|
Об авторе | Павел Финн родился в 1940 году. Кинодраматург, автор сценариев к шестидесяти художественным, телевизионным и документальным фильмам. Заслуженный деятель искусств России, лауреат кинематографической премии «Ника» 2014 года за лучший сценарий. Лауреат Царскосельской премии и Премии Гильдии кинокритиков за книгу воспоминаний и прозы «Но кто мы и откуда». Предыдущая публикация в «Знамени» — «Из цикла «Рассказы начинающего писателя» (№ 10 за 2025 год).
От автора | В 1985 году для Мосфильмовского объединения, им руководил Юлий Яковлевич Райзман, я написал сценарий о послевоенном подмосковном дачном детстве. Сценарий странный по форме, однако многим нравился. Ставить никто не стал. Даже известные режиссеры не понимали, как справиться с незримым присутствием автора. Так сценарий и остался непоставленным. Я не забывал его. Размышления, воспоминания, соображения о Времени, меняя сюжет, диалоги, накапливались. И расставались с кино, становились прозой. Проза победила, но и кино оставило свои следы. Потому и киноповесть…
Павел Финн
Деревенский футбол 49-го года
киноповесть
«А я думаю, что непоследовательность может быть удобной формой для искренности,
и тогда этот недостаток является полезным».
Андрей Платонов
Прислушался… Еще звучат в воздухе эти голоса…
Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме розы. Роза! Твой ответ! Влюблена! В кого? В ромашку!
Все тише, тише голоса… Скоро они умолкнут вместе со мной… Надо бы успеть…
— Внимание, внимание, на нас идет Германия! Внимание, внимание, на нас идет Германия!
Босые детские ноги в буром месиве. Сбившись в кучку, в рубашонках, порточках, а то и вовсе в чем мать родила, роилась деревенская ребятня над любимой лужей. Бесстыдные, безгрешные, как мошкара, пляшущая над рекой.
Сашка, дачник, с ними заодно.
Уже четыре года, как, к счастью, остановили Германию. Но уж так здорово вопить на весь свет — летним радостным утром — после бесконечных дождей, словно небо пролилось на землю.
Как всегда ужасный гром небесный пугал больше, чем молнии. Они бесшумно рассекали небо и наносили удары. Например, по корове. Корова там мирно паслась возле своего дома.
Деревня сразу оживилась по поводу этой бывшей коровы. Потому что хозяева, поплакав, пустили ее на мясо, на продажу. По божеским ценам.
Война пощадила деревню, прошла стороной по Подмосковью. Деревня была везучая. Москвичи до войны облюбовали это хорошее место, за рекой построился поселок. Жили там — в основном — не бедные довоенные господа.
Деревня с поселка кормилась. Носили туда огородную продукцию. Даже, себе отказывая, свежие яички. Имелся, впрочем, еще и другой доход. Понемногу дачники проникли из Москвы, стали поселяться. Такие, у кого возможности были, наоборот, ограниченные.
Сорок седьмой тяжелый был год, сорок восьмой тоже. А ведь так хотелось жить по-человечески и думать, что стало лучше. Вот, например, фазанов стали продавать в московских гастрономах. Сорок девятый казался полегче, хотя тоже, как говорится, не сахар.
кстати о сахаре кусочек в липком кулачке откуда взял дай лизнуть
Грязь из-под пляшущих в луже ног брызжет, летит в горящие восторгом, орущие лица мальчишек. Сашка побаивался их и мечтал с ними дружить. Некоторые, какие помельче, были очень сопливые, их сопли были ему, конечно, неприятны, но он молчал, не делал им замечаний, чтобы не обидеть.
Для начала, как только в этом году прибыли в деревню, обратился с предложением перестать ругаться матом.
— А чего? — не поняли его деревенские.
— А потому что Ленин маленький в нашем возрасте никогда не ругался.
— А Сталин?
— Сталин тоже.
Дня на два хватило, потом, конечно, не выдержали.
Дождь проклятый! Ни побегать, ни поиграть в войну. Все по домам, тоскуют, скучают без родной компании, слоняются, раздражают, сердят взрослых.
Голоса… голоса в воздухе…
— Гришк-а-а! Айда ко мне! В картишки!
— Не-а, не могу! Меня мамка наказала!
— Ну и дурак!
Проснувшись, Сашка сразу из кровати прыгал к окну и просил дождь:
— Ну, что тебе стоит? Хватит!
Однажды даже на рассвете вскочил. Рассвета будто и не было. Серая масса дождя скрыла от проснувшихся Сашкиных глаз.
Объяснял дождю: не прекратится, по размытой в страшную грязь дороге к домам никогда в жизни на машине не подъехать, значит, папа на его день рождения не сможет…
— На твой юбилей, — улыбалась мама.
— Нет, мама, — очень серьезно, — девять не юбилей. Юбилей будет в десять!
— Какой ты у меня умный, — радовалась мама и целовала его в макушку.
нет думал Сашка по правде Митька все-таки умней
Сашка умный? Старший брат Митя снисходительно усмехался, но не возражал. Юноша уже, высокий, с нежным девственным лицом и голубыми глазами. Совсем даже не хлюпик из интеллигентной семьи, ловкий, спортивный, футбол его страсть.
По утрам он тоже глядел в окно, тоже хотел, чтобы дожди прекратились, и волновался, но на это у него была другая причина. Ждал своих одноклассников из Москвы, договорился с местными сыграть в футбол. Команда на команду. Не приедут — как он будет выглядеть перед местными?
Сашка брата Митю, конечно, любил, но и ненавидел больше всех людей на свете. Уж очень тот гордился, что ему шестнадцать и он уже в десятом. Противным голосом старшего говорил маме:
— Я сто раз предлагал, отдайте воспитание Сашки в мои руки. Я его приведу в порядок.
Еще во сне Сашка знал, что сегодня будут подарки. Так и есть, вот они, на стуле возле кровати. Шелковая парадная рубаха с короткими рукавами, он о такой мечтал. Большая книга, однотомник Аркадия Гайдара, он о нем тоже мечтал.
Зато главный подарок был за окном. Там сияло солнце. Луч пробивался сквозь листву и горел на голубой рубахе, висящей на спинке стула.
Ночью, похоже, услышав Сашкины слезные просьбы, дождь напоследок рванул крупной шрапнелью по реке, утром в шоколадных лужах отразилось голубое небо.
— Сашка! Сашка! — зовет мама. — Куда он делся? Что за ребенок! Еще и босиком! Митя! Найди его!
Дорога огибала подножие холма и лезла вверх, переходя в деревенскую улицу со строем бревенчатых домов, с яблоневыми и вишенными садами.
Митя, в безрукавке, в черных заплатанных брюках, тащил Сашку, до ушей вымазанного жидкой грязью из лужи. Маленький упирался изо всех сил, кусался и выл. Старший был безжалостен. Он молча тащил брата.
А по пятам за ними неотступно следовал здоровенный парень с блаженно улыбающимся полуоткрытым слюнявым ртом. Он следил за Митей с такой любовью и преданностью, что не замечал, кроме него, никого и ничего.
Шли мимо пострадавшего участка, на нем толпился народ, разглядывая обуглившийся угол дома и дерево со срезанной молнией верхушкой.
Ярко-розовая, сияющая, грубо развороченная говяжья туша лежала в стороне на клеенке. За столом, под искалеченным деревом, весело хмельной мужик с голыми красными руками тяпал топором и получал деньги. Люди отходили, унося в ведрах кровавые куски мяса с осколками костей.
— Вот ведь какая гроза потрясающая была, — обменивались женщины. — Я думала, вообще уже война снова началась.
— И не говори! Спасибо, только одну коровку убила. Народ хоть живой остался.
Кто-то высказался:
— Я считаю, это цыгане. Их рук дело.
И все сразу вспомнили.
Предгрозовым ветром пронесло по улице цыганку с монисто на полуголой груди, в пестрой длинной юбке, заметающей за босыми ногами пыль дорожную. Конечно, приставала к встречным женщинам по-своему, по-цыгански:
— Позолоти ручку, ненаглядная, погадаю.
Конечно, женщины в деревне опытные, никто не поддался. Вот она и отомстила, злодейка, наколдовала.
Другая — из окна:
— Темные вы темные! Что даром наговариваете? Кто сейчас вообще колдует?
Разный народ жил в этой деревне.
Блаженный Вася шел за братьями, не сводя со старшего преданного, ласкового взгляда. Прошлым летом Митя заступился за него. Чужие мальчишки дразнили, обижали, обзывали психом и дурачком. Митя их разогнал и забыл об этом. Вася запомнил.
Еще на одном участке — подальше от распродажи — стояли в траве табуреты. Нарядные, с застывшими лицами, недвижно сидели на них старик со старухой, уложив на колени свои грубые, темные руки.
Молодой человек в тенниске глядел на них через видоискатель фотоаппарата «фэд», укрепленного на тонконогом штативе.
— Улыбайтесь, уважаемые! Порадуйте родного сына в дальних краях! — поднял руку. — Внимание, граждане! Глядим в аппарат! Снимаю!
Не подействовало, лица у стариков остались такими же каменными. Он нажал на спуск. И помахал проходящим мимо братьям.
Сашка рванулся к нему, громко всхлипнул. «Смотрите, люди добрые, что со мной делают», наверное, обозначал этот отчаянный звук. Может, Коля спасет, все-таки свой человек, друг дома.
— С днем рождения, Сашенция! — крикнул Коля и засмеялся. — С праздником!
я тебе это запомню предатель не нужен мне никакой ваш праздник сами веселитесь
Старший, не отпуская преступного брата, толкнул ногой калитку.
Добротный, крепко сложенный дом давней постройки. За домом огородные грядки. Хозяйку звали Александра Ивановна. Такая статная пожилая женщина, сохранившаяся, с виду строгая, на самом деле — добрая, особенно к Сашке. Обязательно каждый вечер, как подоит свою коровку, найдет Сашку.
— Ну-ка, Сашенька, молочка парного, тебе полезно.
Хозяина звали Василий Иванович. Он все умел, и у него были большие усы.
В первое лето очень удачно сняли у них две комнаты и веранду. Сашка был моложе на год и соответственно наивней. Он тогда так прямо и спросил вежливо:
— Василий Иванович! Вы Чапаев?
В Москве, когда еще жили всей семьей, отец водил сыновей в «Повторный» смотреть это кино.
Хозяин на крыльце сколачивал рамку для улья. Пчелы у него были свои, два улья. Медом дачников угощал, причем бесплатно.
Расправил мизинцем усы, ответил:
— Никак нет, сынок. Я семьдесят один год Парфентьев.
