Об авторе | Ирина Сергеевна Кадочникова — поэт, литературный критик, родилась 1 февраля 1987 года в Камбарке (Удмуртия). Окончила филологический факультет Удмуртского государственного университета. Кандидат филологических наук. Как поэт и критик публиковалась в журналах «Вопросы литературы», «Prosodia», «Знамя», «Арион», «Урал», «Пироскаф», «Эмигрантская лира», «Плавучий мост», «Вещь», «Дегуста», «Кольцо А», «Лиterraтура», «Формаслов» и др. Автор книги стихов «птичка пела время смотрело» (М.: «Синяя гора», 2026). Входила в лонг-лист премии «Лицей» (2022). Работала учителем русского языка и литературы в школе. В настоящее время — репетитор по литературе и русскому языку. Живет в Ижевске.

Ирина Кадочникова

Буйский выселок и Валяй кордон

* * *

расскажу про наши деревни

все они давно исчезли

тёмная трава и деревья

выросли на их месте

а были деревни такие

Чёрная мельница, Шольинские бараки, Хохловка,

Килино поле, Трудолюбовка и Сосновка,

Буйский выселок и Валяй кордон,

Крыловка, Ведрец, Зелени, Гортоп

и Ваньчики, и Агиши

съели их одуванчики и камыши

одна только деревня Старокрещенка

на последнем жителе держится

последний житель дядя Витя

ездит на красном «Юпитере»

каждый день всё лето

объезжает свою деревню

делает круг

и сам исчезает вдруг

и вот

появляется дядя Витя в разных местах

видят его на базаре, на Лодочной станции видят

на пойме, около мечети, около церкви

в «Пятёрочке», в «Магните» и в «Доброцене»

можно увидеть дядю Витю

в красном мотоциклетном шлеме

и красный его «Юпитер» с коляской

накрытой брезентом

дядя Витя чуть над землёй приподнят

на какие-то полтора-два сантиметра

сразу и не заметишь

и не касаясь сиденья

на мотоцикле он едет

такое с ним стало

в его последний день рождения

он спустился в подполье за вареньем-соленьем

а когда вернулся, появился воздух

между ступнями и полом

дядя Витя был удивлён конечно

но скоро привык всякое ведь бывает

и с тех пор он жизнью своей продолжает

жизнь Старокрещенки

каждое утро и каждый день

и поэтому нет её в списке

исчезнувших деревень

* * *

бабушка наша Нина

жила на болоте

половину её огорода

занимала земля

а половину болото

как-то раз уронила баба Нина случайно

в болото столовую ложку

приняло болото подарок

чавкнуло немножко

бабе Нине понравилось это

чавканье звук болота

в ход пошли и другие мелкие вещи

ножницы, кружки и даже папина готовальня

а потом уже вещи и покрупнее

телевизор

одежда

вся мебель

и когда остался последний стул

баба Нина отдала болоту и его

болото не отказывалось ни от чего

всё ело

росло зеленело

и телевизор смотрело

дом превратился в большую пустую коробку

а баба Нина — в живую божью коровку

* * *

У бабы Коки был чёрный забор обугленный,

Огород с вишнями.

Баба Кока была страшна и почти невидима.

Только имя одно бродило по улицам —

Глуховатое, куричье —

И дразнилка: «Кока, чёрная Кока, продай чернил».

Костенели красные вишни,

И в доме кто-то ходил.

Смотрела чёрная кошка-тень из окна:

Это баба Кока, жива ещё и страшна.

«Кока, чёрная Кока, продай чернил», —

Мы смеялись и убегали от страха

На озеро — дальше друга друга топить.

А чёрная Кока всё продолжала жить,

Всё тянула свою чёрную нить,

Превращалась в кошку, если к дому кто подходил.

Прости меня, баба Кока.

Налей мне своих чернил.

* * *

В гиблом месте приёма металлолома,

На кладбище холодильников и автомобилей,

Среди карбюраторов и радиаторов лежит, как цветок, радиола,

Раскрывая внутренности — золото, медь, алюминий.

