СЮЖЕТ СУДЬБЫ

Об авторе | Иван Просветов — журналист, писатель-историк, автор книг-расследований о писателях В. Яне, Р. Киме, разведчиках Д. Быстролетове, Б. Базарове и ряда биографических очерков. В «Знамени» публикуется впервые.

Иван Просветов

«Посмертный сборник» Николая Гумилёва: история издания

В обширном гумилёвоведении до сих пор не поднимался вопрос об обстоятельствах выпуска «Посмертного сборника» в 1922 и 1923 годах. Собственно, сам составитель не видел в тех изданиях ничего исключительного. «Весной 1922 го­да литературная жизнь Петербурга еще текла так, как она сложилась за пять лет революции, — уверял Георгий Иванов, будучи в эмиграции. — Действовали Дома — литераторов и искусств, действовали издательства, настолько еще независимые, что не боялись, например, издавать сейчас же после казни Гумилёва его книги, и, например, я, эти книги редактируя, не считал особой смелостью со своей стороны во вступительных статьях давать соответствующую оценку не только стихов, но и личности расстрелянного “белогвардейца”»¹.

Однако читатели-современники думали иначе. «О смерти Гумилёва все узнали из газетного листа, расклеенного на улицах города, — вспоминал Всеволод Рождественский. — Странным было то, что его литературное имя не претерпело никаких запретов. Свободно продавались его книги, а некоторое время спустя под редакцией Г. Иванова вышел в издательстве „Мысль» сборник „Посмертные стихи»»².

Дело Петроградской боевой организации было громким и жестоким. 24 июля 1921 года «Правда» и «Известия ВЦИК» сообщили о раскрытии ГубЧК «в начале июня с.г.» крупного заговора, готовившего вооруженное восстание против советской власти. Глава заговорщиков профессор-географ Таганцев на допросах признался, что только в Петрограде в организацию входили свыше 200 членов разного социального происхождения и политических воззрений. 31 августа обе же газеты опубликовали подробности о ПБО, ее связях с белой эмиграцией во главе с Врангелем и иностранными разведками, террористических и вредительских замыслах и монархических целях. Пространный отчет от имени Президиума ВЧК заканчивался словами: «Все активные участники заговора понесли заслуженное наказание». На следующий день в «Петроградской правде» появился список расстрелянных (61 человек — мужчины и женщины) с обозначением вины. Под номером 30 там значился «Гумилёв, Николай Степанович, 33 л., б. дворянин, филолог, поэт, член коллегии “Изд-во Всемирной литературы”, беспартийный, б. офицер. Участник П.Б.О., активно содействовал составлению прокламаций к.-револ. содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности». В опубликованном там же докладе председателя Петроградской ЧК Петросовету отмечалось, что «поэт Гумилёв… вербовал в организацию кадровых офицеров».

Георгий Иванов знал о настроениях Гумилёва и о том, что в дни Кроншта­дт­ского мятежа тот на самом деле составлял прокламации. Зимой 1921 года некий офицер с чьей-то рекомендацией предложил ему принять участие в заговоре, и синдик Цеха поэтов — африканский странник, гусар и Георгиевский кавалер — согласился: «Всю жизнь он только и занимался тем, что изобретал опасности… Он уговаривал и меня вступить в свою “команду”… Я не вступил, но о некоторых ее участниках догадывался»³.

Всего по делу ПБО были арестованы 833 человека, 43 из них числились в категории «Общественные деятели (литераторы) и профессура» (реальность, масштабность, опасность заговора — это отдельная тема)⁴. В день оглашения списка расстрелянных «Красная газета» опубликовала поручение Петроград­ского губернского совета рабочих и красноармейских депутатов Петроградской чрезвычайной следственной комиссии «усилить надзор за контрреволюционными элементами, ввиду усиления их деятельности, и подавить в корне их черные замыслы»⁵. Смертный приговор был вынесен, но уже без огласки, еще 26 участ­никам заговора, к различным срокам заключения приговорили 93 человека.