Маме было тогда тридцать пять, возраст никогда не скрывала, как некоторые знакомые женщины. Да и выглядела моложе этих лет со своим очаровательным овалом лица и огромными голубыми глазами.
Вот откуда у Мити похожие, мамины, голубые, только у него уверенные, даже строгие. А у нее в глазах словно ожидание чего-то неизвестного — плохого или хорошего.
И, пожалуйста, дождалась, да еще в такой день. Ребенок, зареванный, покрытый уже засохшей грязью, несчастный.
— Вот, мама! — крикнул Митя, не отпуская брата. — Полюбуйся! Вот твое воспитание! Что из него вырастет? Уличное ничтожество?
Ничего не скажешь, интересно начинался день.
И ведь так много ради этого Сашкиного дня было придумано. Две девочки из заречного поселка, Тамара и Варя, обе смертельно влюбленные в Митю, приготовили сюрприз. Кукольное представление. Сами сочинили накануне небольшую пьеску с участием Петрушки. Первоначально он у них говорил стихами.
Саша наш веселый мальчик.
Целый день смеется.
Как ему покажешь пальчик,
Так он и зальется.
Однако Митя решительно осудил эти стихи. Глупо и бездарно! Во-первых, вранье! Девочки испугались, Петрушка пока замолчал.
Праздничный стол обязательно. Коля мясо принесет, обещали за фотокарточки. Зелень с хозяйского огорода. Торжественный пирог с малиной, печку-чудо для выпечки у соседей одолжили. На сладкое две банки сгущенки, мама привезла из Москвы и прятала, теперь тянучка получится, дети ее обожают.
Праздничная суета и приготовления полностью занимали маму. Одна приятно и тревожно волнующая мысль никак не оставляла ее, даже когда она советовалась с хозяйкой по поводу пирога.
придет он сегодня или не придет придет или не придет
Сашка вырвался у брата из рук, кинулся на него, колотил кулачками.
— Проклятый Митька! Дурак! Ненавижу тебя!
— Мальчики! — слабо вскрикнула мама. — Мальчики!
Митя, усмехаясь, отстранялся от ударов, вдруг вспыхнул, поднял Сашку, поднес к большой кадке с дождевой водой и окунул туда головой.
ну и пусть утону насмерть сами же первые будете плакать Митька тоже
Митю она родила в девятнадцать. Что она тогда понимала в жизни, в любви? Даже не знала, любит ли его отца, хорошего и умного человека. Знала только, надо любить, нельзя без любви. Потом родился Сашка, и она боялась, что полюбит его больше, чем первенца.
Неожиданно, необъяснимо все распалось. Почему? Она бы не могла ответить. Он был по-прежнему хороший и умный, и отношения у них остались, а вот распалось, и все тут. Без измен и скандалов. Она даже не чувствовала никакой своей вины перед ним. Перед детьми чувствовала, перед ним — нет.
— Митя! — бросилась спасать Сашку. — Он же захлебнется!
— Не захлебнется, — равнодушно сказал Митя. —– Там неглубоко.
— Какой ты злой! Откуда у тебя это? У него же день рождения!
Вытащила Сашку из бочки, встала перед ним на колени. Он отряхивался, как кутенок.
— Ну не надо, не надо, маленький, — обнимала его. — Он же любит тебя. Правда? Не надо. Он только хочет, чтобы ты вырос у нас настоящим, серьезным человечком. Ты же знаешь нашего Митю...
Она гладила его по голове, целовала.
— Иди в дом, я тебя умою. И не морщи так нос, пожалуйста, сколько раз тебя просила. Тебе не идет.
— Я морщу от горя.
— Какого еще горя? Что ты говоришь!
— Что папа не приедет.
У Сашки задрожали губы. Вырвался, побежал к дому.
— Я вообще могу немедленно уехать с дачи! — крикнул Митя.
Скрестил на груди руки и пошел по участку. Блаженный улыбался ему радостно из-за забора. Митя отвернулся. Видеть его уже не мог.
Никуда, конечно, не уедет. Потому что соседская рыжая Зойка качается в гамаке. Меж двух деревьев, на границе с соседним участком. В затрапезном ситцевом платьишке.
Казалось бы, что в ней такого. Личико круглое, яблочное, веснушчатое. Но в озарении рыжих волос и с зелеными дерзкими глазами — необычайно привлекательное. Для него. Сейчас это сильнее всего. Любви к футболу, любви к маме и брату, сильнее его самого.
Быстро переступая по земле, рыжая пятится назад вместе с гамаком и, выставив босые ножки, летит вперед. К Мите? К нему и от него. Ситцевое старенькое платьице задралось, нахально открывая бедра.
С соседнего участка — там дом заметно победнее — сердитая тетка, держа на руках громко плачущего младенца, кричит:
— Зойка, черт! Домой иди, паршивка! Маленький весь обкакался!
— Господи! Да отвяжитесь вы, мама! Видите, я же качаюсь!
специально здесь качается сказал себе Митя чтобы я видел
У дачников вход отдельный. Сашку другая часть дома, хозяйская, привлекала больше, чем своя. Что-то было таинственное в полутемных скрипучих сенях. Большой медный самовар на кухне легко было вообразить закованным рыцарем из книжки «Айвенго», которую он в Москве тайком таскал у брата.
На кухне Сашке было хорошо. С доброй Александрой Ивановной. С Василием Ивановичем часто серьезно беседовал о том, о сем.
Хозяева любили Сашку, ему даже было позволено забираться на чердак. Одно окошко под крышей, балки, пыль, паутина. Здесь было его заветное место. В поисках клада можно было копаться в дикой рухляди, которую много лет выкидывали сюда с глаз долой.
Однажды попалась цветная картинка в рамке, олеография. Старинная вещь, но краски сохранились яркими. Образцовое зажиточное дореволюционное село, добротные дома под красными крышами. Зеленый луг, розовые поросята, белые гуси. Хорошо одетые и обутые крестьяне. Один со снопом и серпом, другой ведет под уздцы запряженную в телегу лошадку.
Сразу помчался на кухню хвастаться находкой. Хозяева восторга, однако, не разделили, нахмурились, переглянулись. Картинку порвали и выкинули. Без всяких объяснений.
На чердаке он скрывался от Митиного воспитания, здесь воображал, играл, плакал и говорил сам с собой. Сюда сейчас нес свое горе.
На кухне Василий Иванович в неподпоясанной выцветшей до белизны гимнастерке сидел рядом с русской печью за столом у самовара. Держал на пальцах блюдечко и дул на него.
Александра Ивановна подставляла под витую самоварную струйку граненый стакан. Для ненаглядного сыночка Геннадия, ненадолго приехавшего в родную деревню в отпуск из далекого гарнизона. Молодой, веселый, лихое лицо, с пшеничным чубом. На коленях музыкальный инструмент, мандолина.
Обернулся к Сашке, дружески подмигнул и ударил по струнам в его честь.
— Сашенька пришел, — глянула и Александра Ивановна на мальчика. — А слезки зачем? Кто Сашеньку обидел?
Сашка заревел и бросился из кухни в сени к приставной лестнице. На спасительный чердак.
— К себе пошел, — улыбнулась Александра Ивановна. — Там местечко его.
Сашка пробрался к покрытому жирным матовым слоем пыли слуховому оконцу с выбитым углом, сел, прислонился к широкому печному дымоходу и стал водить пальцем по стеклу.
Отсюда открывался мир под голубым сводом, солнечное пространство, чередование зеленых и черных полос земли, лесок, река, дорога. На этой дороге мечтал увидеть папу. Уж он-то спас бы его от несправедливости.
Папы не было. Вместо него две девочки на двух велосипедах старательно объезжали лужи.
— Товарищ Сталин! — вдруг отчаянно воскликнул Сашка. — Что же они со мной все делают?
Двум девочкам, подъезжавшим по деревенской улице, было по пятнадцать. И обе любили Митю. Тайну из этого чувства между собой подруги не делали, вместе подробно обсуждали со всех сторон. Каждая находила в Мите что-то новое и прелестное для себя. Своим открытием делилась с подругой. Писали ему красивые лирические письма, читали вслух и не отправляли.
Они уже сочинили другие стихи и боялись показать их Мите.
У той, что ехала впереди, у Тамары, было восточного типа красивое, томное лицо с черными бровями. Другая девочка, Варя, с живым и ехидным личиком, поднимала руку, на которую была надета кукла-Петрушка в ярко-синем колпачке.
Въехали на участок, куклу подняла еще выше, задвигала внутри пальцами, рот Петрушки стал забавно шамкать.
— Проздравляем! Проздравляем! — кричала Петрушкиным голосом, и своим: — Поздравляем, тетя Аня.
Мама пробегала на хозяйскую кухню по неотложному праздничному делу. Конечно, для нее не была секретом сложная дачная жизнь с ее забавными интригами. Даже нравилось это. Девочки влюблены в ее старшего. А он в эту хитрую деревенскую ведьмочку. Кто бы мог подумать! Ее Митя, собирающийся в МГУ на исторический! Все равно! Пусть! Уж такое это лето.
лето любви кричала ее душа пусть это будет лето любви
Красивая актерская внешность. Борис. Он и был актером. Бывшим. Выставили со скандалом из знаменитого московского театра за интриги и пьянство.
И ведь роли хорошие получал, например, в спектакле «Без вины виноватые» по пьесе драматурга Островского. Прогремел в роли сироты Незнамова, на него «ходили». Зазнался, сорвался, докатился, стал тонуть. В конце концов — от безнадежности и безденежья — нанялся массовиком-затейником в пионерлагерь.
Свел дружбу с Колей-фотографом, он тоже в лагере подрабатывал, вел художественный кружок. Коля их и познакомил.
Влюбилась сразу, только увидела, будто его и ждала. Ведь так долго жила без любви. Десять лет разницы? Даже не думать об этом. Иногда казалось, еще один сын у нее, но даже от себя старалась скрыть это чувство. Любовь делала ее моложе, она теперь была его ровесница.
Его тоже потянуло к ней. Старше? И что же? Во-первых, красивая. Такой роман льстил Борису. Не привычная мимолетная связь, как в пору его успеха, а нежность, сочувствие, восхищение, этого ему не хватало. Мечтал, как сам говорил, расправить крылья, возродиться, вернуться на сцену. А она верила в него.
Сашке он нравился. Старший его появление терпел с трудом, молча. Она чувствовала это, старалась не переживать. Любовь была сильнее всего. Оказалось, она и не подозревала о всех возможностях любви.
— Там, там ваш Митя!
По дороге на кухню показала девочкам гамак. Улыбнулась им, как участница заговора, и скрылась в доме ради пирога.
