Об авторе | Александр Снегирёв — прозаик. Родился и живет в Москве. Окончил Российский университет дружбы народов, магистр политологии. Доцент Литературного института имени А.М. Горького. Автор нескольких книг прозы, лауреат ряда литературных премий, в том числе «Русский Букер» (роман «Вера», 2015) и премии журнала «Знамя» (фрагмент документального романа «По линии матери», опубликованный в №№ 9–10, 2025).

Александр Снегирёв

Его дух

рассказы

Две встречи в мае (11568)*

В мае встретился с Лизой. Дважды. Она приехала заморозить яйцеклетку и полечить зубы. Первый раз мы встретились у выхода из метро «Парк культуры» радиальная. Я пришел раньше, она немного задержалась. Я стоял и смотрел, как она идет. Был солнечный вечер, на мне были солнечные очки. Между людьми, которые давно не виделись, всегда происходит особенный обмен взглядами, когда они идут друг навстречу другу. В такие мгновения люди оценивают друг друга, сопоставляют с прошлым, изменился ли другой, изменился ли я, как я выгляжу, как иду, хорош ли, но, ослепленные эмоциями, ничего толком не могут разглядеть, сбиваются на радостную суматоху встречи. Я не шел навстречу Лизе, я стоял, опершись о колонну. Увидев Лизу, я постарался принять выгодную, эффектную позу. Я бы пошел навстречу, но вместо этого нервно позировал у колонны. На мне были темные очки, я был настроен иронически и очень радовался Лизе, идущей ко мне.

Лиза переставляла свои длинные ноги, которые немного иксом, ровно настолько, чтобы быть еще красивее. Легкомысленная улыбка сменялась то ли делано строгой, то ли тревожной. Лиза тревожилась, как сложится наша встреча. Мы не виделись девять лет. Она немного заблудилась, вышла из метро на другой стороне Садового, позвонила мне, спросила, куда идти. Я решил, это кокетство, типа, она такая иностранка. Родилась в Москве, должна знать, чем отличается «Парк культуры» кольцевая от «Парк культуры» радиальная. Теперь, кажется, так не говорят. После телефонного разговора, когда я отчитал Лизу за незнание города, она немного робела. На ней были черные ботинки, черные джинсы, коричневая рубашка в цветочек и рюкзак. Правда, насчет цвета рубашки я сейчас не уверен. Мы пошли в Мультимедиа Арт Музей, солнце светило в спину.

В музее было несколько выставок: рисунки, фотографии. Многие фотографии были очень знамениты, в основном фотографии времен ВОВ. Лиза видела их впервые, меня это удивляло. Понравившиеся фотографии она фотографировала на телефон. Мы пробыли в музее до закрытия. Мы пришли поздно, поэтому «до закрытия» только звучит долго, на самом деле около часа. Перед уходом из музея Лиза пошла в туалет, сделать укол. Она взяла у бабушки диабетические шприцы, чтобы не покупать дорогие шприцы в клинике. Скоро у нее должны взять яйцеклетки, нужна гормональная стимуляция. Из туалета она вышла ни с чем — гормон должен быть комнатной температуры, но ампула лежала в рюкзаке в термокапсуле и не согрелась. Мы пошли по Остоженке в сторону бара, где пили вино.

Забыл, до музея мы выпили по бокалу белого. Сидели, смеялись. Я что-то такое говорил светское и вальяжное, подобающее встрече, Лизе нравилось. Теперь мы вернулись в бар в туалет, сделать укол. Я всегда стесняюсь проситься в туалет в кафе и барах, я остался на улице, ждать. Прощаясь в метро, Лиза сказала, что мы ни разу не целовались. Я возразил, один раз целовались. Непродолжительно. Она тогда гуляла с маленькой племянницей. Теперь племянница выросла и стала феминисткой. Я совершил движение в сторону Лизиных губ, она отвела губы и всю голову. Мы рассмеялись и попрощались. Позже в тот вечер она написала, что ей меня не хватило.