Гумилёв находился под следствием, когда издательство «Петрополис» выпустило его новый сборник «Огненный столп». Цех поэтов ждал из типографии свой второй альманах — с двумя стихотворениями и поэмой из этого сборника. В день известия о смерти книга еще не ушла в печать, и друзья (возможно, Георгий Иванов) успели без ведома цензуры отдать в набор «Последние стихи Н. Гумилёва» (страницу с заголовком очертили траурной рамкой): «На далекой звезде Венере» и «Я сам над собой насмеялся». В той же типографии готовился к выходу альманах «Дом искусств». Он должен был открываться траурными листами с датами смерти Блока и Гумилёва, однако второй из них, по свидетельству художника Всеволода Воинова, «цензура не разрешила»⁶.

Рецензируя «Альманах Цеха поэтов», глава Всероссийского союза поэтов Валерий Брюсов, всегда ценивший Гумилёва, поостерегся упоминать его имя. Процитировав Иванова, Лозинского, Мандельштама и Оцупа, мэтр символизма, в мае 1920 года вступивший в РКП(б), отметил: «У поэтов петроградского Цеха — успокоение, самодовольство, уверенность, что… надо только следовать классическим образцам, мало видоизменяя их… Ни в политике, ни в искусстве консерватизм никогда еще не приводил ни к чему хорошему»⁷.

Иванов же подготовил для первого, ноябрьского номера журнала «Летопись Дома литераторов» эссе «О поэзии Н. Гумилёва»: «Если мы проследим пройденный Гумилёвым творческий путь, мы не найдем на всем его протяжении почти никаких отклонений от раз поставленной цели. Стремление к ней, сначала инстинктивное, с годами делается все более сознательным и волевым. Цель эта — поднять поэзию до уровня религиозного культа, вернуть ей, братающейся в наши дни с беллетристикой и маленьким фельетоном, ту силу, которою Орфей очаровывал даже зверей и камни»⁸.

В том же выпуске «Летописи» было размещено короткое объявление: «Изд-во “Мысль” выпускает в ближайшем времени сборники стихов Вл. Ходасевича (“Путем зерна”), Георгия Иванова (“Лампада”), Мих. Лозинского (“Горный ключ”), Ирины Одоевцевой (“Двор чудес”), Н. Гумилёва (“Фарфоровый павильон” и “Мик”)». Спустя полтора месяца «Мысль» анонсировала выход «новых книг покойного поэта»: «Посмертные стихи», «Письма о поэзии» и «Тень от пальмы»⁹.

«Мысль» появилась в Петрограде в 1917 году и специализировалась на ко­оперативной литературе. Ее основатель Лев Вольфсон был эсером, участвовал в издании газеты «Земля и воля», в мае 1918 года представлял Северо-Западную область на VIII Совете партии социалистов-революционеров в Москве (в числе четырех делегатов с правом решающего голоса)¹⁰. Совет принял резолюцию о борьбе с большевистской властью. Но Вольфсон, вернувшись в Петроград, от политики отстранился. Отвечая в июне 1919 года на опросную анкету директора Российской книжной палаты Сергея Венгерова, он отметил, что заведует редакциями «Мысли» и издательства Петроградского Центрального рабочего кооператива¹¹. За тот год, судя по каталогу РГБ, «Мысль» выпустила более 35 книг и брошюр по истории, теории и практике кооперации. В следующем году — лишь считаные единицы. А в феврале 1921 года Лев Вольфсон подал в Петроград­ское отделение Госиздата ходатайство «о разрешении издания непериодиче­ских литературных и научно-художественных сборников». Одобрение затянулось до августа. К концу 1921 года «Мысль», назвавшая себя Центральным кооперативным издательством (с регистрацией правления в Киеве), уже имела книжный магазин на Невском проспекте и отделения в Москве и Одессе¹².

По словам Николая Чуковского, Вольфсон «был разительным воплощением той новой буржуазии, которая на короткий срок возникла в России после гражданской войны, — наглой, жадной, отважной». Это воспоминание относится к 1925 году, и сарказм Чуковского в адрес Вольфсона («слоноподобный мужчина, грозно хохотливый, грубый, властный и необычайно жизнедеятельный») был обусловлен обманом с выплатой гонорара за перевод английского романа. Тем не менее саму «Мысль» он характеризовал как «процветающее частное предприятие»¹³.