Митя раскачивал гамак.
— Шибче! — кричала Зойка. — Шибче! Шибче!
— О, боги! — прошептала ехидная Варька. — Противная Зойка! Я бы ее убила!
Вот уж не ждали, не гадали. Босая девчонка, деревня, их соперница! Да еще и какая! Только посмотрите, как наш Митя на нее уставился, какими глазами.
Знали бы, как завидует им рыжая соперница. Красиво одетые, от них хорошо пахнет. Живут в Москве. В Москве! Зойка мечтала о Москве.
Девочки, хоть и погримасничали немного, велосипеды прислонили к деревьям, уселись возле на траве.
— Какая надысь гроза была! — Зойка восторженно. — Молоньи! Молоньи!
Опустила на землю ноги, затормозила.
— Ах! Ах! Ужасные молоньи, — Варя подняла Петрушку, дразнила скрипучим голосом. — Ужасные! Надысь! Молоньи!
— Какая ты, Варька, дура, — бросил Митя презрительно.
что они таскаются сюда они ее презирают дуры надутые
— Митя, — с едва заметным кавказским акцентом, решившись, спросила Тамара, — кто ваш самый любимый литературный герой?
— Царица Тамара, — насмешливо. — Прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла.
— Ой! Она ж самая и есть Тамара! — обрадовалась Зойка.
— А Печорин? — Тамара даже не взглянула на нее.
— Что Печорин! Ерунда! Мне давно уже принципиально нравится Грушницкий.
— Потому что вам все, наверное, говорят, что вы очень похожи на Печорина, — застенчиво сказала красивая девочка и нежно покраснела.
Белая рубаха мелькала в деревьях. Играя на мандолине, шел к ним хозяйский сын Геннадий. Шел и пел:
Гоп со смыком — это буду я,
Гоп со смыком — это песенка моя.
— У него походка человека, который сейчас скажет что-то очень глупое, — мрачно заметил Митя, ему вообще не нравилось, как на него смотрит Зойка.
Подошел. На плечах накинут китель с блестящими золотыми погонами младшего лейтенанта, одна звездочка. Ждали молча, с любопытством.
— Привет, молодежь! — громко и весело. — Гоп со смыком это, как говорится, буду я! Жду ответа, ваш Гена!
Митя молча развел руками: я же предупреждал. Девочки засмеялись. Гена добродушно глядел на них.
— Нет, вообще я классику уже осваиваю, — объяснил охотно. — К смотру я «Светит месяц, светит ясный» готовлю. Ух, у нас один офицер за спиной виртуозно играет. Такой пример дает.
Опять девчонки покатились. Зойка не улыбалась.
— А что такого смешного? Не понимаю.
— Что, рыжая? — взъерошил ей волосы Геннадий. — Жизнь идет? Какие будут указания?
— А мне смешно! — красивая девочка Тамара, с вызовом.
— А мне нет, — Зойка.
— А мне все равно смешно!
— А мне нет, — повторила Зойка и вытянула вперед ногу. — Глянь, Митя, не то заноза у меня?
Девочки смотрели, волновались.
— Бедный Митя, — шептала Тамара.
— Так ему и надо, — шептала Варя.
Зойка шевелила пальчиками, ждала, взглядывала — зеленоглазка — на этих двух городских сыкух.
Митя судорожно вздохнул, опустился на колени, взял в руки Зойкину маленькую, темную от босого хождения ступню и наклонил над ней пылающее лицо. Понимал, конечно, не было никакой занозы, но все равно подчинился. При всех. Гордый Митя! Стыдно, но и как-то странно радостно от этого.
пусть пусть будет лето любви
Среди всех летних привычных звуков, близких и далеких, выделялись вот эти — четкие и отрывистые. Местные и приезжие знали понаслышке — за лесом секретный полигон, стрельбище. Говорили, вроде там бойцы Советской армии испытывают новое оружие, чтобы, когда настанет час, бить нового врага.
— Калибр семь запятая шестьдесят два, — прислушавшись к звукам, мечтательно произнес младший лейтенант Геннадий.
Даже девочки-пересмешницы посмотрели на него с уважением.
Таинственны законы недолгой дачной жизни! Так и в этот день лета сорок девятого года шум отдыхающей после дождей и гроз природы, солнечный воздух и доносящийся из кухни запах созревающего в печи пирога, запах скорого праздника, несмотря ни на что, соединили их всех.
надолго ли
Дважды Сашка влезал на чердак в надежде увидеть машину отца.
Бежал на кухню, навстречу Коля-фотограф. Мясо нес для праздничного стола. Плюс две бутыли тайной самогонки, тоже плата за фотокарточки.
— Сашенция! — окликнул. — Иди ко мне, старик, обниму!
Сашка не взглянул, пробежал мимо.
— Характер! — пробормотал Коля. — Надо же! Вот уж не в маму пошел.
Когда красавица Анька нежданно-негаданно выскочила за этого откуда-то взявшегося тухлого историка, все мужское население арбатского двора прокляло ее раз и навсегда.
Напился тогда Коля — впервые — до бесчувствия. Проклятие, впрочем, оставалось недолгим, отстать от нее так и не смог, смирился. Дружба. Близкая, с откровенностью и заботой. Не больше.
А отцовской машины опять на дороге не было.
Мужчина и девочка с букетом полевых цветов приближались к дому. У него был круглый и совершенно лысый загорелый череп, безбровые маленькие глазки, могучие бицепсы, плечи и торс атлета.
Девочку в шароварах и желтой матерчатой курточке легко было принять за мальчика. Лицо, как и у отца, тоже безбровое, белое, соломенные прямые волосы коротко подстрижены.
— Котовский! — кричали мальчишки и бежали за ними. — Котовский! Котовский!
Когда еще жили одной семьей, отец водил его смотреть это кино. «Ему еще рано», — протестовала мама. «Он умнее, чем нам кажется, — возражал отец. — У него есть внутренняя жизнь, ты не смейся».
Шли после по Никитскому бульвару, ели мороженое. Отец повторял задумчиво: «Под насыпью во рву некошенном лежит и смотрит как живая…». Стихи из фильма в исполнении актера Мордвинова в роли легендарного Григория Котовского.
Сашка тогда остановился:
— Пап! Вернемся на следующий сеанс! Пожалуйста!
Гости идут, понял он сейчас и рассердился.
какие еще гости я же сказал веселитесь без меня зачем я вам нужен
У забора перед изумленной мамой на руках, вверх ногами стоял тот самый Котовский. Руку оторвал от земли, протянул, девочка вложила в нее букет.
— Здравствуй, Филиппыч. Опять свою физкультуру показываешь? — как будто и не удивилась хозяйка Александра Ивановна и объяснила маме: — Я им раньше в пионерлагерь молоко носила.
Не этих гостей она ждала. Вчера, кажется, все-таки уговорила его прийти. Борис сначала отнекивался, кокетничал: деньги йок, денег нет на подарок.
— Не нужен никакой подарок, какой еще подарок! — уговаривала, волнуясь. — Вы придете, для меня уже подарок.
где же он где
— Ап!
Иван Филиппович сделал кульбит, встал на ноги и вручил маме букет.
— Знаете, что написано в учебнике спорта доктора Анохина?
— Нет, — удивилась мама.
— Утром встань у зеркала, придай лицу приветливое выражение и сохрани его на весь день.
— Меня зовут Женя, мне тринадцать лет, — девочка протянула маме руку. — А где ваш мальчик? Я пришла его поздравить. Я очень люблю малышей.
— Сашка! Сашка! — закричала мама, оглядываясь.
что за ребенок господи вечно куда-то исчезает
Сашка снова был на своем наблюдательном месте, приник к чердачному оконцу. Неужели и на этот раз не исполнится? Он загадал. Закроет глаза, на счет три откроет — на дороге будет папина машина.
Раз… два… три…
— Сашка! Там твой батя застрял, вас кличет!
Друг деревенский бежал по дороге к дому, размахивая руками. Сашка оторвался от оконца, рванулся к лестнице.
Мама догнала сыновей на улице, пошла рядом. Сашка умытый, чистенький, в новой рубахе. Митя мрачный — где же ребята из Москвы?
— А он был на фронте? — спросил вдруг.
— Он был в театральной бригаде, — сразу поняла мама. — Они часто выезжали на фронт. Это тоже было очень опасно.
— Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам! — насмешливо произнес Митя.
— Ты несправедлив, — мама, со слезами в голосе, — поверь мне, ты очень несправедлив.
Улица кончилась. Дорога, блестя лужами, спустилась на речной берег. Так вот в чем дело. Мост для проезда к деревне не выдержал испытаний последних дней, дожди подмыли хлипкую опору, он рухнул, будто пополам сложился.
Для деревенских мальчишек в их владениях не было никаких преград. Быстро сообразили, притащили откуда-то доски и перекинули через водный поток в самом узком месте. Пройти можно, проехать нельзя.
На той стороне легковой автомобиль несоветской марки «БМВ» увяз в грязи. Но ведь у отца была другая машина? Чернявый, с усиками, мужчина ходил вокруг автомобиля и с сомнением постукивал резиновым сапогом по шинам.
От автомобиля навстречу семье шел отец.
— Папа! Папа! — завопил Сашка и побежал к нему.
Отец подхватил его на руки.
Сорокалетний, невысокий, с умным некрасивым лицом, с лысеющей большелобой головой и полнеющей плотной фигурой.
Он прижимал к себе Сашку и, улыбаясь, ждал Митю и маму.
— Старик, нельзя же так расти. В кого? — положил руку на Митино плечо. — Это плевок в мою сторону.
— На нем все горит, — сказала мама. — Знаешь, кого он мне напоминает? Овода.
— Нюша! — Отец опустил Сашку на землю. — Ты меня сейчас убьешь. Я подлец! Я не привез за этот месяц ни копейки.
— Нет? — растерялась она.
—Сейчас буквально ни копейки, — виновато заторопился он. — Даже нашу несчастную машину продал… одному там… писателю… А он еще не расплатился… Представляешь? Замечательный роман… Не печатают… пока… Уроды!
— Нет, если ты хочешь, чтобы мы себя ограничили? — Мама, не слушая. — За счет чего? Ягоды? Фрукты? Если даже какой-то паршивый укроп… Уж не говорю о тыкве… Дети любят кашу… из нее.
— Нюша, — ласково, — ну, какая мне разница, сколько стоит тыква, если у меня сейчас вообще нет денег.
— Ненавижу тыкву, — испугался Сашка.
— Заткнись, — прошипел Митя.