Процедура изъятия яйцеклеток сдвигалась, врачи ждали подходящий момент. Мы решили повидаться еще. Назначили время, но Лиза перенесла, потом снова перенесла. Она присылала сообщения по слову в каждом. Я предложил отправить сразу все слова в одном сообщении, чтоб не тренькало. Она ответила «хорошо», шестью сообщениями, в каждом по букве. Я решил, не так уж мне нужна эта встреча, и предложил отменить. Лиза обиделась, неужели совсем никак? Я решил не дуться, и мы все-таки встретились. На этот раз она была в тархуновом платье с разрезом. Мы пошли гулять по набережной. Лиза вспомнила, как родители развелись и мама увезла их с сестрой в Иерусалим. Они с сестрой были совсем маленькими. На первых порах жили у отцовского брата-художника. Он ходил по дому в трусах и лапал их. Я подумал, что тоже хожу по дому в трусах, разве что не лапаю гостящих детей. Я спросил, рассказывала ли она об этом маме, отцу, бабушке. Не рассказывала, бабушка и вовсе боготворит этого своего старшенького, считает его гением. Он сам себя тоже считает гением. У матери был друг, опять художник, только в отличие от брата отца известный, его рисунки мы видели в Мультимедиа Арт Музее. Короче, этот художник тоже ее лапал в ту пору. И ее, и сестру, как потом выяснилось. Про это она рассказала еще в музее, просто я забыл рассказать. Потом жили в Риме, итальянский отчим тоже ее лапал, на этот раз мама знала, но ей нужен был ВНЖ и жилье. Первый секс у нее произошел в Москве, ее изнасиловал физрук, ей было семнадцать лет. Она знает его адрес и мечтает убить.

Мы сидим на скамейке с высокой спинкой лицом к проезжей части, за которой река. Разрез платья открывает ноги до талии. Лиза показывает мне правое бедро, на смуглой коже цепочка следов от уколов. Ранки-синячки выстроились в линию. Можно сравнить с созвездием, например. Наблюдатель с фантазией вписал бы ранки в силуэт рака или Кассиопеи. На другом бедре такие же следы, вот сегодняшний. Лиза говорит, уколы помогают отращивать яйца, яиц получается много. Лиза тычет пальцем в ранку, зеленая ткань свисает между колен, ноги далеко вытянуты. Водители, остановившиеся на светофоре, смотрят на эти ноги. Лиза спрашивает, сколько у меня татуировок, отвечаю, одна. А у нее больше тридцати. Хочешь покажу. Я не отвечаю, она показывает какие-то симпатичные загогулины на ногах, говорит про спину. Не встретив энтузиазма, меняет тему. Она недавно подсчитала, сколько у нее было любовников. Киваю, всем лицом выражая понимание. Она не развивает тему, не называет число любовников, я не уточняю. Мы недолго молчим, после чего она сообщает, что у нее спираль. Я улыбаюсь. На ум пришел старенький электронагреватель с дачного чердака. Железная отражающая тарелка с раскаленной спиралью в центре. Маленький локатор. Лиза спросила, почему я смеюсь, я рассказал про нагреватель с раскаленной спиралью пламенного цвета. Лиза сказала, что ее спираль тоже раскалилась. Лиза засмеялась.

Она сказала, что собирается рожать сама. Я спросил, есть ли кандидат? Пока нет. А почему обязательно сама? Она ответила, что суррогатное материнство — это эксплуатация.

Но ведь это по собственному желанию и за гонорар.

Все равно эксплуатация.

Мимо прошли две девушки с губами. Лиза сказала, сделанные губы в Германии называют «рашен липс». Я сказал, в Германии называют русским все, что от Варшавы до Пекина. Лиза согласилась — империя. И добавила — у меня сиськи хоть и маленькие, но красивые. Сейчас подросли на гормонах. Она смотрит на меня, я киваю. Она говорит — у всех в семье дойки, только у меня маленькие. Бабушка говорит, я сорнячок. Она мою маму очень не любит, а меня любит. Говорит — с паршивой овцы хоть шерсти клок. Клок в самом деле порядочный — Лиза оттягивает изрядный хвост из своей копны и косится на него.

Встаем со скамейки, идем. Встречаем тех двоих с губами. Они стоят над мужчиной, который лежит возле очередной роскошной лавки с высокой спинкой, такими уставлена вся вьющаяся дорожка. Из нагрудного кармана мужчины торчит телефон, возле скамейки стоит ополовиненная бутылка вина, телефон звонит. Одна из девушек вынимает телефон из кармана и говорит своими большими губами «алло». Она слушает, поясняет ситуацию, спрашивает, могут ли с той стороны разговора приехать. Приехать не могут, звонит женщина из Самары, а мужчина этот поехал в Москву работать. Выглядит он прилично, растолкать его невозможно. Девушки с губами беспокоятся за мужчину, мы переворачиваем его на бок — если вырвет, не захлебнется. У одной из девушек в руке маленький игрушечный медвежонок. Лиза говорит, на ее свадьбе в Гамбурге свидетелем был медвежонок. Ты была замужем?