О том, когда и как Лев Вольфсон познакомился с синдиком Цеха поэтов, нет сведений. В биографической хронике Гумилёва, составленной Павлом Лукницким в 1925–1928 годах, есть две записи: апрель 1921 года — «Заключил ряд договоров на издание своих произведений с издательством “Петрополис” (Блох), “Мысль” (Вольфсон) и “Библиофия” (орг. Ревель)»; июль 1921 года — «Заключил с издательством “Мысль” (Вольфсоном) и «Петрополис» (Блохом) договоры на издание своих произведений»¹⁴. Всеволод Иванов в своих мемуарах упоминает только об одном, ссылаясь на объявление Гумилёва на занятиях в студии при Доме искусств: «На днях я договорился с издательством “Мысль”, с директором Вольфсоном, о выпуске трех небольших стихотворных сборников. <…> Я предложил ему свою африканскую поэму “Мик”, у Георгия Иванова подготовлена его “Лампада”, и остается еще одна вакансия…»¹⁵.

Когда «Мысль» 13 августа получила дозволение на выпуск художественных сборников, литературно-издательский мир Петрограда уже знал об аресте поэта. Однако спустя два дня «Издательство З.И. Гржебина» подало в Петрогиз «отношение о разрешении на печатание стихов» ряда авторов, в том числе и Гумилёва. Заявка была рассмотрена на редакционной коллегии Петрогиза 15 октября 1921 года — и одобрена без замечаний, полным списком: Ахматова, Сологуб, Андрей Белый, Ходасевич, Мандельштам, Гумилёв, Блок, Кузмин, Цветаева, Георгий Иванов¹⁶. От издательства «Мысль» к тому же заседанию поступили только две заявки на научно-популярные книги.

Решение принимали так называемые старые большевики: заведующий Петрогизом Илья Ионов (бывший заведующий издательством Петросовета), член агитпропколлегии Губкома РКП(б) и редколлегии «Петроградской правды» Вадим Быстрянский, завотделом народного образования Петроградского исполкома Злата Лилина (сестра Ионова, супруга председателя Петросовета Зиновьева) и заведующая Отделом управления Петрогубисполкома Сарра Равич. На первый взгляд, они поверхностно отнеслись к запросу «Издательства З.И. Гржебина», потому что повестка заседания была перегружена — за четыре часа предстояло рассмотреть 105 пунктов¹⁷. Действительная причина — нетипичное для убежденных революционеров покровительственное отношение к изящной словесности.

Заведующий Петрогизом считал себя поэтом (в 1921 году он выпустил сборник стихотворений «Колос»), дружил с Есениным, поддерживал Кузмина¹⁸ и восхищался Блоком, называя его «зеркально чистым родником поэзии», приносившим Ионову «огромную долю облегчения» во время заключения в каторжной тюрьме¹⁹. Вместе с Быстрянским Ионов редактировал журнал «Книга и революция». В первом же номере они заявили о необходимости не разрушать «духовный мир прошлого человека», а подложить под него «новый социалистический фундамент». Быстрянский опубликовал довольно смелую статью «Революция и литература»: провозглашая будущий расцвет внеклассовой, идейной культуры, он с сожалением констатировал, что в области художественной литературы пролетариат, занятый политической борьбой, «не мог добиться сколько-нибудь значительных достижений», и в ближайшее время (период войн с мировой буржуазией) «не приходится рассчитывать на подъем художественного творчества… революционного класса»²⁰. Вывод оставался за скобками, но считывался без особых усилий: нужно сотрудничать с интеллигенцией — «отпрыском капитали­стического класса», даже если она в своем сознании пока что чужда пролетариату. Есть примечательный случай с издателем Долматом Лутохиным, чей “Вестник литературы” был закрыт по распоряжению из Москвы. Быстрянский сообщил ему, что «может разрешить издание непериодического сборника»²¹. Лутохин успел провести через цензуру и выпустить два альманаха «Утренники», прежде чем в августе 1922 года был арестован и приговорен к высылке за границу.

