НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

«Обыкновенный интерес к чужой жизни, ее скуке и горю»

Оксана Васякина, Такого света в мире не было до появления N: Рассказы. — М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Оксана Васякина — из тех редких авторов, о которых уже сегодня говорят как о будущих классиках. После «Раны», «Степи» и «Розы» ее новая книга — первый сборник малой прозы — закономерно стала литературным событием. Интересно, что первоначально писательница хотела назвать этот сборник «Юность» или «Беспечность», и оба варианта точно передают его интонацию: пристальный, почти мучительный взгляд назад, в годы, когда все формируется — и все ломается.

Книга устроена как мозаика из одиннадцати рассказов и одного автобиографического эссе; композиционно они напоминают дневник чужих судеб. В каждом тексте появляется героиня — случайная попутчица, соседка, подруга, преподавательница. Лирическая героиня, очевидная проекция автора, присутствует почти везде, но как тень: она наблюдает за другими, а не действует сама. Женские истории, собранные в книге, складываются в карту поколения 2000-х и 2010-х годов — мира клубничного мохито, балеток, обновляемой страницы «ВКонтакте», беспечных ночевок и опасных поездок, мира, который кажется смешным и невинным лишь на расстоянии.

Юность у Васякиной — не время свободы. Это время тесноты, страха, неловкости, попыток понравиться каждому. «Она пишет, что постарела в восемнадцать, и выражает чаяние, что наступит момент, когда время замедлится и все встанет на свои места… Этого, конечно, не произошло». Эта фраза могла бы стать эпиграфом ко всему сборнику: юность в книге — болезненное превращение, которое не завершается в срок. Героиня говорит о себе так: «Я же чувствовала собственную ничтожность. Стоило кому-то обратить на меня внимание, я ощущала чрезвычайную благодарность и готовилась идти за этим человеком куда угодно. Делать за этого человека что угодно. Терпеть что угодно».

Эта беспомощная благодарность, смешение стыда и отчаянного желания быть увиденной — тот нерв, который тянется через все рассказы. Васякина не романтизирует прошлое: наоборот, она показывает его в углах и изгибах, не стесняясь нелепо­сти. Вот героиня, которая «не могла смириться с мыслью, что обожаемая преподавательница философии трет стол несвежей тряпкой», — юность не умеет принимать несовершенство других. Вот другая, которая в десятый раз обновляет страницу «того самого» человека, потому что «когда жалеешь себя за собственное одиночество, другим предлагаешь холостую дружбу».

Смешное в повествовании почти сразу становится тревожным, а тревожное — пугающе реальным. В рассказах Васякиной страх всегда рядом: «Страх — это когда чувствуешь ледяное возбуждение и не можешь сдвинуться с места». Именно так работают многие сцены юности — они парализуют. Девушки в этих историях постоянно оказываются на грани: то с мужчиной, который ставит под фото «пять звезд» и исчезает после седьмой встречи; то с подругой, которая на форуме ищет партнера «для Конца Света» и планирует выжить на Урале; то в компании, где «Вика говорит, что ей на *** не сдались эти отношения», и мы понимаем — это ее единственный акт свободы.

Но важнее всего то, как Васякина показывает психологическую цену этой беспечности. Юность как заточение: «Тове Дитлевсен сравнила детство с тесным гробом… я поразилась точности». Персонажи все время пытаются выбраться — из гроба, из роли «удобной девочки», из навязанного стыда. «Я завидовала тем, кто не стремился быть удобным, — пишет героиня. — Такие люди… вели себя так, словно мир — их любящая мать». Героини книги к такой свободе только пробиваются.

Юность у Васякиной показана как зона опасности — не метафорически, а буквально. Это время, когда беспечность становится входом в насилие и унижение, когда доверчивость может стоить слишком дорого. Именно поэтому сборник читается как предупреждение. Девушки здесь слишком легко переходят границы: «она запросто согласилась ехать на океан с незнакомым человеком, а теперь крепко спала в своей атласной сорочке. Что она думает о мире? Наверное, что любое место на земле обязано быть ей ласковым домом». Но мир не обязан. И когда он оказывается враждебным, юная героиня не понимает, как именно все повернуло в эту сторону.

Страх в книге имеет физиологическую плотность: «мир исчезает, исчезает воздух и свет, остается кто-то и твоя слабость… кажется, вот-вот легкие взорвутся». Этой паникой окрашены многие сцены — ночные дороги, лагерные корпуса, темные квартиры, встречи с мужчинами, которые могут сказать одно слово и разрушить хрупкое ощущение безопасности.

Но опасность исходит не только от мужчин или мира. Она исходит из самой юности — из ее тесноты, ее неумения распознать себя. Верка, которая днем «громко говорила “е****ся”, демонстративно стонала и приставляла к паху розовый фломастер», в те же дни «чтобы помыться в общем душе, пропускала завтрак» и «чтобы никто не заметил пятна пота, никогда не поднимала руки». Это и есть формула взросления: внешняя дерзость скрывает отчаянную, почти звериную уязвимость.

Отчужденная, неловкая героиня Васякиной — не слабость, а симптом взросления. Она — та, кто слишком рано понял, что «уместной дистанции… не существует», что любое соседское несчастье легко превращается в твое собственное, что «обыкновенный человеческий интерес к чужой жизни, ее скуке и горю» — это способ выживания, а не праздное любопытство.

Переход во взрослость в книге зафиксирован в итоговом эссе — спокойном, почти очищенном от юношеских дрожаний. Здесь Васякина впервые говорит о себе из настоящего времени, признавая, что боль была необходима для становления. Она размышляет «об океане, о его равнодушии», о суетливых поисках духовного пути, которые часто оказываются всего лишь попыткой «найти причину своей хронической усталости и бесприютности». И это признание — самое зрелое, что есть в книге.

Финал — «Похороны незнакомого человека оказались единственным событием, о котором мне захотелось написать», — звучит как точка, поставленная над юностью: больше нет необходимости придумывать себе драму, нет нужды оправдываться, нет попытки казаться. Осталась только реальность — без пафоса и без иллюзий.

Сборник уже сегодня читается как документ эпохи — женского взросления в России начала XXI века. Он точен в бытовых деталях, наблюдателен в психологиче­ских нюансах и предельно правдив в том, что обычно скрывают. И именно в этом — его способность стать будущей классикой: литературой, которая не уводит от боли, а возвращает к ней человеческий смысл.

Ярослав Соколов