Недолго.

Она почему-то добавила, что ненавидит, когда ее спрашивают, сколько она знает языков. Она сказала — женщиной быть хорошо, циклы помогают поверить в повторение, во второй шанс.

— Хочу конфету, — сказала Лиза.

— Какую? — спросил я.

— Никакую, — ответила Лиза. — Меня тошнит.

Она подарила мне камушек, белый с черным. Достала несколько камушков из поясной сумки — выбирай. Через пару дней прислала селфи в больничной рубахе с треугольным вырезом. В приписке написала, что больше так не будет. Я не понял, в чем проблема. Потом разглядел в треугольном вырезе маленькую красивую правую грудь с темным соском.

* * *

Осенью Лиза приехала на юбилей бабушки. Старухе девяносто. Мы встретились в торговом центре в ресторане. За соседним круглым столом китайцы. Я устал, пил вино, мы немного напились. У Лизы диета, она ела принесенные с собой вареные яйца. Что-то из меню тоже заказала. Блюдо с грибами, но чтобы было без грибов. Грибы какие-то все равно попались, я их доел. Вареными яйцами она меня тоже угостила. Меня тешило, что мы едим блюда из меню, запиваем вином и закусываем принесенными с собой яйцами. Про вино Лиза подробно расспросила официантку, выбирала между итальянским, российским и израильским. Услышав про наличие израильского, Лиза заявила, что она еврейка, но не поддерживает геноцид в Газе. Я сказал официантке, что зря она заикнулась про израильское. Лиза сказала, что оно говно и дорогое. Мне стало неудобно перед официанткой, как будто винодельня принадлежит ей. Я предложил взять итальянское, она сказала — дорого, взяли наше, с Таманского полуострова.

Лиза ела свой салат, сдвигая в сторону то, что оказалось грибами, и рассказывала, как провела день. Поменяла спираль, спираль звали Кузя. Кузьма пять лет пересидел, ведь ставят на пять, а Кузьма пробыл в ней целых десять. Почему Кузьма? Потому что он же во мне, значит, мужчина. Имя красивое. Это был уже пятый Кузьма. Сколько же тебе было, когда ты обзавелась первым Кузьмой? Ой, наверное, третий. Первый был в девятнадцать. Ужасно больно, когда раздвигают матку и вытягивают щипцами. Точнее, сначала вытягивают, потом раздвигают и ставят спираль. Кузьму с мясом выдирали, он оброс эндометриями, белыми такими. Больно, потому что без анестезии, сто тысяч стоит вызвать анестезиолога. Бедный Кузьма, устал, конечно. Столько перевидал, у меня был насыщенный период.

Лиза сказала, что мама сказала, что ощущает ее, Лизу, на одиннадцать лет, а сестру на пятнадцать. Себя мама ощущает на тридцать восемь и выглядит так же. Она уверена, что выглядит на тридцать восемь в свои шестьдесят пять. Мама слушает Лизу, не перебивает, а потом начинает говорить о своем, как будто Лиза ничего не говорила. Лиза решила больше с ней не разговаривать.

— Знаешь, почему она ощущает меня на одиннадцать, а сестру на пятнадцать? Она нас бросила в этом возрасте.

Тут мы и перешли к тем самым вареным яйцам. Постучали по краю мраморного столика, принялись чистить скорлупу. Скорлупа сходила легко, крупными осколками. Люблю такое.

Лиза сказала, что завещает свои яйца друзьям, двум мужикам. Оба врачи, реально спасают детей, поэтому никуда не уезжают, да и не нужны они там особо никому, а здесь пациенты. В любом случае Лиза подарит им одно яйцо. В этот момент она, собственно, стукнула яйцом о край стола.