Одобрение заявки «Издательства З.И. Гржебина» совпало с чисткой Петро­градской ЧК, спровоцированной делом Таганцева. В ходе следствия к Ленину несколько раз поступали ходатайства о пересмотре обвинений нескольким арестованным, и в конце концов он затребовал материалы по одному из приговоренных к расстрелу — инженеру-консультанту ВСНХ и Госплана. На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 10 октября 1921 года было решено отменить приговор, а ВЧК предложено «в недельный срок выработать такой порядок, который бы давал возможность Политбюро предварительно ознакомиться с назначаемым ею применением высшей меры наказания». 14 октября заместитель председателя ВЧК Уншлихт доложил Политбюро о «неудовлетворительности данного состава Петрогубчека» (хотя следствием по делу Таганцева руководил особоуполномоченный из Москвы). Политбюро постановило заменить ее руководителя. Зиновьев на том заседании не присутствовал, в Петроград ему выслали выписку из протокола. Отдельно Ленин известил секретаря Петроградского губкома партии: «Петрогубчека негодна, не на высоте задачи, не умна. Надо найти лучших». Смена всей Коллегии Петроградской ЧК обсуждалась на заседании 20 октября: «выдвинуть кандидатов… не обязательно из состава нынешних работников Чека»²².

Зиновьев, выступая 21 октября перед партактивом с докладом к перевыборам в Петросовет, даже не упомянул о раскрытом заговоре, когда затронул тему борьбы с врагами советской власти²³. Выскажем предположение, что негласное признание перегибов в деле Таганцева и прекращение его публичного обсуждения также повлияло на возможность печатать книги Гумилёва²⁴.

Вероятно, об отсутствии запрета Лев Вольфсон узнал от коллеги по издательскому цеху (возможно, родственника) Ильи Вольфсона, заведовавшего петроградским отделением «Издательства З.И. Гржебина». «Мик» и «Фарфоровый павильон» поступили в продажу в конце февраля — одновременно со сборником «Костер». Предприимчивость Льва Вольфсона проявилась в том, что он сделал ставку на громкое имя, мимо которого не могла пройти читающая публика, начав с переиздания безопасных по содержанию произведений — африканской поэмы и китайских стихов. Ведь визировать их выпуск предстояло, помимо Петрогиза, в отделении военной цензуры Петроградской ЧК.

Положение «О военной цензуре» было утверждено Реввоенсоветом РСФСР в декабре 1918 года. Оно обязывало издателей газет, журналов и прочих произведений печати направлять их на «предварительный осмотр» при наличии сведений военного характера. Негласно на военную цензуру были возложены и функции идеологического контроля. Секретные инструкции предписывали цензорам «следить за всеми важнейшими проявлениями политической и экономической жизни страны, отражающейся в печати»²⁵. В сентябре 1920 года начальник Управления военной цензуры, ссылаясь на обновленное положение, предписал «редакциям газет, издательствам книг, чертежей, планов, журналов, брошюр, рисунков и пр. представлять… на предварительную военную цензуру весь предполагаемый к опубликованию печатный материал»²⁶.

9 августа 1921 года полномочия и аппарат военной цензуры перешли от Штаба РККА к Информационному отделу ВЧК. Перечень сведений, не подлежащих публикации, распространился на сферы экономики и внутренней политической жизни. Литературного творчества он не коснулся, но практика визирования прозы и поэзии в военной цензуре сохранилась.

Цензура, помимо постановлений и инструкций, — это еще и человеческий фактор. Штаты военной цензуры состояли в основном из людей гражданских и к тому же беспартийных. Николай Чуковский (он был участником поэтического кружка «Звучащая раковина», основанного Гумилёвым) отмечал: «Военная цензура… была столь нестрогой, что для высказывания в стихах любых взглядов поэтам не нужно было бы прибегать даже к эзопову языку»²⁷. По свидетельству Лутохина, петроградские военные цензоры давали разрешения без затруднений, поскольку получали материалы в сверстанном виде — исправленные после замечаний цензоров Петрогиза (удалялось то, что выглядело критикой советской власти).

