НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Прощание с Галатеей

Юрий Буйда. Лев и Корица: роман [18+]. — М.: Редакция Елены Шубиной (АСТ), 2025.

Мир меняется, причем стремительно. Так что даже прогнозировать, к чему в итоге все придет, довольно трудно. Однако некоторые трансформации можно зафиксировать уже сейчас: прежде всего это генезис новых научной/эпистемологической (в понимании Фуко) и гендерной парадигм, ставших уже реальностью, но — вследствие скорости самих этих изменений — еще не отрефлексированных и потому буквально требующих рефлексии. В частности, в литературе. Иначе, пожалуй, сложно, если вообще возможно, объяснить едва ли не коллективный писательский поворот к фаустовскому мифу, воплощающему (на символиче­ском и метафорическом уровнях) в себе эти самые парадигмы прошлого (и фиксирующие соответствующие трансформации в последующих деконструкциях, допустим, в «Скорби Сатаны» Корелли и «Мастере и Маргарите» Булгакова). Вплоть до синхроничного (по Юнгу) обращения к текстам, хоть и не имеющим прямого отношения к самому мифу, но могущим быть при определенной оптике к нему отнесенных, например, в виде источников, повлиявших на его создание, — как в случае с «Ромео и Джульеттой», идентичные реминисценции к которой наличествуют — в их версиях «Фауста» — у таких разных писателей, как Виктор Пелевин и Юрий Буйда.

Но если Виктор Олегович в «A Sinistra» концентрируется на духовном измерении, то Юрий Васильевич в своем новом романе «Лев и Корица» сосредоточивается на более широком тематическом спектре — от проблемы творчества до гендерной проблематики, впрочем, если обобщить, то — сводимом к проблеме кризиса/краха патриархальной модели социального устройства. Но в лучших традициях настоящей литературы подводя к оному как бы невзначай, исподволь, на уровне подтекста, на уровне же самого текста создавая совершенно потрясающую историю любви, которая начинается как крепкий триллер: «Мартовским туманным вечером Лев Полусветов с женщиной на руках шел к воротам Царицынского парка, выходящим к метро “Орехово”». Сразу же, c одной стороны, отсылая к булгаковскому предшественнику («Он не заслужил света. Он заслужил покой»), с другой — утверждая промежуточный, междумирный статус протагониста. Но что с женщиной? Ее он нашел в бессознательном состоянии, принес к себе домой и, вымыв (тут стоит отметить, что женщина не обладает телесной красотой в общепринятом значении; на ее вопрос, что он в ней нашел, Полусветов отвечает: «Влажную красоту несовершенного белоснежного тела»), уложил спать. По ходу отмечая, что можно было бы в женщине улучшить, причем не хирургическим путем, но как бы силой мысли: такую способность, как выяснится чуть позже, Полусветов получил, продав душу Дьяволу (точнее, одному из его эмиссаров, назвавшемуся Фосфором). Наутро оказалось, что женщина ничего не помнит, даже своего имени. «Корица» приходит ей в голову, когда Лев начинает перебирать женские имена, надеясь на отклик в ее памяти. На этом и останавливаются, точнее, на Коре: это имя, тут же поясняет крайне начитанный протагонист, является земным именем «Персефоны, богини плодородия и царицы подземного царства». И они принимают решение быть вместе, покамест память к ней не вернется.

Однако, не дожидаясь этого, Полусветов делает Коре предложение, которое та принимает, и рассказывает ей о своей встрече с Фосфором и о том, что с ней происходит: что ее тело меняется: «Пигмалион хренов! Ты сделал мне предложение, но не удосужился признаться, что я…» — восклицает Кора. Нет, она совершенно не против этих перемен, ее возмущает (впрочем, несильно) то, что он стал их производить, не посоветовавшись, не обсудив их с ней. Но это не так важно. Важно то, что ее тело становится идеальным: «Тело не для подиума — для алькова…» — говорит Полусветову одна француженка, наблюдая, как Кора примеряет нижнее белье в одном из парижских бутиков. И добавляет: «…этакое волшебное сочетание мадонны и бляди, словно ее по мужскому заказу творили…». Последнее дополнение, думается, имеет первостепенное значение: «по мужскому заказу». Ее красота — это взгляд мужчины, и сама Кора — произведение мужчины-творца: Галатея. По сути, главная составляющая этого произведения — соблазн: соблазн эротического переживания. Оптика, пусть плохо, но еще мыслимая в современной реальности (по крайней мере, в российской, функционирующей во многом по лекалам позднего модерна), но совершенно невообразимая уже в недалеком будущем. И Буйда, как бы уже находясь в этом будущем, из него ностальгирует по тому, что осталось в прошлом: по идеальной женщине, однако не как таковой (это дело будущего), но идеальной — с точки зрения мужчины. Именно поэтому внутрь фаустовского мифа он вводит миф о Пигмалионе и Галатее, деконструируя уже как булгаковскую версию, так и версию Гессе (в «Степном волке»), ибо в реальности уже нет ни Маргариты, ни Гермины (и быть не может). Именно поэтому эта линия (а в романе, кроме нее, еще много чего есть: и создание гомункула, и метафизическое путешествие в обитель мистической Стеклянной церкви, и даже апокалипсис) завершается далеко не хеппи-эндом: Кора переходит как бы в междумирие, то есть становится реальной только для самого Полусветова (вот и еще одна коннотация его фамилии и, кстати, уже и ее). Его галлюцинацией, видением (но телесно ощущаемым). То есть тем, чего в реальном мире уже нет. И потому его дискурс — это взгляд в прошлое: тоска по идеальной женщине (и одновременно прощание с нею).

Но чем примечателен сам «новый Фауст»? Полусветов — представитель довольно редкого типа людей недовольных. Фосфор поясняет, почему выбор пал на Полусветова: «среди людей всегда были и будут те, кто считает: если в жизни нет того, что больше и выше человека, того, что каждый день заставляет человека превосходить себя, подниматься в рай или сходить в ад, — то такая жизнь ничего не стоит. Эти люди как раз и попадают обычно в темный и грязный угол бытия… Где мы их ждем». И еще важный момент, маркирующий избранность/исключительность героя: в детстве он пытался спасти собаку, сбитую машиной, делая ей искусственное дыхание. Это отсылает ко сну Раскольникова — если брать литературу и одновременно — к итерации этого эпизода в случае с Ницше (что и стало триггером его безумия) — если брать саму жизнь. То есть с точки зрения метафизики Полусветов — иной, отличный от человека обыкновенного (это сильно сближает его с Гарри Галлером, с которым, кстати, они совпадают и по возрасту: мужчины за пятьдесят): человек, стоящий на краю бездны и глядящий в нее; человек духовного фронтира. Не зря Фосфор говорит, что Полусветов находится в экзистенциальном кризисе, мучимый вопросом о смысле жизни «до потери сознания».

Буйда дает ответ на этот «прóклятый вопрос»: в любви, но любви идеальной, ибо Кора — идеальная женщина (по существу, тут читается намек на Платона, поскольку Кора — еще до своего преображения — уже единственная для Полусветова). Но с важным уточнением: с мужского ракурса, что переводит эту любовь в плоскость невозможного: ибо время самой возможности такого взгляда как определяющего эту идеальность — уже в прошлом. В таком смысле обращение к фаустовскому мифу — через который и реализуется невозможность — это прежде всего прощание с самим мифом. В романе «Лев и Корица» оно обрело идеальную форму. По крайней мере в плане любовной линии, отрицающей любое продолжение.

Алексей Мошков