таких случаях отец, несколько раз кивнул.

— Я только хотел спросить… одно… одну вещь… можно?

Женщина усмехнулась.

— Конечно, можно. За спрос денег не берут — слыхал такую поговорку? Нет?

Виталик собрался с духом.

— Скажите… вот тут раньше… ну, в младшей группе… где пианино… там…

— Что в младшей группе?

— Там такие шкафы были… с игрушками…

— Были, да. Теперь вроде нет.

Она внимательно смотрела ему в глаза.

— Так что ты хочешь узнать, а?

Виталик собрался с духом.

— Там были игрушки… машинки, медведи… где они?

Он выдохнул с облегчением. Любовь Павловна удивленно вскинула брови.

— Где? Нет их больше. Все раздали детям. В мае еще, когда выпускной празд­ник был. Потом, когда садик откроется, государство нам новые игрушки закупит. Вот тогда приходи посмотреть.

Она улыбнулась, и Виталик, само собой, правильно прочел эту улыбку: мол, на этом все, разговор окончен, времени у меня больше нет, а ты можешь идти по своим делам — хотя бы и на все четыре стороны.

6.

А примерно четырьмя годами раньше, когда Виталик еще ходил в подготовительную группу, случилось одно приключение… не приключение даже, а так — досадное происшествие, мелкая неприятность. Как-то в апреле после полд­ника у него словно бы разболелся живот — не особо сильно, но все же в достаточной степени, чтобы полностью испортить мальчику настроение. Говоря начистоту, Виталик даже не понимал вполне, является ли мутное ощущение в животе причиной или, напротив, следствием того, что ему сейчас тошно. В шесть лет, коли уж на то пошло, любое текущее состояние духа все еще воспринимается как установившееся разом и навсегда, и обусловленное не переменчивыми внешними обстоятельствами, а общей природой вещей. А значит — следует к нему приспосабливаться.

Решив, что лучше дождаться, когда его заберут родители, Виталик не стал ничего говорить воспитательнице, напротив того, он как мог делал вид, что ничего не происходит: ходил среди других детей, пытался играть с ними, отвечал большей частью жестами на вопросы, если кто-то их ему все-таки задавал. Так, он ненадолго составил компанию Андрею Кулянице и Кате Алиповой, сообща вынимавших жуков и, кажется, дождевых червей из-под белых кирпичиков, треугольниками вкопанных по краям гравийных дорожек. Дети, взявшись вдвоем, резким движением извлекали кирпич из его лунки, словно молочный зуб, после чего голыми руками собирали растерявшихся и обездвижившихся от неожиданного света насекомых. Андрей затем складывал их в пустой спичечный коробок, проложенный ваткой. Виталик сперва присоединился к ним и даже вытащил очередной кирпич — Куляница тут же выхватил из-под него средних размеров черного жука, похожего на жужелицу. Увлеченные своим делом, Андрей с Катей восприняли все это как само собой разумеющееся, ничего ему не сказав, Виталик же вдруг почувствовал прилив тошноты, вызванный этим сладковатым, маслянистым запахом не то крови, не то мускуса, выделяемого насекомыми в момент опасности. Он поспешно отошел в сторону — рвотные позывы как будто улеглись, однако противненькое ощущение все равно сохранилось, угнездившись где-то глубоко-глубоко внутри — и сохранялось там еще долго, даже когда он вернулся домой и тщательно вымыл руки.

Отец забрал его уже в сумерках. О том, что болит живот, Виталик сказал ему сразу же, как только синий забор остался у него за спиной.

— Сильно? — встревоженно спросил отец.

— Ну так… не очень, — Виталик почему-то попытался его успокоить, — У меня такое уже было… потом прошло само…

Они прибавили шагу и весь остаток пути шли молча.

Дома отец велел ему раздеться и лечь в постель, хотя было еще рано и спать совсем не хотелось. Сам он ушел в родительскую комнату, уселся там возле телефона и принялся энергично накручивать диск (Виталик слышал характерные звуки). Наверное, он звонил на работу маме — у нее сегодня было ночное дежурство.