Родители вдруг будто забыли про них. Отец полез в карман, достал круглую баночку. «Снатка. Лучшие крабы» — надпись на боку.
— Нюша! Это тебе. Ты же любишь.
— Господи! Яша! В этом весь ты. По-твоему, я за дачу крабами буду рассчитываться? — Ей самой стало смешно, она уже улыбалась. — Ничего, проживем как-нибудь. Лишь бы дети были здоровы.
— Кстати! — он пошел к автомобилю. — Дети! За мной!
Чернявый водитель поцеловал маму.
— Анька! Все хорошеешь?
Она согласилась, как-то даже задорно:
— Все хорошею! А тебе завидно?
Так это было не похоже на нее, что удивило отца. Он ничего не сказал, открыл дверцу автомобиля, взял с сиденья портфель.
— Это вам, сударь. На день рождения, — достал большую книгу. — Тут я тебе написал: «Александр, вырастай достойным героев Гайдара!»
Мама с Митей переглянулись, она приложила палец к губам. Чернявый вынул из кармана губную гармошку и сыграл марш. Отец поцеловал Сашку.
— А это тебе, — протянул Мите сверток. — В твою коллекцию.
В газету были завернуты два ордена. Один круглый, покрытый белой эмалью, с красным японским солнцем посередине. Другой — черный немецкий крест с серебряной свастикой.
— Ух ты! — обрадовался Митя. — Здорово! Потрясающе! Таких у меня нет!
Чернявый весело заиграл на гармонике. Сашка подпрыгнул с книгой под мышкой, потом подпрыгнул еще раз и еще. Отец и мама умиленно глядели на него.
— Ты уж не терзай его очень, — попросил Митю отец. — Он ведь тоже личность.
— Копия ты, — улыбнулась мама. — Вообще особенный мальчик.
— Как и я, — засмеялся он.
— Папа! — серьезно сказал Митя. — А как ты считаешь, если бы не убили Робеспьера, революция могла бы победить?
— Думаю, что нет, — тоже серьезно ответил отец. — Все равно пролетариат был слаб и не имел ни классового сознания, ни организации. Пролетариат все равно шел в хвосте у буржуазии.
— А я считаю, — упрямо сказал Митя, — если бы враги народа не казнили Робеспьера, революция бы победила!
— Тебе так хочется. Но фантазировать за историю антинаучно. Говорю тебе как будущему историку… Другими словами, если бы да кабы, во рту росли грибы… Кстати, в следующий раз приеду, пойдем грибы собирать. Есть в этом году грибы?
Чернявый сел за руль, включил зажигание, нажал на газ. Автомобиль рванулся из чавкающей грязи, но она держала его крепко.
— Катастрофа! — бодро сказал чернявый. — Останемся, будем с вами водку пить!
Мама испуганно взглянула на отца.
нет только не это придет не придет придет не придет
— А он останется? — тихо спросил Сашка у брата.
— Нет, — сухо ответил Митя.
— А вдруг останется?
— Заткнись! — взорвался Митя. — Понял? Заткнись! Замолчи, или убью!
— Так убей наконец, а то ты только обещаешь.
— Не бойся. — Митя притянул его к себе. — Я тебя никогда не убью, обещаю.
Чернявый опять включил зажигание.
— Толкнем?
Отец, Митя, Сашка и мама налегали сзади на автомобиль, и лица у них были одинаково напряженные и азартные. Митя видел, отец старается быть ближе к маме и даже осторожно коснуться. Автомобиль рванулся еще раз и медленно поехал. Отец поцеловал маму в щеку.
ну и что все-таки он ее муж в конце концов
Мальчики шли за автомобилем. Мама одна стояла, придерживая поднятую ветром юбку. Автомобиль катил по дороге и становился все меньше.
— Ты видел? — восторженно шептал Сашка. — Видел? Они поцеловались!
— Ну, не поцеловались, а только он ее поцеловал.
— Все равно!
— Все-таки я тебя убью.
— Так убей! Посмотрим, что мама скажет.
что он от меня хочет Сашка что я ему сделал
Перешли по доске, поднялись по склону овражка. Деревенский парень, подергивая вожжи, сидел на краю телеги, свесив ноги. Лошадь шла не спеша.
— Ну чего, Митяй? Наши готовы. Приедут твои, не приедут?
— Договорились, значит, приедут.
— Вообще с городскими дело иметь! — хмыкнул парень и натянул вожжи. — Н-но! Пошла! Заснула!
Митя вдруг зацепил ботинком ржавую консервную банку:
— Поводимся?
— Поводимся! — радостно закричал Сашка и кинулся отнимать банку.
Бесконечен был этот летний день сорок девятого года. Или это только ей казалось, так хотелось? Потому что он пришел, он здесь.
Дерево садового стола, источенное жучками-древоедами, серый формалиновый цвет досок, цветок роза, вставленный в дырку, где был сучок...
Он принес. Борис. Для нее. Она сохранит, засушит между страницами любимой книги «Война и мир», любимой, конечно, не за войну, а за мир, за Наташу Ростову, за чудесную княжну Марью, сохранит навсегда, что бы ни произошло. А что теперь может произойти, если он здесь? Только хорошее.
только хорошее а что это значит да какая разница хорошее только
Приказала мужчинам ни в чем ей не помогать, не мешать, пока сама справляется. Поставила на садовый стол графинчик с самогоном, стаканчики, малосолку из подпола. Присела на минутку. Слушала их, молча глядя счастливыми голубыми глазами.
Рядом на огороде Александра Ивановна выкапывала картошку для праздника. Стрясла с клубней землю и снова согнулась над грядками.
Хозяин, на табурете возле ульев, попыхивает торчащим из усов окурком самокрутки. Маски на нем нет, пчелы с тихим доброжелательным гудением безопасно вьются возле головы.
Коля, открыв заднюю стенку фотоаппрата, поменял кассеты с пленкой.
— Портрет! — нацелился на Бориса объективом. — Почему тебя, Борька, в кино не берут, не понимаю!
— Да, да… — еле слышно прошептала мама.
— Польза есть во всем, Анна Григорьевна, включая состояние, — так же тихо, наклонившись, к ней проговорил Иван Филиппович.
— Я сейчас весь на взводе, — сказал Борис и встал. — Я хочу расправить крылья! Я хочу взлететь!
— Вы взлетите, Боря… — прошептала мама. — Я вам обещаю.
— А что бедному ребенку помнить? Зачем ему помнить? — вдруг, преображаясь, воскликнул Борис. — Зачем оставлять ему постоянную память его несчастия и позора? Ему и без того каждый, кому только не лень, напоминает, что он подкидыш, оставленный под забором.
Мама, со счастливым лицом, тихо — Ивану Филипповичу:
— Островский, «Без вины виноватые», четвертый акт… Прелесть! Правда?
— А знают ли они, как иногда этот несчастный, напрасно обруганный и оскорбленный, обливает слезами маменькин подарок, — монолог набирал силу. — Где, мол, ты ликуешь теперь, откликнись! Урони хоть одну слезу на меня! Мне легче будет переносить мои страдания, мое отчаяние. Ведь эти сувениры жгут грудь!
Борис снова сел к столу, молча. Выпил рюмку.
Женщина в сером больничном халате и калошах держа за ручку маленькую девочку, оборванную и босую, с торбой через плечо, подходила к столу.
— Как интеллигентные люди, — тянула женщина, — с голоду через последствия войны, как вдова и дочь офицера, помогите, чем можете. Пробираясь в Москву, ограбили до нитки. Остались голые, семья защитника, просто голые, товарищи, поверьте, просто голые...
Она распахнула халат. Под ним действительно было голое тело. Девочка безучастно грызла обломок черного сухаря. И тут мама с ужасом увидела у стола обоих своих сыновей.
— Мальчики, — прошептала она. — Мальчики.
Иван Филиппович достал кошелек и опустил женщине в карман деньги. Она молча запахнула халат, и они с дочерью быстро пошли по дорожке к забору.
— Кстати, все брехня, — глядя вслед, сказал Борис.
— А я верю! — вдруг выкрикнул Митя.
— Потому что я знаю жизнь, — спокойно сказал Борис.
— Да? Неужели? Откуда? — издевательски спросил Митя. — А я верю.
— Митя, не смей! — воскликнула мама. — Остановись!
— От верблюда, — холодно и зло сказал Борис. — А за хамство, кстати, отец драл меня, как последнюю собаку.
— Это и заметно!
Последнее слово все-таки за ним. Сашка было увязался за Митей. Но старший так оглянулся на него, что он сразу отстал.
ну и пожалуйста не нужны мне вы все
Ведро, плеснув через край воду, встало рядом с Сашкой. Темная рука с крупными окаймленными ногтями опустилась на голову. Он всхлипнул и прижался к Александре Ивановне.
— Вот вырастешь, станешь генералом, приедешь к нам, — гладила она его по волосам. — Выйду я, гляну, кто эт к нам приехал? А это мой Сашенька приехал, и весь-то на солнышке сверкает как генерал...
Сашка вздохнул, хлюпнул носом.
— Ничего, ничего, детка, все пройдет. — Александра Ивановна подолом юбки вытерла ему глаза и легонько ущемила нос. — Ну-ка, дуй, дуй! Скоро поздравлять придут.
Митя перешагнул через низкий плетень, отделяющий участок от соседнего. Зойка, злая, в старом ситцевом платье, ступала босыми ногами по желтой грязи. Выливала из ведра помои в деревянное корытце и отталкивала от него ногой визжавшего поросенка.
— Да не лезь ты, проклятый!
Подпустила наконец к корытцу. Он затих, только удовлетворенно похрюкивал.
— Митя! — увидела Зойка мальчика… — Не могу здесь! В Москву хочу! Наши все девчонки уже домработницами поустраивались. Митенька, рыбонька, поговори с мамочкой! Вы сами бедные, так у вас в Москве дружков много. Поговори!
Сашка вырывал из земли траву и обеими руками копал в земле ямку. Положил туда белый увядший цветок, похожий на лилию.
— Бедный Домби, — посыпая цветок землей и ровняя ее ладонями. — Бедный, бедный маленький Домби...
Он был им сегодня. Завтра, может быть, станет Чуком или Геком, но сегодня он Поль Домби, которого все вроде бы любили, но он был так одинок и умер совсем рано.
Уложив Сашку в кровать, мама или пела ему — он просил «Желтого ангела» — или читала, так у них было заведено. Этим летом решила, что ему уже можно слушать ее любимого Диккенса. Конечно, пропускались те места, которые могли быть ему непонятны. Хотя ему было понятно гораздо больше, чем она думала.
Трогательное место, когда умирает маленький Домби, перечитывали не один раз. Глаза влажные были и у него, и у нее.