В Петрогосиздате контроль над художественной литературой считали своей прямой обязанностью. Но и здесь весомую роль играл человеческий фактор — в первую очередь в лице заведующего Ильи Ионова, который наравне с распоряжениями из Москвы руководствовался персональными представлениями о должном и возможном. Петроградское отделение вообще функционировало наособицу. Собственный Политотдел под началом Быстрянского там был сформирован лишь в январе 1922 года, общая с центральным аппаратом структура управления — в сентябре 1922 года²⁸. Ионов как доверенное лицо Зиновьева мог позволить себе строить «государство в государстве». Он не боялся пикироваться со столичным Госиздатом, указывая на изначальный «неумелый подход к делу», из-за которого периферия оторвалась от центра, и заявлял: «если что-нибудь и останется в будущем из области книгоиздательской деятельности, так это то, что было напечатано петроградским отделением» благодаря «выдающейся энергии нескольких товарищей, крепко любивших книгу»²⁹.

Ионов был не чужд некоторого либеральничания. В декабре 1921 года он разрешил Дому литераторов издать сборник статей «О смене вех», половину авторов которого ГПУ менее чем через год выслало за границу. С дозволения Петрогиза печатались журналы «Вестник литературы» и «Летопись Дома литераторов» — и в 1922 году Оргбюро ЦК РКП(б) указало Ионову и Быстрянскому на «недопустимость разрешения выхода органов антисменовеховцев»³⁰.

Политотдел центрального Госиздата держался курса «беспощадного отношения ко всевозможным политическим и идеологическим промахам… в представляемом материале»³¹. Его заведующий Николай Мещеряков считал петро­градскую «Всемирную литературу», созданную Максимом Горьким, учреждением «для литераторов, в большинстве своем по крайней мере чуждых, если не прямо враждебных Советской России»³². Ионов с трудом терпел самостоятельность этого издательства и стремился подчинить себе (Горький даже называл его врагом «Всемирной литературы»), но конфликтовал с редакцией не по идейным, а по производственным вопросам — печать книг за границей, выделение бумаги, финансирование текущей деятельности³³.

В мае 1921 года редколлегия Петрогиза одобрила печатание нового сборника стихотворений одного из ведущих редакторов «Всемирной литературы» Николая Гумилёва — «Огненный столп»³⁴, в котором ко многим строфам можно было приклеить ярлык «идеологический промах». «Петрополис» без проблем получил и визу РВЦ на данный сборник.

Декрет Совнаркома РСФСР «О частных издательствах» от 12 декабря 1921 года подтвердил, что «каждая отдельная рукопись до сдачи ее в набор должна быть разрешена к печати» Госиздатом и его отделениями на местах. Однако цензурное двоевластие сохранялось. В дневнике Корнея Чуковского описан такой случай. В марте 1922 года «Издательство З.И. Гржебина» согласовало сборник Евгения Замятина «Островитяне», однако в типографию явился некий «наряд» и заставил рассыпать набор книги, сославшись на запрет одного из рассказов. «Зам[ятин] — в военную цензуру: там рассыпаются в комплиментах: чудесный рассказ, помилуйте, это не мы». Поскольку ранее рассказ проходил цензуру и публиковался в альманахе «Записки мечтателей», Замятин добился от Быстрянского, сославшегося на самоуправство «тов. Гришанина», разрешения на печать³⁵.

Петрогосиздат и военная цензура не стали препятствовать переизданиям книг Гумилёва. В феврале 1922 года Петрогиз разрешил «Звучащей раковине» открыть издательство «Огненный столп»³⁶. Однако идея «Посмертного сборника» Быстрянскому не понравилась. 24 января 1922 года Анна Ахматова сообщила Петроградскому отделению Всероссийского союза поэтов о запрещении Политотделом сборника стихов Гумилёва, выходящего в издательстве «Мысль»³⁷. Вскоре она добилась приема у Ионова. Что пообещал Ахматовой заведующий Петрогизом — неизвестно, но после той встречи участники «Звучащей раковины» предложили ей возглавить свой кружок³⁸. Загадочным образом и явно не по инициативе поэтессы в гранках «Посмертного сборника», в конце концов допущенного к печати, появилось стихотворение «Из логова змиева», которое Гумилёв сочинил в адрес Ахматовой и опубликовал в 1911 году³⁹.