Летняя ночь (8226)

Ты будешь в Москве в конце недели? Собираю всех на папин день рождения. Сестра будет, может, еще кто из детей, кто не уехал, его поклонницы. Будет интересно, посмотришь, как старухи спорят, которая была самой любимой. Недавно меня назвали милфой, прикинь. Двадцатиоднолетний итальянский мальчик. Конечно, мне будет тридцать, но все равно. Все как-то странно в последнее время. Утопила сумку на пароме в Лидо. Тысяча евро, ноутбук и духи Ле Лабо за триста пятьдесят долларов. И всем все равно, никто не прыгнул. У капитана не было крюка, паром даже поплыл быстрее, когда я уронила сумку. Я смотрела как все это расплывается, и этот итальянский мальчик говорил, что я неправильно поставила сумку. Он сказал, я поставила сумку на ограждение, конечно, она упала. Вместо того чтобы прыгнуть за моей сумкой, он начал меня отчитывать. Я смотрела, как все расплывается, и думала о России.

Я только прилетела из Нью-Йорка и познакомилась в самолете с мальчиком. Мы с ним так совпали. Разговаривали, потом начали целоваться, потом легли друг на друга. Лететь семь часов, самолет пустой. К нам подошел стюард и спросил — ар ю окей? Конечно, блин, окей, чувак. Разве не видно. Это их американский стиль, типа, так себя вести нельзя, но он говорит «ар ю окей?» и все портит. Мы потерялись на паспортном контроле, и я рыдала, но он додумался оставить мне свой номер, я ему позвонила. Мы встретились в Турине, и он начал от меня требовать, почему я не выхожу на протесты, я уже запуталась, где ему нужнее, чтобы я выходила на протесты, мои друзья каждую ночь в бомбо­убежищах, у меня даже есть подруга в Иране, я просто не хочу, чтобы погибали люди, я знаю про обстрелы, про геноцид, я знаю и все знают, я признаю, я говорю ему, да, геноцид — и что мне делать?

У меня как раз выставка была, и я забыла принты в Нью-Йорке, а в Италии нерабочий день, негде распечатать, но мне один мужчина распечатал. Приехала мама, Ирина Петровна, Наташа, я всех поселила, сняла дом, все требуют внимания, я так устала, познакомилась с молодыми художниками, там был мальчик, чистый, хороший, просто любит трахаться, и я подумала, поеду с ним в Венецию, они как раз ехали в Венецию, поеду в Венецию хоть потрахаюсь.

По пути встретила знакомого архитектора, я с ним когда-то спала, он сказал, в Венеции биеннале, и я подумала, мой Андрей там. Он мне в том году закрыл долги по налогам. Короче, тусовалась с молодежью, разделась и купалась в канале, они сказали — ты крейзи. А потом мы поплыли на Лидо, я сняла там дом, и по пути сумка упала за борт. Такая там выемка неудобная у ограждений, я поставила — и вот. В компьютере фотографии без бэкапа, духи Ле Лабо, конверт с гонораром за выставку. И всем плевать, все смотрели, и никто не прыгнул.

* * *

Я слушаю и думаю, что, когда мы с ней познакомились, ее голова была бритой, а теперь густая прическа. Лицо и волосы как у куколки. За стеклами ночное шоссе, разумеется, идет дождь. Она только что прилетела из Владикавказа, туда добралась на маршрутке из Грузии, потому что из Европы прилетела в тбилисский аэропорт. Так дешевле, плюс у нее в Тбилиси муж. Приехала в Москву и сразу позвала знакомых, у кого-то даже были ключи. В квартире несколько человек. Она всем привезла гостинцы: суджук, чурчхелу, вино. Какая-то девушка посетовала, что просила другой суджук, с другими специями. Все это время я возился с собакой в другой комнате. Гости меня раздражали, мне казалось, они дураки и заняты не тем, я чувствовал духовное превосходство. Собака лежала на полу, когда я начал ее поднимать, она оказалась очень тяжелой. Под собакой обнаружилась лужа. Пришла она, мы еще немного посмотрели на собаку, потом она держала пакет, пока я вкладывал в него собаку. Пакет с собакой я вложил в другой пакет. Переваливая мертвое тело, испытываешь неловкость: грубо повернул, что-то не так согнулось, что-то свесилось, что-то неудобно легло. Стыдно перед мертвым телом.

Собака была очень стара, собака жила у нее с ее детства. Она помнит, как пряталась от собаки и та скулила от испуга, теперь ей стыдно. Она пряталась от собаки, чтобы проверить, как сильно собака ее любит. Теперь стыдно. У собаки было косоглазие, как бывает у старушек, лапки плохо ходили. Я иногда гулял с ней и кормил, когда хозяйка уезжала. Теперь я пронес черный полиэтиленовый узел с собакой мимо гостей и вышел во двор. Шел летний дождь, перед калиткой стоянки я вспомнил, что не взял ключ от калитки. Я подсунул мешок с собакой под забор, сам перелез, положил мешок в багажник.