Уже в постели Виталику стало хуже — вернулись рвотные позывы, хотя по-прежнему еще не слишком сильные. Теперь уже мальчик ничуть не сомневался, что по-настоящему заболел — и только лишь ждал, когда отец закончит разговор, чтобы ему об этом сообщить.

Тем временем через неплотно прикрытую дверь до него доносились обрывки отцовских реплик:

«…да, жалуется… вялый, да… может, врача?.. что?.. не надо пока? ну, хорошо, не надо так не надо… а? что говоришь… нет, ничего не ел… сейчас пойду, спрошу… чаю?.. сладкого или так?.. хорошо… что, совсем без ужина?.. какую кашу?.. рис сварить… хорошо… на молоке?.. а если не захочет?.. к чаю… просто белый хлеб с маслом… чуть поджарить… понял… ладно, Галка, я позже позвоню, как что…»

Наконец отец вернулся к нему в комнату. К этому времени Виталик уже отчаянно боролся с подступившей рвотой — казалось, что стоит открыть рот, и ему будет не сдержаться. Поэтому он молчал, и на вопрос отца «хочешь ли есть?» лишь помотал головой — насколько это было возможно сделать, лежа на подушке.

— А что сейчас хочешь? Пить?

Виталик пошевелил головой еще раз.

— Но надо. Тебе это надо сейчас, Виталя. Чтоб все прошло. Давай, я сделаю тебе чаек, и ты…

Он вдруг прервался на середине фразы, на миг прищурил глаза, затем метнулся в ванную, за тазиком и, в общем, не прогадал: Виталик все-таки смог дотерпеть до его возвращения и в итоге, на радость всем, ничего не запачкал…

Стало легче. Чуть позже отец принес ему чай с намазанной маслом булкой, Виталик с жадностью принялся за еду, спеша извести противную кислятину, заполонившую рот. От рисовой каши он потом отказался, отец же не стал настаивать — пожелав спокойной ночи и погасив в комнате Виталика свет, он, вдохновленный достигнутыми результатами, отправился звонить матери с отчетом. Мальчик остался один, судя по всему, уже до утра.

Почему-то он долго не мог заснуть. Никак не приходило то всегдашнее счаст­ливое чувство уходящей дневной усталости, той умиротворяющей уверенности, что назавтра, едва он откроет глаза, мир начнет крутиться с начала, с чистого листа, оставив за непроницаемой стеною сна все тягостное и неприятное, что случилось сегодня и, напротив, дождавшись его пробуждения со всем тем интересным и привлекательным, что накопилось к моменту отхода ко сну. Сейчас было не так почему-то — приятное чувство саморастворения в ночном небытии все не приходило и не приходило, должно быть, встревоженное остаточным дискомфортом в желудке, а может, и по какой-то другой причине… Во всяком случае, это была первая бессонница в его жизни — Виталик, впрочем, знал это слово и даже слышал где-то, что, когда она приходит, следует считать овец. Что ж — он стал думать об овцах, которых никогда не видал живьем. Правда, вообразить целое стадо у него все равно не получилось — вместо этого почему-то представилась одна-единственная овца или, может, баран крупным планом: животное что-то жевало, роняя слюну, лениво переступало передними ногами и при этом недоуменно глядело на Виталика почти что человеческим взглядом.

Какими-то неисповедимыми путями мысли мальчика перескочили c овец на что-то другое, потом на что-то еще и еще — и, наконец, добрались до той полки с игрушками, где стояли Борька и его двойники. Он подумал о том, что в садике сейчас темно и плюшевым медведям скучно стоять в темноте. Наверное, они разговаривают друг с другом, но говорить им особо-то и не о чем, так как все они одинаковые и всю жизнь провели вместе, на этой самой полке. И только Борька мог бы рассказать им про то, как жил у нас дома, как преданно дружил с ним, с Виталиком.

«Как ты там, Борька? Что сейчас делаешь? Хорошо тебе или плохо? Мне сейчас плохо у меня болит голова и живот но уже лучше уже почти не болит я боялся меня отведут к врачу но наверное не отведут или завтра. Завтра наверное проснусь и не будет болеть ничего так всегда бывает много раз. Видел ли ты таких жуков которые щелкают головой и подпрыгивают я видел вчера и еще видел толстую такую гусеницу красную и прозрачную как палец из мармелада она ползла. А потом они превращаются в жуков и бабочек хотя совсем не похожи дети похожи на взрослых а гусеницы не похожи почему так не знаю еще яйцо не похоже на курицу но цыпленок похож».

