НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Окно выдачи, оно же раздачи

Татьяна Хвостенко. Московский Монмартр. Жизнь вокруг городка художников на Верхней Масловке. — М.: АСТ, 2025.

Слово «Монмартр» в названии, пожалуй, оказалось лишним. Почему оно там возникло, понятно, — как говорят в сетях, «для привлечения внимания», но тем резче контраст. И не потому, что «там розовый воздух и повсюду маленькие бистро».

Изначально был двухтомник воспоминаний «Вечера на Масловке близ Динамо» Татьяны Васильевны Хвостенко, художницы и реставратора, изданный в 2003 году, за два года до смерти автора.

Сейчас — редакторские выжимки, конспект прежнего двухтомника. Интересны и сами воспоминания, и принципы редакторского отбора, и тот референс, который задается словом «Монмартр» в названии, и наш собственный, изменившийся читательский взгляд.

Монмартр (тот самый) — это о молодых, голодных, талантливых, готовых отдаться искусству и только ему. Хотя и те, монмартрские, запросто могли оказаться в плену у квартировладельцев и писать свои картины взаперти, за тарелку супа, покуда не вернут долг, но… да, розовый воздух, официантки, друзья, повсюду маленькие бистро и разговоры об искусстве. Так в воспоминаниях участников, поверим, что так и было.

Воспоминания же о «советских художниках», равно как и о писателях, всегда повествование об очень герметичном сообществе. Ограниченном и географиче­ски, и социально. Официанты и прочие граждане там если и появляются, то в весьма специфических ролях. Для воспоминаний характерен также мотив «страданий от властей». Однако любая музыка при слишком частом прослушивании становится фоновой, а время создает дистанцию и способствует объективности. Картина приобретает стереоскопичность.

«В 1925 году общее собрание художников Москвы приняло решение построить в Москве кооперативный дом».

А деньги на строительство кооперативного дома решено было взять у правительства. Нормальная же схема, да? И чтобы в доме были мастерские, комнаты отдыха молодежи, столовая.

«Сначала предполагалось построить несколько домов художников, выставочный зал и гараж. Но выделенных средств не хватало, и художникам пришлось доплачивать свои деньги».

Слово «пришлось» мне тут особенно нравится. На продукты для столовой, кстати, тоже в основном давало правительство, но пришлось добавлять и немного своих.

Если серьезно, то мы видим описание невероятного социального лифта для художников. Со своей временной дистанции понимаем, что иначе неоткуда было бы взяться не то что дому с мастерскими, но и месту жительства — Москва, а в некоторых случаях и профессии «художник». Многие не преодолели бы черту оседлости, а многие — элементарную черту бедности. Но вот же — дом, кормящее ремесло и государственные заказы. Государство как огромное, щедрое Окно выдачи.

Хорошо бы, чтобы государство на этом отошло в сторону и сказало: берите сколько хотите, делайте, что считаете нужным, мы не вмешиваемся. Увы, увы… не все сразу.

Автор довольно подробно описывает суету, всегда возникающую у любого Окна выдачи. Всегда есть те, кто хочет получить больше. Всегда есть те, кто отодвинет более скромных конкурентов. Вопрос о таланте нивелируется, а разговоры об искусстве делаются несколько неприличными:

«Мотовилов, как всякий дилетант, жаждал, естественно, возвышенного разговора об обожаемом искусстве. А Бруни, как гений, ненавидя всякую патетику, попросту указал Мотовилову на какие-то элементарные вещи: вот, мол, неправильно вылеплена у лошади нога и т.п. Мотовилов страшно оскорбился».

Да уж, это вам не посиделки в маленьких бистро. Заметим в скобках, что странно было бы представить себе обитателей Монмартра, для которых разговоры об искусстве являлись бы признаком дилетантства. Разговоры об искусстве в Москве все же были, но всегда между «своими». Следить по тексту, кто кому «свой» — отдельный детективный жанр при чтении воспоминаний.

По мере развития репрессивной машины Окно выдачи превращалось также и в Окно раздачи (понятно чего). Тут Татьяна Васильевна вполне откровенна. Доносы писали свои же, и названы они в книге поименно. Поддерживаем этот подход, слишком дорого заплатили те, на кого доносили. Что касается иных пороков пролетар­ских творцов — не уверена, что я хотела узнать такие подробности из жизни Георгия Нисского, Льва Бруни или Владимира Дудинцева, но вот узнала. Теперь уже не выкинешь слов из песни.

Об одном из персонажей книги информация, наоборот, заинтересовала. Хвостенко рассказывает о взаимоотношениях литераторов — Надежды Павлович и Александра Солженицына, характеризуя Павлович как абсолютно порядочную и честную женщину, которая долгое время находилась под большим впечатлением от личности опального писателя. Но затем что-то пошло не так. В качестве свидетельства приводятся письма Павлович:

«Были неплохие талантливые люди — он и жена. И даже скромные. А мы (и я) навалили на них бремя славы и гонений. Вот он стал хлопать по плечу академиков. Хотя сам (не по своей вине) недоучка, стал поучать тоном яснополянского мудреца, а по Москве пошла маленькая Софья Андреевна. Мир разделился на гонителей, как Лопышков, и бывших лагерников (это особый чин), а высокое призвание отделили от человечества. Это мы их сделали такими, а теперь начинаем расхлебывать. И все это осложнено смертельной опасностью его болезни — ее искренним страхом за него, и потому жаль их предельно. Он типичный русский самоучка со всем отсюда вытекающим дарованием, отсутствием настоящей общей культуры; фанатизм мышления, высокая целеустремленность и во всем максимализм. (Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет.) Дай ему власть, он бы наломал дров. Плоть от плоти нашей».

И вот еще интересная подробность: дети художников всегда (не увидела в книге других примеров) оказывались художниками, реставраторами или никем. Дети писателей — писателями или художниками. Как странно, да? Профессии-то опасные: не доносы, так голод, не голод, так зависимости. Но для художников гораздо страшнее другая участь. Вот как один из героев книги описывает родственников жены:

«Кажется, что ни Москвы, ни Третьяковки, ни Кремля нет. Есть полухолодный дом в Немчиновке и нелепая жизнь для добычи дров, еды, и надо трудиться, трудиться, трудиться с высунутым языком и открытыми глазами для того, чтобы немного пожрать. Так матери Наташи рисуется правдивая жизнь».

Из приведенной цитаты мы, во-первых, понимаем уровень жизни художников, во-вторых, вспоминаем (самое время) о Монмартре как о референсе. В той же книге воспоминаний Франсиса Карко «От Монмартра до Латинского квартала» — довольно теплые суждения об официантах, полицейских, владельцах бистро, и даже о сельских жителях: «Жители этого прелестного местечка были так же умны и дальновидны, как их сельский стражник: они не мешали парижанам дурить, сколько вздумается, чтобы иметь возможность обирать их вовсю, посмеяться на их счет и иметь о чем порассказать в долгие зимние вечера».

О-ля-ля, скажем мы грустно, о-ля-ля… Нет, не стоило так называть книгу.

Владислава Васильева