НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

«И не забыть, не вспомнить…»

Галина Климова. Сирота на морозе: Роман. Повесть. Рассказы. — М.: Б.С.Г.-Пресс, 2025.

Хорошая грустная женская книга. Женская, потому что главная тема — любовь. Несбывшаяся и опоздавшая, как в романе «Сирота на морозе», или отсутствующая и внезапно мелькнувшая в самом конце жизни, как в повести «Майка, Марфа, Жорж». Женский взгляд Галины Климовой особо пристальный, вдумчивый, сострадательный. Автору удается придать повествованию глубину и подчеркнуть суть судьбы героя или героини одним точным штрихом: «Капля, не больше горошины, закипела во внутреннем уголке левого глаза. В этой горячей капле, которой не хватало сил пролиться, скопилась, казалось, вся соль большой жизни Марфы Петровны» («Майка, Марфа, Жорж»).

И над всей книгой витают вопросы: почему карта счастливой любви в игре судьбы, порой коварной, а порой трагической, выпадает так редко и что любовь вообще такое — богатство, которое «годами наживать надо», или всего лишь прекрасное мгновение — яркая вспышка чувственного калейдоскопа? И есть ли на свете точная формула личного счастья?

Казалось бы, следуя обычной логике, автор видит причину несчастливых судеб в истории: люди стали «сиротами на морозе» из-за трагических событий и неожиданных поворотов времени. «Сирота на морозе» — образ жертвы эпохи, символ тотального социального явления — сиротства психологического.

Главная героиня романа Геля, Ангелина, родилась в 1941 году. Ее мать, Гизела Кольбе, молодая немецкая коммунистка, работавшая в Москве, была отправлена в лагерь только из-за своей национальности. Обретенной в конце жизни дочери она рассказывает: «Ты родилась в январе 41-го <…> А тут война. Катастрофа! Вся жизнь рухнула. Ликвидировали Республику Немцев Поволжья — полумиллионное население! Аресты, лагеря, расстрелы каждый день. Тех, кто уцелел, эшелонами гнали в Сибирь, в Казахстан, в продувную степь, в лютую зиму и голод, в землянки и овечьи кошары…». «Милость, милосердие — не из социалистического лексикона, — такой вывод делает Софья Сергеевна, талантливый экскурсовод, жена репрессированного геолога, сгинувшего в сталинских лагерях «без права переписки». Ее сын, Евгений Коробейников, становится мужем Ангелины, он правоверный пропагандист советской идеологии, защитивший две диссертации, получивший звание профессора. Перестроечный поворот истории уничтожает его институт Общественных наук, а его самого выбрасывает на улицу, как ненужную обертку устаревшей идеи, подводя идеолога коммунизма к итогу: «Страны нет. Работы нет. Все бессмысленно». Стоит отметить, что Коробейников — одновременно и характер, и художественный тип. Он типичен как жертва перестройки и весьма интересен как пример пока мало исследованного психологического феномена: превращение детей репрессированных родителей в верных слуг той системы, которая сделала их «сиротами на морозе». В чем была причина такого семейного и личного антисценария? В страхе, въевшемся в глубину подсознания? В стремлении своим усердием доказать невиновность отца (родителей) и преданность власти? Или это был вид политической индульгенции? К сожалению, история оказалась к Коробейникову снова безжалостной: «Счаст­ливый, он совпал со временем! Но и пережил свое время. Пережил настолько, чтобы понять: старая система себя исчерпала…». По мнению писательницы, один из важных элементов формулы счастья — необходимость совпасть со временем. На мой взгляд, не все так определенно, как раз несовпадение со временем (к примеру, опережение) может в дальнейшем привести к очень хорошему результату…

И, наверное, было бы упрощением видеть корни психологического сиротства и причину несбывшегося исключительно в изломах эпохи. Чудиновы, удочерившие маленькую девочку с немецким именем, — люди того же тяжелого времени, и Танча, ставшая любящей приемной матерью Ангелине, тоже жертва: помогая строить оборонительные рвы вокруг Москвы, она «сильно застудилась по-женски. Долго болела, долго лечилась. Все без толку. Диагноз: бесплодие». Но простая семья Чудиновых полна любви, и даже вынужденное признание, что Ангелина — их приемный ребенок, семейного единства не разрушает. Бабушка, «баб-Уля», одарила внучку теплом православной веры: в минуты душевной смуты Гелю всегда спасали иконы, спасала церковь. Да и вся семья Чудиновых — островок семейного тепла, «солнечный поток детства» — оттого и дочку Соню Ангелина отправляет жить в Купавну.

Невольно сравнивая простой душевный мир Чудиновых с отношениями в семье холодной карьерной дамы-искусствоведа Марфы Петровны («Майка, Марфа, Жорж»), видишь, что далеко не все зависит от эпохи. Ведь постоянные измены Марфы своему тихому супругу — результат личных ее качеств: амбициозности, самовлюбленности и пр. Поэтому ее дочь Майка — «сирота при живых родителях». Да и жертва времени Коробейников имел изначально некий дефект — неспособность к живым эмоциям: бессмысленным казалось ему все, выходящее за пределы его деятельности и карьеры. Возможно, любовь Софьи Сергеевны к сыну была столь велика, что любое другое чувство на этом фоне казалось не-любовью и потому не вызывало ответного отклика. Диктатура материнской любви и ее противоположность — тирания равнодушием — одна из выпуклых тем книги. Одни матери отправляют своих дочерей к бабушкам, другие — лишают своих сыновей права выбора: жену Коробейникову выбрала Софья Сергеевна, так же поступила мать еще одного героя — Серафима.

Линия Серафима, больного эпилепсией («святой болезнью»), очень интересна. Здесь важно все: согласование имен (Ангелина — Серафим), совпадение потерь (у Гели умирает муж, у него погибает мама), вспышка взаимного чувства, осветившая кризисный период, помогшая и ей, и ему пробежать по шаткому мостику в жизнь. Поэтому печальный конец романа не выглядит пессимистичным: Серафим выздоравливает, пусть и платит за свое здоровье выбором обычной судьбы — женитьбой на девчонке-соседке Наде. У Нади «золотое сердце» — вот, оказывается, что главное в формуле счастья. А Геля, Ангелина, для которой Серафим стал «нечаянной радостью, полыхнувшей разноцветьем», — находит утешение в собственной душе и в чем-то невысказанном, тенью облака мелькнувшем в стихах (стихи автора книги), прозвучавших в метро:

И день, и ночь как вечное движенье.

Почтовые навстречу поезда.

И не забыть, не вспомнить никогда,

откуда к нам приходит утешенье.

В повести «Майка, Марфа, Жорж», имеющей подзаголовок «Маленькая повесть о любви», Марфа Петрована, которая «десятый десяток разменяла», — приняла священника за Николая Чудотворца и вскоре тихо угасла: «Сам воздух настоящей жизни был поцелован Марфой, а с ним заодно и все — Майка тоже, — кто этим воздухом дышит». На Майку, родительская семья которой по вине матери все годы балансировала на грани развода, сошло дыхание прощения…

Рассказы пронизывает та же тема — тема любви, женской и материнской, гармонично дополняя роман и повесть. Если читатель, закрывая книгу, поверит, что, несмотря на все изломы и провалы времени, можно отыскать в бытовой рутине семейных отношений золотую крупицу любви и спасти ее, как раненого птенца голубя («Ненаглядная Франция») — значит, книга Климовой помогла сделать наш мир чуть лучше, чуть добрее.

Мария Бушуева