Обстоятельства складывались в пользу продолжения издания книг Гумилёва. До ЦК РКП(б) через наркома просвещения Луначарского дошел протест Всероссийского союза писателей против «капризов и произвола» Политотдела Гос­издата. Писатели не оспаривали необходимость цензуры, но просили «точно очертить сферу ее деятельности и методы ее проявления»: «Цензура оценивает даже такие невесомые величины, как настроения, вычитываемые между строк, и запрещает рассказы и стихотворения, настроение которых цензору не нравится… Так политическая цензура присвоила себе функции литературной критики»⁴⁰. 13 февраля 1922 года Политбюро ЦК РКП(б) постановило указать Политотделу «на явные ошибки, допущенные в его деятельности в смысле излишней строгости» и «необходимость воздерживаться от вмешательства цензуры в вопросы, непосредственно не направленные против основ политики советской власти (вопросы культуры, театра, поэзии и проч.)»⁴¹.

21–23 февраля в Москве прошло Объединенное совещание коллегии Агитпропа ЦК РКП(б). Мещеряков говорил о противоречивости указаний Политбюро, в результате чего «каждый цензор проявляет себя по-своему». Главный редактор журнала «Красная новь» Александр Воронский бил тревогу: «В ряде беллетристических произведений, сборников стихов и проч., выпускаемых частными издательствами, проводятся различные контрреволюционные и мелкобуржуазные идеи». По итогам выступлений было решено — до выработки точных директив для Политотдела — бороться с «контрреволюционными литературными течениями» на уровне критики в периодической печати с участием литераторов-коммунистов⁴².

В том же месяце Госиздат и ВЧК договорились о разграничении полномочий. Предварительная цензура «всех произведений печати» оставалась в ведении ВЧК (с марта — ГПУ при НКВД РСФСР), но виза РВЦ отменялась, а конечное одобрение или запрет закреплялись за Политотделом Госиздата⁴³.

Пока это соглашение внедрялось в практику, «Мысль» выпустила с визой РВЦ «Тень от пальмы» — сборник рассказов Гумилёва, написанных в 1908–1916 годах (по всей вероятности, составлением занимался Георгий Иванов). На «Посмертный сборник» издательство Вольфсона получило политотдельское «Р.Ц. № 1453». В предисловии Иванов ни единым словом не затрагивал обстоятельств кончины Гумилёва (можно предположить, что это было условием получения разрешения) и не давал оценку личности поэта⁴⁴. Помимо завершенных, но еще не публиковавшихся стихов он включил в книгу отрывки и наброски последних лет жизни поэта, а из юношеских стихотворений отобрал те, в которых «наиболее отчетливо намечены черты его будущего творчества». Вольфсон заказал типографии скромный тираж — 1000 экземпляров (у «Фарфорового павильона» было 3500 экземпляров).