Виталику представилась теперь та полка в младшей группе, плюшевые медведи на ней сбились в кучу, они что-то обсуждали между собой, но слышно было лишь жужжание, как все равно от шмеля — такого с желтой попкой, каких Саша Марычев умеет ловить двумя пальцами, а больше никто не умеет, потому что шмели кусаются. И Настя Серёгина даже рассказывала, как ее однажды укусил такой шмель и все распухло, и даже стало трудно дышать, и она лежала в больнице, где делали уколы очень больно.

Виталик представил, как такой шмель возится в розовом цветке шиповника, топчется там, крутится, жужжит, собирая пыльцу, но цветок вдруг закрывается, словно в мультике про Дюймовочку, превращаясь обратно в зеленый бутон и скрывая внутри себя не успевшее вырваться насекомое.

Мальчик пытается понять, как такое возможно — но мысли теперь не слишком ему повинуются, и вот зеленый бутон как-то сам собою превращается в сплюснутую оранжевую несочную ягоду, Виталик не без усилия срывает ее, подносит к уху, слушает жужжание замурованного там шмеля… Надо бы выпустить его, но как это сделать, мальчик не знает — он задумывается, чем бы вскрыть плод, и это, похоже, последняя его мысль перед тем, как обступивший его со всех сторон сон забирает над ним полную и беспрекословную власть.

7.

Потом прошло довольно много лет — можно сказать, кануло в ничто, как исчезает навсегда дождевая вода в выпуске ливневой канализации: увлекая за собой случайный сор и сплясав напоследок короткий глумливый вальс.

Теперь Виталию сорок. Он лежит на диване в пятиэтажной хрущобе, построенной в год его рождения или около того. Лежит на диване, курит одну сигарету за другой, стряхивая пепел в пузатую стеклянную баночку из-под селедки матье в горчичном соусе. Если бы кто-то сейчас оказался рядом с Виталием, то непременно почувствовал бы исходящий от него слабый, но отчетливый запах спиртного. Мы, однако, нигде не видим бутылки — стало быть, спиртное уже в прошлом, пусть и в недалеком прошлом.

Что еще можно сказать? В комнате неопрятно, не убрано, не проветрено. Столь же неопрятен, не прибран, не проветрен и сам Виталий. Похоже, дела у него — не ахти. Вот он гасит очередную сигаретку, затем освободившейся рукой достает мобильник (Samsung SGH-D500, такая милая штучка со сдвигающейся вверх фронтальной панелью), какое-то время чуть прищурившись смотрит на экран, потом начинает проматывать список звонков. В определенный момент останавливается и, выбрав нужный номер, прикладывает телефон к уху:

«Алло… да… Ольгу, пожалуйста… А когда будет?.. Да, когда появится, скажите, чтобы позвонила… а, хотя, ладно, не надо… я сам потом…»

Дает отбой. Вновь проматывает список, выбирает другой номер, звонит:

«Да, привет… ну, и как?.. ничего не пришло?.. ну, я так и думал… да не будут они платить вообще, слушай, что ты… эти кидалы голимые… чего?.. да нет, куда там… все же взрослые люди… и Яценко не разрулит, на хрена ему это все… надо было не экономить на бухгалтере, вот что я тебе скажу… ну, или на юристе, да… снова те же грабли, ей-богу, ничто вас не учит!.. да… что теперь делать? как что делать?.. сухари сушить… снимаем все наши предложения по «Форту»… да… с извинениями, с глубокими извинениями… ну, если потребуют штрафные санкции, то да… поторговаться, да… и по возможности тянуть время… делать нечего…»

Он опять дает отбой, выждав с полминуты и отдышавшись, сдвигает экранную панель и, обнажив клавиатуру, по памяти нажимает кнопки.