Она распрощалась с гостями, оставив их в квартире. В подъезде мы почему-то встретили дворника и попросили у него лопату. Он предложил совковую, которой удобно перекидывать песок, но не копать. Еще он предложил лом, лом я взял. Мы поехали по шоссе на юг в городок, где она когда-то жила и гуляла с собакой возле озера.

* * *

Сюда летела как всегда с приключениями. Они с Мэтью договорились пообедать перед вылетом, она купила дорогое шампанское, как он любит. Сидит, ждет, когда у него закончится психотерапевт. Он просил не беспокоить во время психотерапевта. Ждет, думает, сейчас выпьют шампанского, позанимаются любовью, и она поедет в аэропорт — и тут видит, с потолка течет. Настоящий потоп, начинает заливать квартиру, а у Мэтью там все в коробках, он постоянно что-то заказывает и не распаковывает. Свечки, игрушки, вибратор недавно заказал. Она видит, как коробки начинают намокать, и все-таки стучится к нему. Он орет, осталось три минуты, но когда он вышел, то согласился — она имела право постучать. Они вызвали сантехника из дома, начали звонить наверх, откачивать как-то воду, пошли в индийский ресторан, выпили в итоге две бутылки шампанского вместо одной. А к ней еще едет чувак, везет какие-то картины, передать через нее в Париж. Идет дождь, чувак опаздывает, полный кошмар. В итоге на пересадке в Париже она ищет багаж — фанерный ящик с картинами, который он ей все-таки успел передать.

— Целый ящик, представляешь!

Он там что-то плетет из разрезанных холстов: нарисует, разрежет и плетет как бы заново. Еле нашла этот ящик, он в другом конце оказался, где необычный багаж, идет к выходу, у нее всего пять часов, заехать к подруге, оставить ящик, полежать и обратно в аэропорт. И тут голос — мадам. Она такая: это не мне, это не мне. За спиной опять — мадам. Уже громче.

— Не мадемуазель, заметь.

Короче, целая орава таможенников начинают ее допрашивать. Сколько у вас денег? Говорит, три тысячи. А на самом деле не знает сколько, но три точно. Они у нее по разным местам распиханы, Мэтью дал. Не три, почти десять должно было быть. Она говорит, три. Таможенница — показывайте. Она достает какие-то, начинают считать, там не три. Таможенница — где наркотики? Она — какие наркотики? У нее пересадка, ей надо ящик передать! А что в ящике? Картины друга, для выставки. Ценные картины? Не знает, она их не видела. Друг попросил передать и все. Начали сверлить ящик, инструментов нет, крутят отвертками. Она им — только не повредите. Короче, потом она даже сфоткала их руки на этом ящике, они разрешили. Потом в Грузии сидела на берегу и потеряла тапочек в камнях, так расстроилась, что заплакала. Хард потеряла с фотографиями, тапочек потеряла, сидит в камнях и плачет, какой-то мальчик подошел, начал жалеть, а ей стыдно было ему сказать, что она тапочек потеряла, потом полез целоваться, она говорит, не надо, пожалуйста, смотрит — тапочек плывет, пошла за ним, вошла в воду, стоит мокрая в платье и плачет. У нее в руке бокал просекко был.

— Кстати, я начала курить.

Она стала искать фотки, где последний раз была счастлива, у нее есть фотка из Парижа, но она никак не могла ее найти. Пока искала фотку, потеряла другой тапочек. Стоит, плачет в просекко и вдруг понимает: раньше она грецким орешкам радовалась, а сейчас хнычет с бокалом просекко. Надо просто устроиться на работу, надо работать.

— Я подумала, что я нигде, ни там, ни тут, никуда не могу толком приехать, только уезжаю, все теряю, ничего не могу сохранить, но так и надо, в вечности все равно ничего не сохранится.

Я сказал, что записываю за ней. В вечности не знаю, но на некоторое время что-то сохранится.

