Об авторе | Бывший министр экономического развития РФ Алексей Валентинович Улюкаев (род. 23 марта 1956 года, Москва, СССР) — российский государственный и политиче­ский деятель, ученый-экономист, автор новой, вышедшей осенью 2025 года в издательстве «Время» книги «Тюрьма и другие радости жизни: очерки и стихи». Предыдущие книги А.В. Улюкаева: «Чужое побережье» (2012), «Авитаминоз» (2013), «Тетрадь в клетку: книга стихотворений» (2023) — также выпущены издательством «Время», стихи и очерки из них печатались преимущественно в журнале «Знамя». Алексей Валентинович  в журнале «Знамя» печатается со стихами тринадцатый  раз, предыдущие публикации: «Я из вселенной Гутенберга» (№ 10, 2011); «Семь стихотворений» (№ 4, 2012); «Площадной гранит» (№ 3, 2013); «Полграна правды» (№ 1, 2014); «Восемь строк о свойствах» (№ 1, 2015); «Не гул пространств, не божий суд…» (№ 1, 2016); «Пометь на карте: за рекой Аид…» (№ 11, 2022); «Возобновление иллюзий» (№ 4, 2023); «Подальше от злосчастных мест» (№ 1, 2024); «Умение приспособиться к несвободе» (№ 10, 2024); «Одиннадцать» (№ 3, 2025); «Зимняя форма надежды» (№ 4, 2026).

Алексей Улюкаев

Мода на чёрное

1.

С рожденья осуждённый к смерти,

Прожил 64 года

За наблюденьем, как нас вертит

И вверх, и вниз, и вбок природа,

Слепые князи и народы,

Идут прямёхонько в тупик,

И столько бесполезных книг

Прочёл как первый ученик

За 64 года,

И выловил в эфирных волнах

Такое множество дерьма!

…Но успокоилась волна,

А приговор всё не исполнен.

2.

Непредсказуемо прошлое.

Будущее — легко:

В будущем все мы покойники, вот что.

Но до этого далеко.

Стояще ли настоящее?

Это покажет вскрытие:

Только сыгравши в ящик,

Скользнув за могильные плиты,

Окажешься в Present Perfect.

Но будет тебе это пофиг.

3.

Книга своё будущее видит в макулатуре,

Деревья — в досках, плоскость которых известна,

Рука, хватаясь за пистолет, в мушке видит культуру,

Которой в общем-то нет, если честно.

Юноша видит шалаш, а в нём свою милую,

Женщина видит мужа, муж видит развод.

Демократия видит в будущем тиранию,

Баре — землю с холопами, холопы — на виселице господ.

4.

Сделай вид, что ты умер. — Я делаю,

И всё успешнее раз от раза,

Подготавливая тело, пока ещё целое,

К расставанию с духом. И вот уже глазу

Не отличить это тело от тех, что в морге,

И волнений теперь от меня не больше,

Чем от Незнайки на Луне иль от Ленина в Польше:

Настоящий пир скрытности, даже оргия.

5.

Большие батальоны правы всегда,

Маленькие очень редко.

Историку трудно не лгать,

Он твёрдо усвоил от предков,

Что история — пир победителей,

Превращённый в пир духа, лавровый парад героев.

Им рукоплещут зрители.

Прочим земля будет пухом. Прочих зароют.

6.

Родить дитя — что бросить в бездну:

Опасности — от пуповины —

До савана. И бесполезно

Брать на себя хоть половину.

Вся жизнь есть беспрестанный риск.

И ты подобно Аврааму

Потащишь сына вверх и вниз,

То на гору его, то в яму,

И будешь в страхе ежедневном

И трепете, боясь за сына.

Но бросишь семя тем не менее,

И оторвёшь от пуповины.

7.

Нас всех равняет равноудалённость

От неподвижных звёзд, пролитых как белила

На потускневшее земное лоно,

Где мало, слишком мало милых,

Где любящие — реже альбиносов,

Друзья переоделись подлецами,

И грустной интонацией вопроса

Сменяются былые восклицанья.