«Ал-лё… Стасенька, здравствуй, мой дорогой котенок… да, приветик, приветик… пришла из школы?.. как там, все нормально?.. ну хорошо… а дома что у вас?.. что?.. мама?.. а почему?.. а ты скажи, что… а?.. ну, как хочешь, конечно… да… какой еще дядя Костя?.. что, прямо так и сказал?.. ну, он неправ, конечно… нет, все не так… расскажу потом… ну, когда… вот подрастешь немного… скоро, да… хочешь, я в воскресенье приду, заберу тебя… ну, не знаю, пойдем куда-нибудь… а?.. на дачу?.. на какую еще дачу?.. где кошки… а-а… ну как хочешь… давай тогда в следующие выходные… папа соскучился и очень хочет тебя видеть… да… пока…»

Прячет телефон.

Теперь он просто лежит на спине и смотрит в потолок, словно бы разглядывает на нем что-то замечательное. Но ничего такого там нету: потолок как потолок, давно не беленный, но без каких-то заметных трещин или разводов — просто старый потолок.

Виталий прикрыл глаза. Губы его шевелятся, еле заметно произносят что-то — какое-то случайное слово, собственными силами вырвавшееся из всеохватных оков памяти. Pruhovana plavba. Что это значит? На каком языке? На чешском? Ну да, на чешском — и, конечно же, он помнит, откуда оно взялось. Да, в школе был такой… называлось КИД — Клуб Интернациональной Дружбы — руководила им старенькая учительница английского языка, ходившая все время в одном и том же серо-голубом пиджачке, застегнутом на множество мелких пуговиц под самое горло. И вот она дала Виталику адрес чехословацкого мальчика из маленького городка со странным названием Нове Место на Мораве. Как звали того мальчика, Виталий, конечно же, не помнил, а вот название городка, напротив, не забылось ничуть — Виталий вообще, коли на то пошло, лучше запоминал причудливые, пусть даже непонятные слова, так было с детства и так до сих пор… Школьники стали переписываться, и как-то в одном из своих писем этот мальчик сообщил между прочим, что смотрел какой-то советский фильм Pruhovana plavba. Нельзя сказать, что Виталику совсем уж не было любопытно, что это за фильм и как он называется в оригинале — но любопытство все же оказалось несильным, да и недолгим. Слово plavba почему-то породило у него ассоциацию с плавкой металла, что ли — в общем, Виталик, кажется, решил тогда, что это фильм о производственных успехах на советском социалистическом заводе, какая-нибудь «Упругая плавка», а уж такое никак не воодушевляло на дальнейшие изыскания. И только совсем недавно, оказавшись по делам в Праге и вспомнив в очередной раз тот случай, Виталий как-то нечаянно написал на подвернувшейся бумажке слово «плавба» — и вдруг догадался, что оно родственно русскому «плавать», а вовсе не «плавить», и, да, по аналогии со словами «стрельба» или «гоньба», означает, по всей видимости, действие, «плавание». Дальнейшее было делом техники — Гугл не сплоховал, и вот уже Виталий знает, что мальчик из Нового Места на Мораве смотрел тогда известную советскую кинокомедию «Полосатый рейс».

Смешной старый фильм о том, как цирковые тигры сбежали из клетки и за­владели перевозившим их судном. Дрессированные цирковые тигры, почти игрушечные и потому — вовсе не страшные никому, кроме наивных героев ленты.

Виталий тут же вспомнил, что у Стаськи в раннем детстве тоже был свой игрушечный тигр, пушистый и большой, размером с крупную кошку — она все время таскала его с собой, обнимала, шепталась с ним о чем-то… Затем мысль соскользнула на его, Виталия, собственное детство, подумалось, что у него-то, конечно, не было такого тигра, да и вообще таких игрушек в то время быть не могло… и тут он вдруг вспомнил про медведя Борьку — кажется, впервые за многие-многие годы.