У дороги была тьма, дождь кончился, навигатор утверждал, что озеро прямо перед нами. Озеро перед нами, но ничего не видно, стало не по себе. Я посветил фонариком телефона, свет не высветил ничего, кроме влажного марева и мушек. Узел с собакой оказался тяжелее, если тащить его через мокрую траву и кусты. Оставив лом в багажнике, я взял короткую лопатку, которую всегда вожу с собой. Берег озера показался под ногами неожиданно. Знание, что озеро очень велико, а мы можем видеть только вот эту траву и воду под ногами, навело на непонятные, непостижимые мысли. Мы отошли от берега и решили копать у сосны.

Земля оказалась полной корней, камней, осколков бетона. Попалась яркая упаковка от чайного пакетика Greenfield. Не знаю, как персонажи Мериме и Шолохова рыли могилы для своих женщин, один кинжалом, другой шашкой. Я с трудом справлялся с могилой для собаки средних размеров, копая лопаткой. Подозреваю, Мериме и Шолохов не копали могилы, иначе бы не написали такое. А может, земля с тех пор зачерствела.

Она светила телефоном, свет выхватывал светлый пух на ее загорелых ногах. Она сопереживала мне и говорила, что Эйлад псих, с ним очень трудно, он служил оператором беспилотника и любит смотреть по телику выступления пресс-секретаря ЦАХАЛа. Недавно она поранила ноги, он так аккуратно забинтовал, так заботился. Она сказала ему, что он заботливый, и он взбесился. Сказал, она на него давит, нарушает его границы. Он вообще не уверен, что им надо быть вместе.

— Сказал, чтобы я ушла.

Она пошла к Мите, больше было некуда. Митя предложил вина, сказал, надо отпустить ситуацию — просто отпусти. Они нажрались, точнее, Митя нажрался и стал к ней приставать. Это было так странно. Она ушла, выпила виски и познакомилась с ортодоксом. Он фанат Пу и Биби, предложил подвезти, но второго шлема нет. Поехали к нему за шлемом. Пили виски, он рассказывал о бурной молодости, велел ей принять гиюр. На улице подобрала хромого котенка и повезла к ветеринару на операцию. Ветеринары все сделали, но сказали — вам оно надо? Тут улицы кишат точно такими же. Привезла котенка Эйладу, пусть ухаживает.

— Это уже третий котенок, которого я у мужика оставляю. Мой отец оставлял женщинам детей, а я оставляю мужикам котят. Нашла его письмо моей маме, типа он готов меня видеть не раньше две тысячи первого года, это при том, что я девяносто пятого. Получила счет за телефон на его имя. Его уже двадцать один год нет, прикинь.

Я отложил лопатку, велел ей не отводить телефон, сволок узел в ямку. Маловато, надо еще рыть, корень мешает. Я вытащил узел из ямки, принялся ожесточенно рубить корень. Со лба лил пот, попросил светить прицельнее.

— Папа всех детей Васями называл, и мальчиков, и девочек. Меня мама потом переназвала, но меня все равно звал Васей и половина родственников зовут Васей.

— Василиса, — сказал я.

— Только не Василиса! — крикнула она.

Я справился с корнем, вытащил обрубок из ямки. Ради мертвых приходится жертвовать живыми. У сосны много других корней.

Еще вчера она ночевала у мужа, там ужасно холодно. Он нищий, нет денег на отопление. В Тбилиси тепло, но у него постоянно очень холодно. Особенно зимой. Он такой терпеливый, понимающий, с ним спокойно, а потом наступает холод, и думаешь — карьера, выставки, биеннале, Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йорк, хочу пятерых мужчин, хочу, чтобы я ему изменила, а он мне кисть отрубил. Он такой понимающий, терпеливый, социалист. Была у гинеколога, он тоже фотографирует. У нас такой разговор вышел, он там у меня между ног спрашивает, чем я занимаюсь. Фотографирую людей. А он оттуда отвечает — я тоже фотографирую, но природу. Вы на что снимаете?

— На лейку.

— А я на кэнон.

Она на все проверилась, вообще на все. Хочет попробовать ребеночка с тем, который в Таиланде. Правда, она не любит все эти острова, но они переписывались и в переписке очень совпали.

Я снова перевалил мешок с собакой через край, теперь норм. Я стал забрасывать мешок землей.

Его дух (8013)

— Извини, знаю, как это выглядит, он не отлипал, просто не могла его оставить, поздоровайся с дядей.

Она пришла с сыном. Длинноволосый пятилетний баловень с глазами. Не успели прийти, он уже ноет.