Вдруг Сашка понял — он не один. Незнакомая девочка, похожая на мальчика, в венке из желтых цветов, стояла над ним. Приподняла пальцем кончик носа, склонила голову на одно плечо, на другое.
— Меня зовут Женя. Умеешь делать акробатику? Хочешь — научу? Когда я делаю акробатику, я забываю обо всем. Обо всех неприятностях.
Внезапно шорохи и шепот. И глаза... Светловолосые нестриженые головы... За кустами, за лопухами, за репьем... Деревенские мальчишки подползали к ним. У одного в руках вырезанный из доски автомат, у другого наган, у третьего сабля. Остальные вооружены палками.
— Ну-ка, — сказала Женя, — идите сюда, мальчики. Не бойтесь.
Они стали медленно вырастать из травы. Стояли, глазели на нее.
— Не бойтесь, — повторила Женя. — Я вам покажу упражнения и акробатику. Будем делать пирамиду? Это будет наш сюрприз.
И протянула к ним руки.
— Та-та-та! — закричал мальчишка, тыча в нее автоматом.
— Та-та-та! — тут же радостно заорали все.
Пацаненок в рваном мужском пиджаке подскочил к Жене и стал прыгать перед ней, дробно ударяя себя ногтями по зубам.
— Зубарики! Зубарики! — вопил он. — Зубарики! Зубарики!
Как по команде, тут же все принялись бешено скакать и плясать возле нее, размахивая руками, палками, стреляя и крича. Сашка не вытерпел, тоже бросился в визжащую кучу, тоже прыгать и беситься вместе со всеми.
Вдруг вспомнил что-то и понесся к дому.
Мамы на участке уже не было. Надо было отдохнуть, немного заняться собой, ведь он здесь, даже розу ей принес. За столом компания мужская. Борис, Коля, Иван Филиппович. И по рюмочке, по маленькой.
— Чего не пьешь, Борька, после нас умереть хочешь?
— Кстати, меня зовут! — обиженно сказал он. — На Дальний Восток, в один драматический коллектив. Понятно? Зовут!
Первой сообщил эту новость ей, когда дарил розу.
— Я так счастлива за вас, Боря, — услышал.
По тому, как она это сказала, как смотрела на него, он понял — она будет с ним всюду, где будет он. С ее любовью, преданностью, верой в него. Но ее старший, этот наглый пацан, вот о ком он не мог перестать думать. Надо было решать, кто сильнее — он или этот балованный щенок.
Сашка бежал к дому. С младшим у Бориса были хорошие отношения. Позвал, мальчик не остановился, взбежал на крыльцо.
Ворвался в комнату и сразу к этажерке. Мама стояла у открытого окна. С той стороны, опираясь на тяпку, Александра Ивановна.
— Ты, милая, все найти хочешь, — говорила, вздохнув. — А ты потерять бойся, потерять. Жила бы с мужем, как хорошо! Такой славный!
— Ах, Александра Ивановна! Так хочется любить!
Сашка рылся на полках этажерки. Нашел какую-то коробку, сунул под рубаху. Схватил со стола чайник, пил из носика, захлебываясь и обливаясь.
— Мы играем, мам! — крикнул восторженно.
— Ты куда? Постой минутку!
— Я сейчас, мам, я сейчас! Мы же играем!
— Ура! — кричали мальчишки. — В атаку!
Человек с очень загорелым, словно пропеченным, худым и нервным лицом, в зимней шапке-ушанке и майке, стоял у забора. Улыбаясь, всматривался в бегущих по улице детей. У Сашки и еще у двух ребят висели на груди немецкие и японские кресты, ордена и медали.
— Стой! — вдруг закричал он, топая ногами. — Стой!
Кинулся к дому, появился с ружьем. Мальчишки врассыпную.
Сашку человек в ушанке настиг возле калитки. Спастись за забором Сашка не успел. Человек бросил ружье, повалил его на землю и стал рвать с рубахи кресты.
— Геббельс-Гитлер? Да? Геббельс-Гитлер?
Митя внезапно налетел на него и оттолкнул.
— С маленьким связались?
— Ты, сука, за свастику? — зловеще спросил человек и взял ружье за дуло. — Да? За свастику?
Мамино лицо, застывшее в ужасе, над забором. Рядом Борис и Коля.
Человек поднял ружье над головой. Митя бесстрашно стоял перед ним, прижимая к себе брата.
— Ты что, солдат? — спокойно и укоризненно сказал Иван Филиппович, закрывая их своим могучим телом. — Против детишек? Нехорошо.
— Ты, Орел, понимаешь, мужик? Да? Нет? — всхлипнул человек, опустив ружье. — А Волоколамск? Эх! Я ж воевал!
— А я что, кур доил? Иди, иди, дядя.
Человек вздохнул и пошел назад по улице, волоча за собой ружье. Через несколько шагов остановился, обернулся, погрозил кулаком.
— Я вас зна-а-ю! Я вас всех знаю! Дачники!
Митя стал медленно собирать в траве ордена. Сашка присел и робко, виновато протянул ему крест.
— Ничтожество! — крикнул Митя. — Кто тебе вообще разрешил?
Влепил пощечину и опять замахнулся. Сашка завопил и ринулся на участок.
— Кто тебе разрешил? — кричал Митя, догоняя его. — Кто, я тебя спрашиваю?
Сашка, рыдая, влетел в будку уборной и заперся там изнутри.
— Кто тебе разрешил, идиот? — тряс Митя дверь. — Кто? Кто?
— Оставь его! — бросилась к нему мама. — Оставь! Звереныш!
Сказала и испугалась.
— Мама! — отчаянно крикнул он. — Ты кого больше любишь? Нас или его?
— Что? — прошептала, оглядываясь на Бориса. — Что ты говоришь?
— Зачем ты ему навязываешься? Ты же старше его!
Увидел мамины глаза, обхватил голову руками и быстро пошел прочь.
За домом сбежал под обрыв и вброд по мелкой воде, по камням перешел на другой берег. Уходил в лесок, что-то шепча и размахивая руками.
— Граждане, к оружию! — вдруг выкрикнул, вскочив нa пень. — Республика в опасности! Враг у ворот! К оружию! К оружию, граждане!
Подбородок внезапно стал черным. Он взялся за лицо и с удивлением посмотрел на руку, она была в крови. Кровь шла из носа.
Лег навзничь на траву. Лежал тихий, бледный, серьезный. Голубое небо было над ним. Он бы все отдал сейчас, чтобы только вернуть эти ужасные слова, брошенные маме в лицо.
но ведь это правда правда
Небо открылось за деревьями, туманное и как бы светящееся изнутри, каким оно бывает в жаркий день над водой. Внизу плавилась и чернела река. На откосе Митя увидел Зойку. В лифчике и трусиках, она лежала под соснами на спине с закрытыми глазами, раскинув руки.
— Ты же белая, — идущим из пересохшего рта голосом тихо проговорил Митя. — Ты же только сгоришь.
Зойка медленно открыла глаза. Митя молча опустился на колени. Протянул руку и осторожно прикоснулся к ее плечу.
— Какая ты горячая.
Зойка, вынув из рта травинку, влажным ее концом стала медленно водить по его шее, губам, щекам.
— Поговори с мамочкой. Поговори… Поговори…
Геннадий появился над откосом. Он поднимался от реки, довольный, с мокрыми, потемневшими волосами.
— Пойди хоть купнись, рыжая! — кричал весело. — Ты ж рождена, чтоб сказку сделать былью!
Сел на траву и стал колупать ногтями пятку. Зойка встала, потянулась.
— Чтой-то я спеклась вся, — каким-то притворным голосом, проводя руками по бокам и бедрам. И пошла к откосу.
— Жду ответа, ваш Гена! — Геннадий вскочил и побежал за ней.
Митя видел, как они, взявшись за руки, сбегают по песчаному откосу, как вместе плюхаются в воду и плывут. Потеряв их взглядом среди купальщиков, повернулся и, вломившись в кусты, опять углубился в лес.
Духовая музыка все ближе, все громче. Грузовик с откинутыми бортами — на нем приехала эта массовка — стоял на поляне. В кузове в майках, трусах и шляпах сидели музыканты и играли на трубах.
Три пары танцевали у грузовика. Остальные — кто во что горазд. Кто с листиком на носу лежит на усеянной сплющенными бумажными стаканчиками траве. Кто поет, встав в кружок. Кто борется, меряясь силой. Двое, в длинных черных трусах и кепках, дурачась, показывали веселым подругам акробатический этюд.
Обычно выстрелы на далеком и недоступном полигоне возобновлялись именно в это время — в полдень. По-прежнему эти звуки были частью мирного шума летнего дня.
— Опять стреляют, — может быть, заметит кто-нибудь.
— Опять, — кто-нибудь согласится равнодушно. — Испытания!
Кухня была полна горячим и золотым светом. В печи стояла кастрюля, обмотанная шерстяным платком. Митя наложил на тарелку гречневой каши из кастрюли, налил в стакан молока из крынки и пошел на свою половину.
В комнате на кровати, свесив к полу руку, спал одетый Сашка и сладко чмокал во сне. Митя положил его руку на кровать.
— Он такой хороший, когда спит, правда? — Мама тихо засмеялась у него за спиной. — И когда не спит.
Митя обернулся.
— Мама! — дрогнувшим голосом,
Больше ничего не мог сказать сейчас. Ей и не нужно было ничего от него, хватило только этого слова.
— Ну, все, все, родной… — И спросила: — Все?
Поцеловала его в лоб, улыбнулась ему и вышла.
Музыка играла на участке. Коля, уже очень хмельной, сидел на земле у стола и подкручивал блестящей ручкой завод патефона.
Подошла мама, поставила на стол графинчик.
— И я с вами, капельку. А тебе хватит. Ты меня слышишь, Коля?
— Я не художник, я дерьмо! — сказал Коля громко. — Где мой десятый «б»? Где Женька Дмитриев, где бедный Вячик, где Мотька, где Головко, где Гольдштейн?
— Анна! — Борис взял маму за руку. — Сегодня я понял, что могу взлететь! Меня зовут!
— Где Рыжик, где Ванечка Лаптев?
— Ну, это нехорошо, Коля, когда вceм весело, — сказала мама.
Коля подполз к ее ногам и положил голову на колени. Борис встал, бросил об стол рюмку, пошел к калитке и на улицу. Мама, взволнованно, за ним.
— Бедный Вячик, — плакал Коля, лежа на земле. — Бедный Вячик...
Протянув над забором руки, мама обняла Бориса, не отпуская его.