Вспомнил и, сперва, усмехнулся — мол, какие еще ему игрушки сейчас, в этом болоте из донельзя взрослых проблем, глупых, тоскливых и путаных. Впрочем, усмешка вышла довольно жалкой — он сам это почувствовал. Почувствовал и вдруг понял, что… словно бы плачет! Как-то странно плачет без слез и без всхлипов — плачет внутри себя, плачет от ярости или от жалости — но к кому? К себе? К другим? К этой плюшевой игрушке, которой и след простыл на какой-нибудь засранной помойке лет тридцать назад? Виталий не то хмыкнул, не то икнул:

«Кажется, нет тебя давно — а вроде, как и есть… всякое же бывает — скажем, музей, где старые игрушки... я слыхал… есть такой… значит, их где-то достали для этого — а там ведь и более старые даже, с девятнадцатого века, наверное… а может, и раньше… или другое — просто валяется где-то за шкафом в каком-нибудь обычном доме… и только пыль оседает… и так пролежит свободно еще лет пятьдесят, пока хозяин не помрет и новые жильцы затеют ремонт… а не затеют, так и дольше еще пролежит… запросто…»

Он вновь хмыкнул, повернулся на бок.

«Но это вряд ли все же… чего там… скорее всего… скорее всего, тебя, мой друг, отправили в мусор еще тогда… может, даже сразу, во время ремонта… мусорный бак, потом вонючий мусоровоз — и на переработку… и ты сейчас где… ну там… в вашем особенном игрушечном раю… у вас ведь должен быть какой-то собственный рай... наверняка же есть...»

Виталий усмехнулся вновь, на этот раз уже не столь жалкой усмешкой.

«Ну вот, предположим, смотришь ты оттуда на нас… на меня… так ведь?.. смотришь, и что же?.. что ты видишь?.. ага, известно, что… видишь такого же, как и ты, лузера, да?.. спустившего в унитаз все, что можно и что нельзя… смеешься надо мной? или все-таки сочувствуешь?.. конечно, с чего бы тебе… с чего бы сочувствовать, правда ведь?.. я ведь недостоин… сочувствия… я же не защитил тебя тогда, а значит — виноват… не защитил, хотя мог, наверное… если б не боялся, что меня отругают… но ведь я был маленьким еще… положим… хотя, и позже я тоже никого не защитил… когда уже вырос… вот и собственную дочь… что же такое, а?..»

Он в третий раз усмехнулся — какая-то волна жалостливой энергии подымалась в нем откуда-то со дна души, обволакивала его, спасительная, отметала в сторону все прочие чувства.

«И что же такого?.. Вот на, любуйся, как этот Волохов обвел меня вокруг пальца!.. И денег больше нет, и люди, которым я должен… ай, да что уж теперь… я кругом виноват и даже начинаю уже к этому привыкать… потому, что… потому, что все до одного в этом убеждены вокруг… и если спросить кого, все равно о чем — ответят, что, мол, да, конечно же, именно так, ведь ты виноват… потому, что ты виноват… а как же иначе?..»

Однако, достигнув своей высшей точки, жалостливая волна все же начала спадать мало-помалу:

«Вот разве только тебе, медведю, хорошо — ты-то не виноват ни в чем, и знаешь это, и совесть твоя чиста… твоя плюшевая совесть… наверное, за этим детям и дают игрушки — чтобы был хоть кто-то с ними, кто не виноват ни в чем… мелкие животные, хомячки, там, разные, морские свинки — они для другого… они чтоб привыкнуть помаленьку к смерти, а вот мягкие игрушки, они — чтоб был кто-то, не виноватый ни в чем… а потом уже таких не будет… во взрослой жизни таких уже нет — все в чем-то виноваты, в чем-то замазаны, даже любимая собака виновата в том, что заставляет выводить себя на улицу утром, когда дождь и холодно совсем и вообще не до этого…»

Виталий, кажется, запутался, но это его ничуть не смутило:

«А еще, знаешь… вот знаешь, чего мне хочется?.. чтобы куда-то попасть, где не спрашивают ничего, как в детстве… ну то есть спрашивают, конечно, но такие вещи… к примеру… как бы простые и сиюминутные вещи… хочу ли я чаю или, там, не замерз ли… вымыл ли руки с мылом… звонил ли вчера родителям… поздравил ли с днем рожденья глухую бабушку… все эти вопросы… чтобы они на поверхности… без второго дна… ведь на них можно дать ответ, не задумываясь… не испытывая смущения… даже если не сделал что-то вовремя или там забыл или что… стыдно не будет — просто кивнешь головой: да, хорошо, сделаю обязательно… сейчас или вечером… да, конечно…»

Он издал звук, похожий на всхлип:

«И вот как-то хочу вернуться… только никак не пойму куда… как-то вернуться туда, где может никогда и не бывал даже… такое ведь возможно, возможно, не спорь!..»