А звёзды переждут — ведь им не к спеху,

Их не волнует физика могилы,

Ни химия победы и успеха,

Ни равнодействующая понапрасну сила.

8.

Медицина как богословие —

Вопрос веры, то есть absurdum est.

Рецепты кажутся новыми

Лишь до Вержболово и близких мест.

А там — хорошо забытыми:

Дайте соды — и sic transit,

В медицине как в жизни cito-крыто,

Конечно, если не слишком заразно.

Пульс пульсирует, щиплет как надо йод,

Соль — то в ранку, то мимо.

Вся ерунда сама пройдёт,

А прочее — неизлечимо.

9.

Они играют в дочки-матери,

А я на них смотрю, дивясь,

И чувствую себя создателем

И с миром ощущаю связь.

Одна двоих уже вскормила,

И роль играет наизусть,

Не в силах отогнать счастливой

Улыбки с материнских уст.

Другая — жаждет материнства,

Но тоже счастлива вполне,

Игрою раскачав инстинкт свой

Как Афродиту на волне.

И наблюдатель столь внимательный

Уходит вслед за миром в ночь.

Они играют в дочки-матери.

Они мои жена и дочь.

10.

Будь что будет, но делай что должно,

Не вини ни власти, ни климат:

Уничтожить можно, но сделать ничтожным —

Нет. В этом смысле все стрелы — мимо.

Ты исчезнешь с мишени, как сын Авраама

Исчез. И нет ему всесожженья.

Поэтому стрелы, летящие прямо,

Всё ж по кривой обходят мишени.

11.

Батальоны просят огня,

А получают дыма.

Уходить, орденами звеня,

Невредимо —

Удел генералов, солдатам

Иной удел:

Пополнить ряд белых как вата

Тел.

12.

Древо жизни зеленеет пышно,

А потом ещё и плодоносит,

Тут весна, а там поспела осень,

И плоды её отнюдь не лишние.

Но не всем. Иные были б рады

Даже малой косточке от вишни,

Но уж если изгнаны из сада,

Снисхождения не будет к бывшим.

Только лишь теория сухая

Остаётся изгнанным из рая.

13.

Мода на чёрное преображается в ночь,

Мода на белое — в стужу и русскую зиму.

И модникам ничем уже не помочь —

Такой уж здесь климат.

Мода на красное вызывает октябрь

(Ленин, как Пушкин, любил среднерусскую осень).

Как бы сподобиться и получить хотя б

Лживый ответ на правдивые наши вопросы.

Мода на жизнь сменяется модой на смерть:

Пушки и танки как цацки Картье и Диора.

Такой уж здесь климат, что не следует сметь

Шапки носить — это здесь привилегия вора.

14.

Гляди: в тени двуглавой притаясь,

За каждой грязью — князь, за каждым князем — грязь.

И в этом грязе-княжьем дуализме

Страна несётся вскачь — то вверх, то вниз

Всю жизнь, коль назовёшь ты это жизнью.

То вдаль вдруг устремляется, то вблизь,

Её пришпорят, ей кричат: несись!

Во весь опор! Судьба — моей отчизной

Всё время помыкает власть.

Качели? Маятник? Как их ни назови,

Но эти механизмы vis-a-vis

Страшны, как людоедская игрушка,

Как мясорубка. Превращаться в фарш —

Таков от века данный жребий наш.

Верблюд идёт в игольное ушко,

А тут другие притаились ушки,

Глаза и когти. И орёл двуглавый

Вертит своей увенчанной башкой,

Стремясь на крови нашей сделать славу.

15.

Наверно, скоро потеплеет —

К среде, а может, к четвергу.

Тогда подвешенным за шею

Не будет холодно. В снегу

Укрывшимся от глаз отчизны

Удобно, мягко будет спать,

Участникам последней тризны

Привольно будет пировать.