— Он пьет колу. Постоянно пьет колу и жрет мармеладки. Подсел, не знаю, как отучить.

Я предложил их угостить, она сказала сыну: бери, что хочешь, дядя платит. Засмеялась, конечно. Он взял мармеладки и шоколадного зайца. И колу. Такими темпами к совершеннолетию он превратится в рыхлую подушку. Одним красавчиком меньше. Он сел за соседний столик и начал отъедать зайцу голову. Она сказала, из-за войны ее работа в Париже накрылась. Прошла собеседование, уже ждала назначение — и здрасьте-пожалуйста.

Все такие хорошие, конечно: тихо собрались и уехали. У тебя не так? У меня вот компания была, несколько девчонок за сорок, собирались, кофе пили, даже отдыхать вместе ездили один раз на Финский залив, детей друг другу оставляли, буквально планировали, как вместе старость проведем, а когда началось, я одной звоню, другой, никто не отвечает, Танюха потом написала, ей муж билеты купил и сказал, собираемся и уезжаем. Типа, она не виновата, муж билеты купил. То есть они все взяли и свалили — кому мужья купили, кто сам купил, я понимаю, может, я подруга не очень, но, знаешь, обидно как-то. Понятно, они решили, со мной возня, я одинокая с двумя детьми и без работы, старший уже школу кончает, да, Саш, прикинь, они решили, мне билеты придется покупать, тянуть меня, я понимаю, но могли бы предупредить. Я не в том смысле, что они должны были мне билеты покупать, предупредили бы хоть, уехали и не отвечают, теперь пишут, им удобнее переписка, без созвонов, спрашиваю, как дела, не отвечают. Танюха пишет, приезжай, тут мужиков полно, я уже так однажды приехала, не за мужиками, но к мужику, я тебе не рассказывала?

Он мне тогда писал, романтические письма слал, даже бумажное письмо прислал, оно где-то есть, надо поискать. Он тогда работал в Париже, ну как работал, пытался вписаться в местный бизнес, по факту спускал деньги. Мы с ним познакомились там, я была в пресс-туре, потом эта переписка, банально, но романтично, в общем, я приехала. Он снял мне гостиницу, у себя не поселил, приходил ко мне в гости, так романтичнее, никакой рутины. Халатик свой у меня завел, синий шелковый, такие носят киношные плейбои, он его надевал на голое тело, считал себя очень соблазнительным, в каком-то смысле так и было. В первый день я ему не дала, он даже обиделся или притворился, что обиделся, ушел и сказал, чтобы я сама писала, когда буду готова начать знакомство с Парижем. Как будто я раньше в этом Париже не была. На ногах у него были язвы, он их мазал мазью. Эта мазь потом оказалась на полочке в моей ванной, как в анекдоте, типа, переехал — перевез свою зубную щетку, только не щетку, а мазь от псориаза. Я сидела голая перед теликом, прямо помню, сижу так, свесив руки, и думаю — вот же мудак, нахер я к тебе приехала. Решила ему отсосать, чтоб отстал, и знаешь, меня никто так никогда не трахал. Не помню, сколько раз я кончила, бедный матрас, а потом, Саш, он начал меня смешить. Это было настоящим рабством, я влипла, я начала убираться в его квартире, он наконец-то пригласил меня к себе, но не разрешил переехать, я была на все готова, я ходила на языковые курсы, которые он мне платил, сидела там и ничего не понимала, думала о нем. У него были другие бабы, я потом поняла. Одна беременная, мы с ним летали в Ниццу, сидим в самолете, и он не может вытащить журнал из кармана спинки кресла. Не может ухватить журнал своими пальцами хрен знает почему. Я смотрела на это, а потом просто выхватила этот журнал одним движением, как в кино, знаешь. Он за­смеялся. Может, он специально хотел меня рассмешить. Я тоже рассмеялась. Смеюсь и смеюсь. Даже ручкой себя уколола и все равно еще долго смеялась. Ты вот говоришь — веди дневник. Ну начала я вести дневник, Саш, записывала впечатления, и тут читаю про девочку, которой на вокзале ноги оторвало. Они с мамой и братом чего-то ждали у вокзала, мама с дочкой пошли на вокзал, чай попить, и тут ракета. А братик с ними не пошел и остался цел. Вот скажи, Саш, на хер на вокзале чай пить? Недавно шла по переходу, встретила Танюху, которая уехала. Ну то есть она уехала, но вернулась, а сама молчит. Столкнулись в подземном переходе. Привет, привет. Ты здесь? Ну да, чего не звонишь? И она прям торопилась, прям не очень мне была рада, как воровка прям. Я не удержалась и говорю — как же ты уехала, меня бросила? А она как на дуру на меня смотрит и говорит — как будто ты не понимаешь, сейчас каждый за себя.