— Я с тобой, с тобой! Ты начнешь с этого драматического коллектива и взлетишь опять! Я убеждена! Пусть условия, деньги, гостиница, не страшно! Потому что я люблю тебя выше жизни, выше всего на свете!
Варя и Тамара катили на велосипедах по улице. Девочки были в голубом и розовом, с белыми воротничками. Велосипеды тоже голубой и розовый. Тамара одной рукой придерживала надетую на руль авоську с большим арбузом.
Зойка, стоя у забора, смотрела из-под руки в конец улицы. Она была в новом платье и туфлях на каблуках.
— Едут! — увидев девочек. — Едут!
Иван Филиппович и Борис выносили из дома стол. За ними Митя со стульями и мама со стопкой тарелок. Девочки въехали в калитку.
— Где Сашка? Сашка! Мы бабочку тебе привезли! В подарок!
Сашка — в стороне — глядел на происходящую вокруг суету. Мама, оживленная, немного навеселе, оглянулась на него, подскочила, схватила за руки и стала подпрыгивать, дергая его и напевая:
Давай, коза, попрыгаем, попрыгаем,
Печаль-тоску раздрыгаем, раздрыгаем...
Напротив крыльца Иван Филиппович и Борис удлинили стол доской и накрыли это сооружение белой с вышивкой скатертью. Митя нес из дома складную ширму.
Сашка с видом мученика стоял посреди комнаты. Голубая шелковая рубаха и короткие штанишки с бретельками. Варя, перед ним на коленях, завязывала у него на шее красную с белыми горохами бабочку. Тамара металлической гребенкой делала прическу с пробором.
— Повернись! Не дергайся! Стой по-человечески! Что за ребенок!
что за ребенок что за ребенок а что я за ребенок обыкновенный ребенок.
Сашка вдруг как-то надулся, покраснел.
— Говно! — произнес он решительно.
Тамара даже гребенку уронила.
— Что? Что ты сказал?
— Говно, я сказал! Отстаньте от меня! Я еще и хуже скажу.
— О, боги! — давясь от смеха, воскликнула Варя! — Как гром с ясного неба! Держите меня! Я сейчас умру!
Обнявшись, девочки выскочили из комнаты. Уже на крыльце Тамара тихо, серьезно спросила у подруги:
— Как ты думаешь, что еще хуже?
Коля, заспанный, опухший, появился с ведром и руках. Поднял ведро и стал лить на себя воду, закрыв глаза и наслаждаясь. Надел пустое ведро на голову и трижды постучал кулаком по днищу.
— Черт его знает, — сняв ведро и удивленно улыбаясь. — Что все это было?
Из деревьев вышла Женя, ведя за собой стайку серьезных и испуганных деревенских мальчишек. Все сели на длинную лавку перед ширмой. Сашка с ними. Александра Ивановна дала каждому по куску пирога.
— Проздравляем! Проздравляем! — Вариным голосом звонко закричал Петрушка, дергаясь над краем ширмы.
Мохнатый пес возник рядом с Петрушкой и спросил голосом Тамары:
— Кого ты сегодня поздравляешь, Петруша?
— Сашу.
— А что же ты ему подарил, Петрушечка?
— Цветочки, — Петрушка нырнул вниз и появился с букетиком. — И еще стих!
— Ты стих сочинил? Вот молодец, Петруша! Какой?
— День рожденья раз в году, раз в году у Саши праздник, я тебе желаю, Саша, чтобы не был ты проказник!
Дети радостно засмеялись и стали толкать Сашку.
— А у нас новая девочка! — Мама держала за руку маленькую, очень наряженную девочку с большими бантами. — Как тебя зовут, девочка?
— Альбина! — без всякого смущения. — Я тоже хочу сказать стишок!
— Конечно! Слушайте! — громко сказала мама. — Соседская девочка Альбина прочитает нам свое стихотворение. Говори, Альбиночка!
— Мороз и солнце, день чудесный! — звонко начала девочка. — Еще ты дремлешь, друг прелестный. Пора, красавица, проснись!
Геннадий кругами ездил по участку на розовом велосипеде. Коля наводил аппарат на сидящих за столом.
— Тайная вечеря! — крикнул он и нажал на спуск.
— Анна Григорьевна! — поднял рюмку Иван Филиппович. — Что я хочу сказать? Каждый отрезок пути равносилен. Ответ внутри. Успех дает бодрость! Этого не забывайте! С именинником вас!
вообще-то у него день рождения подумал Митя но не сказал
— Именинник! Сашка! Где ты? Иди, иди сюда! Дай носик!
— Огурчиков возьмите, капустки — говорила хозяйка. — Не стесняйтесь.
— Знаете? — мама обвела всех сияющим взглядом. — Выпьем за того, кто нам все это дал! И этот день, и эту мирную жизнь, это небо над нами! Что бы мы делали без этого великого человека, страшно подумать!
Геннадий подъехал к столу и, не слезая с велосипеда, тоже выпил рюмку, держась за Зойкино плечо.
— Выпей, — Борис подмигнул Мите. — Легче будет.
— Я не пью.
— Да выпей, мать не видит.
— Я не пью, — повторил Митя.
— Ешьте! Все ешьте, пожалуйста! — жалобно сказала мама. — Пока мясо горячее!
— Сниматься! — крикнул Коля и поволок от стола два стула.
Мама взглядом позвала к себе Бориса.
ничего не скрываю ничего не боюсь люблю
— Сашка! — крикнула мама. — Иди к нам!
— Он же смотрит Петрушку! — громко сказал Митя.
— Сашка! — крикнул Борис. — Иди, иди!
Подбежал Сашка и прыгнул на колени к Борису.
— Семейный портрет! — крикнул Коля и нажал на спуск.
Все пройдет, все переменится, фотографии пожелтевшие, неясные, останутся, будут потеряны, забыты, найдутся. Кто это? А это кто такая? А он где? Жив? Кажется, давно уже нет. А она? Это она? Неужели она? Только лица. Шум, голоса, смех, обиды, разговоры, далекая стрельба на загадочном полигоне, настроение, тайна отношений — на фото не сохраняется. Да какой это год? Там — на обороте — сорок девятый… Ах, да! Семья тогда удачно снимала две комнаты и веранду в одной деревне — то ли Уткино, то ли Боброво, то ли Выдрино — по Курской железной дороге.
Теперь Зойка и Геннадий сидели на стульях перед Колей. Геннадий, глядя прямо в объектив, накрывал рукой Зойкину руку.
— Не приходите больше к нам, — не отводя от них взгляда, сказал Митя севшему рядом Борису. — Не приходите!
— Ты, гаденыш, — улыбаясь актерской улыбкой, тихо сказал Борис. — Знаешь, я откуда? Я с Марьиной Рощи.
— Не приходите к нам, — повторил Митя. — Прошу вас, не приходите. Вы нам не нужны.
Мама смотрела на них через стол и, не слыша слов, улыбалась.
привыкнут друг к другу все сделаю привыкнут будет семья
Музыка! Все обернулись. Необычайная была перед ними пирамида. Иван Филиппович лежал на траве, мускулистый, как Лаокоон, и держал над собой играющий патефон.
Нa животе у отца, напрягая крепкие босые ноги, стояла Женя. Курточку сняла. У нее была плоская мальчишеская грудь с едва наметившимися невинными припухлостями. Расставив руки, Женя держала двух отклоняющихся в разные стороны мальчишек. Пластинка шипела, кружась.
И вдруг…
— Митька! — голос из-за забора. — Привет из столицы! Ты где? Это мы!
Они стояли на улице. Городские ребята, Митины ровесники. Кепки, шаровары, куртки, футболки. Один в клешах, вид бывалый. Девушка с ним. В сарафане и босоножках. Еще один с маленькой сестрой. Она сосала палец, другой рукой волочила лысую куклу с грязно-серым тряпичным тельцем.
— Наконец-то, — обрадовался Митя. — Цыгане шумною толпой по Бессарабии кочуют.
— Здрасьте, тетя Аня, вы не пугайтесь, тетя Аня… — Мальчик с белой головой и белыми бровями альбиноса вдруг запел: — Но упрямо едет прямо на Динамо…
— Вся Москва, позабыв о дожде, — подхватила команда.
— Нет, но ты, кажется, мог предупредить, Митя, я же не рассчитывала… — растерянно сказала мама. — Это сумасшедший дом!
—Я ухожу! Мы уходим! — крикнул Митя. — Пошли отсюда, ребята!
Сашка дернул маму за юбку:
— Мам! Можно мне с ними?
— Ты что? У тебя же гости! — говорила она, а сама смотрела, как Борис открывает калитку и уходит на улицу.
как ему не стыдно меня мучить
Подбежали девочки, Тамара и Варя, подхватили Сашку, взяли за руки деревенских ребят, образовали круг. Сашка в центре.
— Как на Сашенькины именины испекли мы каравай, вот такой нижины, — пели они, приседая, и поднимались на цыпочки, — вот такой вышины...
Все быстрее кружились, все быстрее и быстрее. Сашка попытался вырваться, не пустили. Все быстрее, быстрее... И все вместе свалились на землю...
Шли весело, шумно. Митя дорогу показывал. Блаженный Вася, преданный оруженосец, за ним неотступно. Митя не отгонял, смирился. Да и жалко.
За деревней дорога в полях. На картофельном поле, согнувшись, точно в постоянном земном поклоне, топтались между грядками женщины. Услышали голоса, смех, пение, разогнули спины, смотрят — это что еще за чудо?
Девчонка в сарафане выбежала вперед — в танце.
— Румба! Даешь! — закричал ее кавалер в клешах и присоединился к ней с папиросой в зубах.
— Что за фикстула, Левка? — спросил Митя у альбиноса. — Откуда-то лицо знакомое.
— Цопа с Плющихи, из десятого, — равнодушно ответил Левка. — Ты не знаешь. Мой знакомый. Серый не пришел. Договорились встретиться на Дворце Советов у Кагановича, а он не пришел. А нам еще центр нужен. Правильно? Пришлось Цопу срочно звать.
Самый большой и толстый мальчик сопел и надувал мяч, держа в зубах сосок камеры. Кожаная покрышка расправлялась, мяч округлялся в его ладонях. Он затянул шнуровку и свечой поддал мяч вверх.
Сразу же двое ребят сорвались с места и, приняв мяч в ноги, начали водиться. Толстый забежал вперед, изображая голкипера. Он картинно падал и ловил мяч.
— Кончай духариться, Портос! Вспотеешь! — рассердился альбинос и перехватил мяч на лету.
Цопа щелчком отбросил в сторону окурок папиросы.
— А ну, дай на головку!