Он даже успел удивиться ходу собственной мысли — удивиться периферийным, глубоко запрятанным куском своего сознания, каким-то неведомым доселе внутренним зеркалом:

«…чтобы, допустим, еще хотя бы раз украсить там елку… как в детстве… вот, точно… помню, еще такие были игрушки из папье-маше или картона… блестящие такие перламутровые… ценились меньше стеклянных шаров, конечно, но я-то не знал и мне нравились, так как дома у нас их не было ни одной… казалось, что они какие-то особенные, дорогие или редкие… и родители не могут их достать почему-то… потом, после Нового года уже, их иногда выбрасывали вместе с елками, наверное, ленились или забывали снять… а сами елки втыкали в сугробы на улице или возле помойки… а я находил потом, снимал эти игрушки с осыпающихся веток, распутывая забытые вместе с ними сопли алюминиевого дождика, приносил домой… при этом очень радовался всякий раз… как бы вносил свой вклад… а на следующий год украшал ими уже нашу елку… и родителям это не нравилось, конечно, морщились… потому, что с помойки и некрасиво, на их вкус, и дешево… но терпели, чтобы меня не расстраивать…»

Виталий почесал ухо.

«Да… да… только вот не смейся, слышишь?.. возле елки… как-то собраться, чтобы были вместе все — и я, и живые еще родители, и Стаська… маленькая… года четыре, не больше, когда лучший в жизни возраст и веришь еще всему на раз… ну и Катька, черт с ней… и даже ее родители пусть будут тоже, этот Василий Петрович, от которого все время пахло валокордином и, почему-то, обувным кремом, и Вера Степановна с ее всегдашним кашлем… а на елке гирлянды горят, да, разноцветные лампочки, и внизу чтоб стоял набитый ватой Дед Мороз в раскрашенной бумажной шубе… и рядом — этот медведь Борька…»

Он опять хмыкнул:

«…вот, скажем, стоим мы так, как все равно чтоб сфотографироваться… стоим или сидим на стульях даже… и что нам делать — допустим, поём вместе… какую-нибудь детскую новогоднюю песенку добрую… хором…»

Он хотел было вспомнить тут же подобающую песенку — но уже не успел: телефон прервал размышления своим требовательным соло — заиграл Турецкий марш Моцарта, а значит, звонили по работе. Виталий достал трубку, с вытянутой руки взглянул на экран, прочел там «Никулин Сергей, АО «Викинг» и, нажав отбой, с отвращением пихнул ее прочь. Телефон соскользнул с дивана и упал на пол с неожиданно громким стуком, заставившим Виталия вздрогнуть.

«Пропади все пропадом!..» — прошептал он губами и каким-то странным образом испытал облегчение.

«Слышишь ли ты меня, медведь?.. Пропади все это пропадом, вот что хочу сказать…»

Он прикусил нижнюю губу.

«Ведь все это не мое, пойми!.. все это чужое… когда-то повесили на меня, не спросив… не знаю, кто-то… исподтишка… без моего согласия… а я не хочу… слышишь? не-хо-чу!..»

Последнее «не хочу» он незаметно для себя произнес вслух.

«Не хочу и не буду… теперь… да… ведь как-то можно жить и без всего этого… освободиться… но только скажи мне, как все сделать… ведь ты же знаешь наверняка… у вас там, небось, хорошо это известно… а, медведь?..»

Мысль теперь гнездилась в мозгу одинокая и пронзительная, как скальпель.

«Или вот еще что… даже не надо ничего говорить… совсем не надо… просто возьми меня к себе, туда, где ты сейчас, ведь там хорошо?.. возьми меня к себе, ладно?»

Он вновь не заметил, что плачет: но на этот раз плачет уже как положено, крупными прозрачными слезами, нехотя скатывающимися по небритым щекам куда-то за подбородок — плачет, может быть, впервые с тех пор, как умерла мать. Минуту спустя он потянулся за сигаретой:

«Возьми меня к себе… забери отсюда… забери поскорее, да!..»