«Стихотворения. Посмертный сборник» вышли из печати в июле 1922 года. Месяцем ранее на первой полосе «Правды» (в номере от 2 июня) появилась статья «Диктатура, где твой хлыст?». Автор, подписавшийся инициалом О., атаковал видного литературного критика Юлия Айхенвальда, издавшего сборник эссе «Поэты и поэтессы» — о Блоке, Гумилёве, Ахматовой и Шагинян. Книга еще в начале года прошла через московский Политотдел Госиздата и военную цензуру, не увидевших предосудительного в многостраничном панегирике погибшему поэту — «гордому носителю самоуважения». О. же возмутился тем, что критик «пятнает Блока склизкой хвалой» и «с безраздельным восторгом цитирует поэта, который поднял меч против революции и от меча погиб». Констатировал: «Книжка г. Айхенвальда насквозь пропитана трусливо-пресмыкающейся, гнилой, гнойной ненавистью к Октябрю и к России, какой она вышла из Октября» — и призывал «к политическому ответу». В июле 1922 года Юлия Айхенвальда арестовали (по совокупности проступков перед Советской властью) и приговорили к высылке из РСФСР. Автором разгромной статьи был член Политбюро ЦК РКП(б), нарком по военным делам Лев Троцкий, пожелавший таким образом приструнить фрондирующую интеллигенцию. Будучи одним из идеологов революции, он следил за настроениями в поэтических кругах и если бы захотел, то смог бы пресечь печатание и распространение книг «поднявшего меч». Указывая Мещерякову на то, что 99% выходящих изданий стихов «пропитаны антипролетарскими настроениями и антисоветскими по существу тенденциями», Троцкий в то же время, как ни странно, симпатизировал Цеху поэтов: «отменно просвещенные», «вкус их достаточно точен», «они прорабатывают свои стихи очень тщательно», хотя в итоге «пустоцветом прорастает их поэзия»⁴⁵.

Среди обоснований высылки Айхенвальда было «восславил Гумилёва (как дворянина)», но об этом знали только Политбюро и Коллегия ГПУ⁴⁶. Статья под инициалом не стала тормозом для публикаций положительных мнений о Гумилёве. Лаконичное замечание Демьяна Бедного — «заслуженно понес тягчайшую кару поэт Гумилёв» — никто не заметил⁴⁷.

Выход пяти книг в течение полугода выглядел неформальной легализацией расстрелянного поэта. Валерий Брюсов, взявшись сделать для «Печати и революции» обзор современной русской поэзии, решился на хвалебную оценку: «Посмертные сборники стихов Н. Гумилёва (“Костер”, “Стихотворения”, “Тень от пальмы”, “Огненный столп” и др., 1922 г., перепечатки “Мик”, “Фарфоровый павильон” и др.) показывают, что он сумел до последних лет остаться большим мастером пластического изображения»⁴⁸.

Если футурист Сергей Бобров в «Красной нови» утверждал, что «Гумилёв большим поэтом никогда не был», то в журнале «Горн» Георгий Горбачёв, преподаватель Коммунистического университета им. Зиновьева, парировал: «Быть может, именно то, что Н. Гумилёв из всех питерских буржуазных поэтов почти один не остался чужд социальной борьбы современности (хотя он участвовал в ней как контрреволюционер), предохранило его талант от вырождения в комнатной атмосфере акмеизма… В стихах Гумилёва, изданных в 1921 г., …имеются сильные бодрые мотивы свежей ненадломленной, даже первобытной силы…»⁴⁹.

Сибирский писатель Вивиан Итин на гумилёвские издания 1921–1922 годов откликнулся одной общей смелой рецензией: «…его экзотическая романтика звучит и не забывается, и напряженно зовет к недостигнутой цели… Значение Гумилёва и его влияние на современников огромно. Его смерть и для революционной России останется глубокой трагедией»⁵⁰.

Когда «Посмертный сборник» появился в продаже, система контроля за книгоизданием опять изменилась. Следуя постановлению Политбюро ЦК РКП(б) объединить все виды цензуры, Совнарком утвердил 6 июля 1922 года положение о Главном управлении по делам литературы и издательств. Главлит (под руководством заведующего от Наркомата просвещения и его помощников со стороны Реввоенсовета и ГПУ) получил право предварительного просмотра всех предназначенных к опубликованию или распространению произведений. Чекистам поручалась борьба с распространением произведений, не разрешенных Главлитом и его местными органами, надзор за типографиями и наблюдение за продажей русской и иностранной литературы. От цензуры освобождалась партийная печать, издания ВЦИК, Госиздата и Академии наук. Запрещались произведения, содержащие агитацию против советской власти, разглашающие военные тайны, возбуждающие общественное мнение путем сообщения ложных сведений, а также националистический и религиозный фанатизм, или же носящие порнографический характер.