Левка послушно кинул мяч. Цопа, разведя руки, ловко и уверенно повел его головой, не давая опуститься на землю.
— Ни фига! Сделаем дяревню, отдавим лапти!
— Вот фикстула, — Митя, следя за ним глазами.
Тамара и Варя появились вдруг на своих велосипедах. Выехали сбоку и стали съезжать по дороге в овражек.
— Девочки! — восторженно заревел толстый Портос. — Берем!
— Заткнись, — проворчал парень, который вел сестру.
— А мне вообще в последнее время ни одна девчонка не нравится, — презрительно сказал самый маленький и сплюнул.
— Ох! Ох! В ночной тиши под одеялом! — закричал Портос, тыча в него пальцем. — Ку-у-у-у-зя!
И все засмеялись.
Шедший за Митей высокий мальчик дотронулся до его плеча.
— Митя, — негромко. — А, Мить?
— Отвяжись, — не обернулся к нему Митя. — И не надейся.
— Будь человеком, Митька, — тихо, просительно. — Ты знаешь, как мы с мамашей живем?
— Сказал, нет, значит, нет.
— Принципиальный, да? Принципиальный?
Митя резко остановился.
— Потому что я и тогда и сейчас считаю, что таким, как ты, Егор, в комсомоле делать нечего.
— Ну я тебя прошу!
Митя молча повернулся и пошел за ребятами. Они уже проходили сквозь прозрачный березовый лесок. Тамара и Варя опять мелькнули на велосипедах.
— Девочки! — заревел Портос.
— Ну я тебя умоляю! — Егор догнал Митю и заглядывал ему в глаза. — Меня ж восстановят, если ты поручишься как комсорг класса. Будь же человеком! Если меня на будущий год в институт не пропустят, мамаша же помрет совсем!
— На завод иди, — отрезал Митя. — Там и восстанавливайся.
— Сволочь ты, Митька! — с удивлением сказал Егор. — Ну и сволочь!
Он неожиданно выбил мяч из рук Левки и сильно стукнул по нему ногой. Мяч улетел в деревья,
— Принеси! — крикнул он блаженному.
Тот стоял и улыбался.
— Оглох? Принеси!
Вася наконец понял. Побежал, принес мяч. Тот снова ударил по нему.
— Принеси!
Вася снова побежал и снова протянул мяч.
— Гад! — крикнул Митя, отбирая мяч. — Гад! Получишь!
— Люблю психов доводить, — с улыбочкой сказал Егор.
Лесок кончился. На фоне дымного неба возникли огромные цилиндры, кopпуса, башни и трубы химического завода.
Ворота без сеток стояли на пустыре с вытоптанной в центре и во вратарских площадках травой. Вдоль поля с одной стороны «трибуна» — длинная скамейка. Зрители, в основном, мелкотня.
Деревенские уже ждали москвичей, гоняли мячик, били своему вратарю.
Парень в рубахе навыпуск и кепке козырьком назад, хромой, с отставленной негнущейся ногой, стоял в центре. У него было очень взрослое, серьезное лицо. На груди висел плоский пластмассовый свисток.
Подошли Митя и Левка.
— Ну чего, постукаем? — сказал Левка.
— По правилам? — спросил хромой.
— А чего? По правилам, — ответил Левка.
Зойка с туфлями в руках, Гена в офицерском кителе. Тамара и Варя подъехали на своих велосипедах.
— Вам-то чего здесь? — спросила Зойка неприветливо.
Варя, со смешком:
— А что? Нельзя? Твоя скамейка? Может быть, мы тоже болеть приехали.
— За Митю, — серьезно добавила Тамара.
Митя с ребятами раздевались за воротами. Маленькая девочка сидела на траве и, разговаривая с лысой куклой, строила ей что-то из щепочек и листиков.
Деревенские перестали бегать по полю, подошли — с интересом.
— Смотри, смотри, — переговаривались. — Майка цедековская! Настоящая?
— А то! Номер видишь? Бобер подарил.
— Ври больше! Все равно «Динамо» на шесть очей впереди!
Подруга Цопы достала из чемоданчика гетры с полосками, бутсы. Он сел на землю, вытянул ноги.
— Слушай, — Митя внимательно смотрел на него. — На «Сталинце» в Черкизово я не мог тебя видеть?
— Чего я там потерял, на «Сталинце»? — ухмыльнулся Цопа и надел бутсы.
— Это чего? — удивился деревенский.
— Чаво, ничаво! Слепой? Не видел никогда? Бутсы!
— Настоящие?
— Мастерские, дура!
— Пацаны! — закричал деревенский. — У них в буцах! А у нас трое вообще бóсые! Не по правилам!
Судья на своей негнущейся и прямой, как палка, ноге, передвигался, кажется, быстрее самих футболистов.
— В чем вопрос?
— Тогда пусть за нас Генка-лейтенант играет. Генка, согласен?
Геннадий поднялся с трибуны, взял «под козырек».
— Служу Советскому Союзу!
— Так не пойдет, — выскочил Левка. — Он офицер!
— А чего? За вас этот в мастерских буцах играть будет, а за нас Генка не может? Он же местный!
Хромой судья затруднился с решением. По правилам, не по правилам? А какие вообще на этот счет правила? Тогда в короткой тишине все решил Митя, стараясь не глядеть на Зойку:
— Это справедливо!
Гена хлопнул его по плечу и отдал свой китель Зойке.
Хромой судья поднес к губам свисток. Команды пошли к центру. Он подбросил монетку, поймал, показал ворота. Все разбежались по полю. Игра началась. Он с необычайным проворством, подпрыгивая, перемещался вместе с игроками.
Деревенский сделал первый удар, пас Геннадию. Тот сразу пошел по левому краю. Митя бросился к нему, прокатился по траве ногами вперед, но мяч выбил. Геннадий снова подобрал мяч, обошел еще и Левку и навесил на ворота. Портос, своими толстыми плечами расталкивая нападающих, поймал мяч, обеими руками прижал к груди. Поискал глазами — кому? Выбил в сторону Цопы.
Деревенский мяч перехватил и тут же отдал Геннадию.
Геннадий стремительно пересек поле и неожиданно пасанул бежавшему чуть впереди деревенскому, на которого сразу же бросились городские. Но он вернул мяч Геннадию. И тот рванул в пустую штрафную площадку.
Митя бежал рядом с ним, пытаясь выбить мяч. Геннадий, улыбаясь, оттирал его боком и приближался к воротам, где нервно прыгал Портос. Митя видел перед собой светлый загривок и длинные синие трусы Геннадия. Тот сделал обманное движение вправо и пробил в левый от Портоса угол.
Трибуна болела и волновалась. Мелкотня прыгала и вопила.
— Мы что же, проигрываем? — растерянно спрашивала Тамара.
Коренастый стриженый мальчик из городских в последнюю секунду оказался рядом с Портосом, принял мяч грудью и выбил к своим. Мяч был у маленького Кузи. Он в одиночестве гнал его к воротам противника. Двое деревенских побежали за ним, настигли и столкнулись. Кузя упал.
Хромой судья дунул в свисток и поднял правую руку. Штрафной!
— Ты что? Пеналь же, пеналь! — кричали городские, подступая к нему. — Коробочка была, не видел? Нарочно подковали! Подсуживаешь своим, да?
— Где пеналь? Где пеналь? — кричали деревенские.
— Ладно, — усмехнулся Митя. — Штраф так штраф.
Поставил мяч на том месте, где сбили Кузю, покрутил, разбежался и ударил. Мяч изменил направление и по дуге улетел за ворота.
Митя заковылял с поля. Сел на траву, снял с правой ноги ботинок. Подметка отскочила и торчали гвозди. Он взволнованно и зло бил подметкой по земле и смотрел на поле. Там Геннадий обвел Левку, пасанул деревенскому, стоявшему у самых ворот, и тот — «щечкой» — сунул вратарю штуку.
Зойка вскочила со скамьи, завизжала и подбросила вверх китель.
Портос сидел на земле с обиженным лицом.
Несколько рабочих в брезентовых робах и резиновых сапогах подошли, остановились у скамьи и молча закурили. Городские понуро тянулись к центру поля. Митя уже снова был с ними.
Гол заметно воодушевил деревенских, они дружно пошли в атаку, игра полностью переместилась на половину москвичей.
— Цопа! — плачущим голосом крикнул Левка. — Цопа!
— Ладно, суки! — Цопа, стоявший с мячом в ногах, грозно высморкался в сторону. — Тогда в кость!
И пошел, пошел по полю мощно и красиво, никому не пасуя, перекладывая мяч с ноги на ногу, легко обводя бросающихся на него деревенских.
— Дриблинг! — восторженно вопил на бегу Левка. — Ура!
Геннадий кинулся наперерез Цопе. Тот встал перед ним, наступил на мяч, усмехнулся, подкинул мяч на голову, провел так несколько метров, скинул на ногу и забил в девятку.
Хромой судья, подпрыгивая, понес мяч на центр. Митя, сначала бежавший за ним вместе с другими, вдруг остановился.
Игра опять началась.
Цопа влетел в штрафную. Вратарь метался перед ним. Внезапно Цопа как-то подскочил вверх, пытаясь перепрыгнуть подножку, и рухнул на землю.
Митя видел, как махали руками городские и деревенские, и наступали на судью. Он отогнал всех, поставил мяч на одиннадцать метров. Цопа медленно направился к нему. Митя вдруг сорвался с места, пробежал половину поля, оказался между мячом и Цопой, схватил мяч и молча пошел к центру.
Изумленные игроки обеих команд за ним.
— Кто Цопу привел? — в упор глядя на Левку, спросил Митя. — Ты?
— Я, — ответил Левка, и глаза его бегали. — Ты же знаешь. А чего?
— Тогда ты, Левка, подлец!
— Это ты официально? — крикнул Левка. — Повтори!Ответишь за подлеца?
— Отвечу, — твердо сказал Митя. — Этот твой Цопа за юношей в «Локомотиве» играет. По первому разряду. Нет, скажешь?
— И кто ж эту парашу пустил? — разыграл удивление Цопа.
— Во, городские! Всегда не по правилам! — зашумели деревенские. — По ушам им надо!
— Кому? Уточни, — вежливо поинтересовался Цопа, отгибая ухо. — А то я на одно ушко не кукарекаю.
— Давай с поля, Цопа! — крикнул Митя.
— Гад ты, Митька! — бросился на него Левка. — Гад! Предатель!
— Нет, ты не прав! — удержал его Геннадий. — Закон чести!
— А у меня справка есть! — вдруг завопил Цопа. — Я психический!
И подло, из-за спины Геннадия, ударил Митю.