Красные проводки — токи надежды.

Синие проводки — токи печали.

Фура с ящиком, полным земли, приехала — все исчезли,

Но своего исчезновения долго не замечали.

Смерть сюда переправляется на пароме, плывёт через Каму,

Подходит и проводки внутри разрывает,

Чтобы музыка больше не трогала её никакая —

Ни бурлацкая заунывная, ни русская плясовая.

Радиолы цветок, пока не был погашен, но уже был распорот,

Изнутри светился бледным цветным телом,

И шли от него длинные волны: над ПО-2 забором,

Над переездом, над Камой радуга проводов летела —

Сама настроилась, себя собрала и воскресла

От пункта приёма чёрного и цветного металла —

До нефтекачалки, где месторожденье смерти, —

Куда после жизни всё пропало.

* * *

А ещё за линией высоковольтной,

В окружении красном Ивана-чая,

Пустила свои железные корни

Цапля-нефтекачалка.

У неё из клюва тонкий трос —

Трубочкой завёрнутый язык —

В землю чёрную пророс,

К лёгочной артерии приник.

Трубочка — холодное сверло,

И земля, вся в ископаемых полезных,

Дышит глубоко и тяжело,

Держится в руках корней железных.

Так и хочется мне заглянуть

В нефтяной колодец, где

Не лежит закрытый долгий путь

Ни к звезде, ни к солнцу, ни к воде,

А как будто сам в себе живёт —

Изнутри, в осадочной пыли,

Кровью цаплю кормит и свои же соки пьёт —

Маслянистую органику земли.

* * *

Я представляю рыбака:

Вот он выходит из ларька,

И ящик за его спиной

Звенит стеклянной глубиной.

И он спускается на лёд,

И целый день по льду идёт —

Туда, где лёд врастает в лес,

Где воздух обретает вес,

Где все деревья до весны

Подкожно преображены —

Чешуйки, жабры, плавники,

Колечки, косточки, крючки.

И так, сквозь долгий смертный лёд,

На свет деревьев он идёт,

Поскольку вшита в рыбака

Их корневая ДНК.

* * *

Шмель всё лето шубу не снимает,

На лету под светом шубу греет.

Набухает шуба, расцветает —

От лучей сочится жёлтым и темнеет.

Рыльце острое в пушку, а сам пылится,

Как цветок; пьёт сок, закусывает травкой.

Шуба носится легко, и в ней носиться

Хорошо, и под землёй в ней мягко —

Где нора шмеля, где ночью он бывает,

Где хоронятся шмелиные пожитки.

Он домой приходит, шубу не снимает —

Так и спит с ней, намертво пришитый.

А когда однажды не проснётся —

Целый год живут шмели (а вы не знали?) —

Шуба высушится, вылетит на солнце,

Пролетит ещё немного как живая.

* * *

Картошка дышит светом,

Выдыхает — густую тьму.

У неё внутри белое тело,

А снаружи чёрная кожа.

Свет закругляется в клубень,

В растительную тюрьму

Попадает — и белые рожки

На свободу выпускает, и корни.

Всё есть у картошки для жизни:

Бровки, глазки, пуповина,

Сосудистая зона,

Почки и сердцевина.

Картошке нравится быть

В земле, набирать вес,

Там она клубится, лежит,

И дыхательный её процесс

Направлен на удержание света,

На освобождение темноты.

Так сплетены все растения

И собраны все цветы.

Поэтому земля черна:

Это корни и корневища

Ходят, живут, пьют воду до дна

И глубоко дышат.

* * *

Подходит к дому человек в костюме чёрном, незнаком

И выпускает самолётик с красным огоньком.

И самолётик в форточку влетает

На кухне, в ванной ищет нас

Его горящий красный глаз,

А мы за дверью, у стены

На солнечные вишни смотрим в огород,

Но их не видим: так они черны,

Как человек, стоящий у ворот.