Ее сын доел зайца, оставил колу недопитой, играл в телефоне. Нижняя губа оттопырена. Она взяла бутылку и допила колу. Из Парижа она тогда уехала и уже двенадцать лет там не была. И нигде двенадцать лет не была. Как рубль упал в две тысячи четырнадцатом, так она нигде и не была. Где вы были восемь лет, двенадцать лет? Да здесь она была, здесь, она все время здесь. Один ребенок, другой. Она в салон не может пойти, не на что. Она уже двенадцать лет не фотографируется. Тогда она уехала из Парижа, не выдержала, и он приехал за ней.

— Представляешь, Саш. На самом деле не за мной, конечно, просто у него дела там совсем не пошли, и он вернулся, но все равно было круто. У нас опять началось. Это кем надо быть, Саш, чтобы заново в такое полезть. Я ждала его у подъезда, пока он где-то шлялся. Зимой в мини-юбке стояла у подъезда, а его не было. Он меня не пускал. У него были другие бабы. Он стрелял у меня деньги и давал другой, беременной от него. Мы шли к банкомату, я снимала деньги и давала ему. Правда, он всегда возвращал. Она потом родила, я это знала, а от меня он детей не хотел. Перед Новым годом мы посрались и я решила ему не звонить. Скоро Новый Год, сам позвонит. А пока не позвонит, буду есть одну гречку. Короче, Новый Год, он не звонит, каникулы, не звонит, уже Крещение или что там, не звонит, а я реально на гречке. В ней железа много, я с тех пор железная. Я уже решила номер сменить, потому что тогда он все равно не сможет позвонить, и я смогу официально нарушить обет. И тут он такой звонит, как дела? Знаешь, что я ему сказала? Хер ли ты мне звонишь?!

Потом он снова уехал, она родила Макса, он считал, она в его честь назвала. На самом деле просто имя хорошее. Мне кажется, я его убила, ведь я их познакомила. Он тогда продавал свою тачку, дела шли плохо, он позвонил, мы встретились, он сказал — я тебя люблю. Я могла бы погладить его по голове, но я не стала, не люблю, когда меня любят. Он мне еще сказал, что он плохой, с ним бы у меня ничего не вышло, а так сын, вся вот эта ахинея, и я его познакомила с одной своей подругой. Ей очень хотелось мужика, она уже с ума сходила, и я подумала, они друг другу понравятся, так и вышло. Не знаю, драл он ее или веселил, или и то и другое, он уже был не мальчик, но она вкладывалась в его дурацкие проекты. Года за три она этого наелась и начала его попинывать, они еще как-то тянули вместе, потом уехали, он, конечно, там начал бухать. Я теперь сижу, разбираю нашу переписку, у меня в старом ящике сохранилась. Однажды я скопировала его почту, сидела у него, его не было, и я скопировала весь ящик. Я настоящая шпионка иногда, Саш. Но у меня не было сил все это читать, а теперь я читаю. Его письма мне и другим. Банальности, Саш, иногда копипаст один для всех, псориаз этот, запах мази, и все его обожали. Последняя его теперь убивается, ты б видел какой шум, сколько поклонниц всплыло, все пишут, кому он позвонил последней, какую больше любил, фотки выкладывают, а у нас даже фотки совместной не было. Я сначала думала не ехать, только грузиться, как будто без этого поводов мало, а потом, думаю, поеду, и что думаешь — визу не дают. Похороны — срочный повод, а вы докажите родство. А как я докажу и, главное, что доказывать. Ну и хрен с ним, не хотела и не надо, пусть другие едут. Ты мне денег дал, знаешь, что я купила, Саш? Трусы, красивые трусы. Меряю и очень грустно стало, потому что поняла, что он их с меня никогда не снимет. Можно я домой кое-что возьму, у меня рис кончился, заплатишь? Теперь я у тебя попрошайничаю, в меня вселился его дух.

*  Цифры имеют значение — это нумерология нынешней литературной кухни автора.