— Так? Так? — Геннадий, не раздумывая, врезал Цопе с правой. — Жду ответа, ваш Гена!
— Мальчики! — заревел Портос. — Наших бьют!
блеснула сталь сошлися в круг матросы и закипел кровавый жаркий бой
Они дрались в центре поля, отчаянно и бестолково, не разберешь, кто за кого. Хромой судья все пытался ворваться в схватку, но его отталкивали. Он падал, вставал, лез снова, падал и снова вставал. «И кортики достав, забыв морской устав, они дрались, как тысяча чертей!» — восторженно кричал Кузя, прыгая вокруг. Хромой падал и вставал. Блаженный Вася метался рядом, мычал и хватал Митю, пытаясь вытянуть его из свалки.
Цопа выбрался из-под навалившихся на него тел. Сморкаясь и что-то злобно шепча разбитым ртом, дунул с поля, подхватил чемоданчик и, как был в бутсах, побежал в лесок. Подруга за ним.
Тамара и Варя кинулись к велосипедам, подняли их с земли. Согнулись над рулями и закрутили педали. Оглянулись и еще раз увидели на фоне корпусов, цилиндров и труб химического завода груду копошащихся посреди поля фигурок.
Маленькая девочка за воротами строила домик для куклы. Домик разваливается, она снова строит…
Мама у калитки взволнованно всматривалась в конец улицы. Закат начинался.
— Мама! — сказал Сашка, восхищенно глядя на нее.
— Что, милый? — спросила, не оборачиваясь.
— Как ты стоишь красиво!
— Иди, иди, милый, — сказала она. — Ложись. Я приду. Иди.
Сашка медленно шел от забора по участку. Иван Филиппович и Коля сидели за длинным столом. На белой, в пятнах, скатерти тарелки с объедками, арбузными корками и семечками.
Сашка поднялся на крыльцо и опять оглянулся на маму. Она по-прежнему смотрела в конец улицы. Александра Ивановна, подгоняя веточкой белую с черным корову с болтающимся выменем, шла вдоль забора.
— Нервы просто жуткие стали, — сказала ей мама, вздохнув. — Наверно, погода.
Александра Ивановна взглянула на нее, ничего не ответила и открыла перед коровой калитку. И тут мама увидела, как в конце улицы появилась мужская фигура. Лицо мамы стало радостным, она подалась вперед.
Борис шел к дому в оранжевом закатном свете. Остановился по ту сторону забора напротив мамы. Молчал.
— Урони хоть одну слезу на меня… — вдруг заговорил он чужие слова с каким-то неожиданным чувством. — Мне легче будет переносить мои страдания, мое отчаяние
— Не уходи, — прошептала она. — Никогда не уходи.
Белая струйка звонко билась о дно подойника. Александра Ивановна, стоя на коленях, доила корову.
— Зорька, Зорька... Красавица… — уговаривала: — Ну-ка, ножку…
Молоко поднималось выше, выше, пока над подойником не выросла светящаяся в полутьме шапка. Александра Ивановна взяла подойник, вышла из сарая, прошла вдоль дома и остановилась возле открытого окна. Сашка сидел на кровати с большой книгой в руках.
— Детка, — сказала она, ставя ведерце на подоконник, — молочка тепленького.
Сашка вскочил с кровати, подбежал к окну и обхватил ладонями подойник.
— Шипит, — сказал, улыбаясь.
Дверь тихо отворилась, вошла мама. Поставила поллитровую банку на подоконник. Хозяйка наклонила подойник. Молоко медленно лилось в банку. Александра Ивановна закрыла окно и ушла.
Сашка стоял перед мамой на кровати. Она сняла носочки, голубую рубаху, отстегнув бретельки, сняла штанишки, сняла трусы. Он стоял перед ней голый, с корками царапин на коленках.
Положила его на кровать под простыню.
— Шумят-гремят джаз-банды, танцуют обезьяны и скалят искалеченные рты, — тихо напевала-приговаривала, наклоняясь над ним, — а я, седой и пьяный, зову их в океаны и сыплю им в шампанское цветы...
Сашка улыбался и засыпал.
— Пой, мама, пой, — сквозь сон шептал он.
— И тогда с потухшей елки тихо спрыгнул ангел желтый и сказал: «Маэстро бедный, вы устали, вы больны... — пела мама. — Говорят, что вы в притонах по ночам поете танго...»
— Мама! — открыл глаза Сашка. — Я скоро умру?
— Ты? Никогда!
— А ты?
— И я никогда. Спи.
Поцеловала, поправила простыню, выдернула вилку из розетки. Стало темно.
— Мама, не уходи! — попросил Сашка.
— Никуда не ухожу, родной. Я рядом. Спи.
Мама ушла. Сашка повернулся лицом к стене и закрыл глаза.
хоть бы котенка какого-нибудь подарили на день рождения чтоб жил со мной думал засыпая
— Вошел в деревню, было тихо, — нестройно затянул где-то хор женских и мужских голосов, — кругом ночная тишина...
Сашка вздрогнул и проснулся.
— Мама! — позвал он. — Мама!
Он сел на кровати.
— Митя! Ты где?
Кровать брата была пуста.
Костер пылал между черной рекой и черным полем. Деревенские и городские сидели и лежали вокруг. Недавние соперники и враги теперь вместе. Уже все было сказано, обсудили, покричали, помирились. Такая была эта ночь и так было хорошо и тихо в мире, что не хотелось больше ни о чем таком думать и говорить.
Митя, обхватив колени руками, глядел в огонь. Левка, белея своей головой альбиноса, стоял в воде и полоскал майку.
Деревенский парень появился у костра, вывалил из подола рубахи картошку и, встав на колени, начал закапывать ее в угли.
Послышались мягкие удары копыт о землю. Трое босых мальчишек на лошадях без седел проскакали мимо. За ними, гордо подбоченясь, медленно ехал в высоком седле малорослый парнишка с надменным лицом. Он был в сапогах, фуражке и с нагайкой.
— Витька, ты? — льстиво окликнул его кто-то из деревенских. — В ночное?
Он не ответил, лениво покосился на костер, сплюнул в сторону, вытянул лошадь нагайкой и умчался. Деревенский сказал небрежно:
— Витек! Объездчиков сын. Я его знаю.
Снова стало тихо. Мальчики выкапывали картошку, подбрасывая в ладонях и дуя на нее, счищали спекшуюся кожуру. Кузя задумчиво ворошил палочкой угли. Ребята молча жевали картошку. Вдруг глаза у Кузи блеснули, отражая пламя, он вздохнул и запел голосом высоким и чистым:
Между небом и землей
Песня раздается,
Неисходною струей
Громче, громче льется.
— Кузя! — засмеялся Портос. — Ты чего?
— Заткнись! — кто-то из деревенских. — Пусть поет!
Маленький Кузя поднимал к небу свое освещенное пламенем лицо, ставшее вдруг печальным, и пел с какой-то неожиданной нежностью:
Не видать певца полей!
Где поет так громко
Над подруженькой своей
Жаворонок звонкий.
Может, все подумали в этот миг, что он и есть жаворонок, этот маленький Кузя? Он замолчал, снова вздохнул и сказал:
— Это что! Вот батя пел так пел!
И снова:
Ветер песенку несет,
А кому, не знает.
Та, к кому она, поймет,
От кого — узнает!
Иногда ночью Сашка просыпался от страха, что мама умерла. Тогда осторожно, чтобы не разбудить Митю, вставал и шел в соседнюю комнату проверять — жива ли она.
Сейчас Митина кровать была пуста. Мама, наверно, забыла о том, что он есть на свете. Сашка нашел на стуле трусы, встал, открыл дверь. Тихо прошел по коридору, тихо толкнул дверь в сенях и вышел. Деревья шелестели. Он стоял на крыльце, одинокий и маленький среди огромной ночи.
Керосиновая лампа горела на столе в глубине участка. Темнота, подкравшись, замерла вокруг этого островка. Там играл патефон, там танцевали. Борис с мамой, Иван Филиппович с Женей. Коля двигался возле пар, делая руками плавные балетные жесты.
Они не видели Сашку, он не видел их.
Он спустился по ступенькам крыльца. Над горизонтом тянулась восковая яркая полоса, точно щель в другой — темный — мир. Свет из кухонного окна лежал на траве. Сашка переступил этот свет и был теперь в полной темноте.
Геннадий бесшумно вышел из темноты и встал у костра. Во рту незажженная папироса. Поднял светящуюся головешку и осторожно дотронулся до нее концом папиросы. Глубоко затянувшись, выпустил дым, подмигнул всем, усмехнулся и пошел к реке.
Митя, смотрел, как долго белеет его рубаха. Вскочил с земли, задержался возле Егора. У него светился большой синяк под глазом, образовался в недавнем бою. Он настороженно и удивленно глядел на Митю.
— Ладно, Егор, — сказал ему Митя. — Там посмотрим.
Он шел вдоль реки. У противоположного берега, под плачущей листвой ветел, чернела медленно двигающаяся лодка. Один человек сидел на носу. Другой, в подвернутых до колен штанах, тяжело поднимал на палке марлевую рачешню, похожую на огромного белого паука. Вода лилась из нее.
Митя отвел сильно прянувшую в лицо ветку.
Геннадий, в длинных трусах, с тихим плеском медленно входил с берега в реку. Зойка стояла в воде лицом к нему. Ее грудь и плечи были над водой. Геннадий шел к ней, она отступала перед ним, отступала, заходя все глубже и глубже и поднимая свои белые руки.
Митя смотрел на них. Потом повернулся, быстро прошел несколько шагов и упал лицом в траву, полную росы.
Как Сашка оказался здесь за домом, на тропинке, ведущей к реке, под обрыв? Это все темнота, все эта ночь. Он не боялся, ведь там где-то мог быть Митя.
Шагнул вперед и оступился с тропинки. Босые ноги заскользили вниз по обнажившейся от дождей глине. Он попытался задержаться, устоять, но его неумолимо несло к обрыву. Черная вода ждала его.
Удар, всплеск. Вокруг ночь, сливающаяся с берегами поверхность реки.
Сашка отчаянно бил руками, захлебывался, уходил под воду с головой. Течение медленно влекло его вдоль берега. Сашка выныривал, снова сильно колотил руками, поднимая брызги, снова исчезал под водой.
Митя ты где Митя Митя я здесь
Блаженный Вася толкал Митю, тянул с земли, что-то хотел сказать и не мог. Митя наконец поднял голову, прислушался. Встал. И пошел по берегу.
Так я до сих пор и не знаю, утонул Сашка в ту ночь или был спасен, чтобы жить в этом мире.
| 