* * *

В Камбарке всегда тепло, всегда лето, поэтому

Я часто называю Камбарку Камбоджей, и все

Кто меня знает, не удивляются, когда слышат:

Я в Камбодже. Или: я еду в Камбоджу.

Или: я еду из Камбоджи

Или: когда ты приедешь в Камбоджу

Но вдруг вы меня ещё плохо знаете, вы можете не понять, где я

Когда я скажу или напишу, что я в Камбодже

Я живу здесь всё лето, и по-другому

Быть не может — я придумала это давно, всегда так было

Я не знаю, какое лето в Ижевске и в других городах — никогда

Не была там летом, потому что я точно знаю

Своё единственное место

Каждое утро я еду на Каму на велосипеде

И так 92 дня, без исключения

Плохой погоды здесь не бывает, никто не верит, что лета

Может не быть: такого просто не может быть потому что

Наша улица называется Дорожная

Но чаще хочется сказать: Бездорожная, и это неплохо,

Наоборот, хорошо, когда земля под ногами, и колёса

Тоже должны знать землю, и если вообще человек не помнит

Земли, то как он живёт в этом?

Потом я поворачиваю за угол и еду по Интернациональной

Мимо Козьей горы, то есть огромной ямы

Я вспоминаю, когда здесь было море

Я вспоминаю слова: радиолярии, фораминиферы

Я достаю из кармана слова: аммониты

На Козьей горе редко теперь пасутся козы

А раньше их было много, я тоже их вспоминаю

И бряканье фляги с обратом для Ландраськи

Я проезжаю мимо домов — твоего, Маринка,

Твоего, Настя Губенко, твоего, Светка,

Я до сих пор проезжаю мимо ваших домов 92 дня, как хоббит

Туда и обратно, я проезжаю мимо ваших домов 184 раза за одно лето

И когда я спускаюсь к пруду, я проезжаю

Мимо школы, в которой училась до пятого класса

И так 184 раза за одно лето

Я не думаю, что кто-то из наших делает так же

Я одна осталась в Камбарке — никого не осталось

Меня здесь никто не помнит, никто не знает, кто я

По плотине надо медленно ехать, хотя дорога

Там есть, но я стою и смотрю, сколько прибавилось уток

С прошлого года, сколько утят у каждой утки

Сколько раз

Ныряет каждая утка, пока я стою

Сколько старой воды утекло, а сколько новой

Прибавилось, пока я не видела, что происходит

С прудом, с обоими берегами, с плотиной

Мимо церкви Петра и Павла, мимо

Машзавода, мимо Центральной площади я еду быстрее

Не потому что мне что-то неинтересно

А потому что я уже чувствую Каму

Каму начинаешь чувствовать задолго

По совсем незначительным приметам понимаешь

Как она приближается, наступает, это особенно ясно

На перекрёстке у банка: там видно, что вдалеке идёт поезд

Я не буду вам рассказывать, как я стою на переезде

Иногда очень долго, потому что поезда ходят и ходят

Самое главное начинается, стоит повернуть направо

И видишь теперь всё — весь цикорий

Неба, всю сетку реки и деревьев

Видишь Камбарку с обратной стороны, со всего краю

Видишь стрекозий трепет, голоса птичьи

И как разбегаются ужи, когда тебя слышат

И Кама синеет в листьях

Никто не знает, где я бываю, когда лето

Я не хочу, чтобы кто-то знал, где я бываю

Тем более все видят меня в Ижевске с начала сентября до конца мая

А потом я пропадаю из поля чужого зренья

Несколько раз я хотела сделать посты у себя в социальных

Сетях, но всегда передумывала: зачем кто-то будет

Знать, что со мной сейчас происходит, пусть лучше

Оно со мной происходит, чем все будут видеть

Иногда я еду под мост, мне нравится

Чувствовать себя под мостом, иногда я бываю

У Котлована — здесь все встречаются, и вы тоже можете меня встретить

Но, скорее всего, вы меня не узнаете, потому что

Вы знали меня где-нибудь в Ижевске, а там я живу другая

Но теперь вы видели мой путь

Теперь вы меня видели