Лишь в конце 1922 года отделения Главлита получили разъяснение по первому пункту. Недопустимыми признавались «всякого рода печатные произведения, через которые проводится враждебная нам идеология в основных вопросах (общественности, религии, экономии, в области искусства и т.д.)»⁵¹. Механизм тщательной цензуры художественного творчества отлаживался, но ее каноны формировались медленно, в том числе прецедентным путем. К примеру, в августе 1922 года центральному Главлиту пришлось дать прямое поручение своему Петроградскому окружному отделу о закрытии журнала «Литературные записки». Штаты сотрудников были недостаточно выверенными. В ноябре 1922 года райком РКП(б) Центрального района Петрограда указывал отделу Главлита: «Обращаем Ваше внимание, что по характеру работы в подведомственном вам учреждении должны работать по преимуществу члены РКП, …которые будут командированы райкомом по вашей заявке»⁵².

Цензурное межсезонье поспособствовало «Мысли» в получении разрешения на дополненное переиздание «Посмертного сборника» Гумилёва тиражом 2000 экземпляров с новым предисловием («Главлит № 357») и издание «Писем о русской поэзии» тиражом 4000 экземпляров («Главлит № 364»).

Георгий Иванов, думавший об эмиграции, готовил эти сборники в спешке, задавшись целью «исчерпать по возможности все из стихотворений покойного поэта, не вошедших в книги, вышедшие при его жизни»⁵³. Анна Ахматова впоследствии сетовала, «как безобразно он составил и средактировал посмертное издание», уделив ему «минуты — и уже ни в каком случае не часы», и указывала на «великое множество искажений, неверностей, изуродованных цитат» в «Письмах о русской поэзии»⁵⁴. В сентябре 1922 года Иванов получил разрешение на выезд в Берлин по командировке Наркомпроса для подбора театрального репертуара. Поскольку он уже принял для себя решение остаться в Европе, то в предисловиях к сборникам высказал о Гумилёве все, что хотел, но в такой форме, у которой имелся шанс пройти цензуру.

«Н. Гумилёв был первым представителем наступающего периода зрелости для русской поэзии. Ни в ком из наших современных поэтов не явственна так кровная связь с Пушкиным и, через него, с классицизмом… И если среди наших современников и были поэты более пленительные, чем он, все же Н. Гумилёв считается самою значительною фигурой в русской поэзии первой четверти XX века, потому что он не только дал нам образцы непревзойденного мастерства, но и указал русской поэзии ее судьбу и ее пути». В предисловии к «Письмам о русской поэзии» (объединившим статьи и рецензии из дореволюционного журнала «Аполлон» и тексты 1919–1921 годов) Иванов написал еще ярче: «Отрицать серьезность значения Н. Гумилёва для Русской Поэзии — значит не понимать ее и не любить… Если бы жизнь Гумилёва не прервалась, и он написал бы задуманную им теорию поэзии, мы бы имели наконец столь необходимую нам “L’art poetique”»⁵⁵.

Новые сборники вышли в начале 1923 года. Принципиальный Георгий Иванов, опираясь на свою интеллигентскую смелость, и предприимчивый Лев Вольф­сон, чуткий к текущим реалиям, в третий раз «проскочили» в узкое оконце возможностей, открывшееся благодаря временным несогласованностям в регламентации книгоиздания (к слову, Вольфсон в 1925 году почти полностью переключился на переводную литературу).

Переводчик и литературный критик Давид Выгодский откликнулся на новый «Посмертный сборник» лаконичной, но вдохновенной рецензией: «О том, что собрать все поэтическое наследие Гумилёва необходимо, говорить не приходится. Его роль в истории русской поэзии последнего десятилетия исключительно велика. Целый ряд молодых поэтов возник из скрещения его школы с теми поэтами, о которых мы говорили выше» (подразумевались Маяковский и Асеев)⁵⁶. Валерий Брюсов высоко отозвался о «Письмах о русской поэзии», чуть пожурив их автора за отсутствие социального фона и невнимание к футуристам (особенно к Маяковскому): «Да, это — не чуждый пристрастности суд акмеиста над всей литературой. Но это — книга поэта, любившего и понимавшего искусство. Она имеет и объективную ценность, как яркая и, часто, верная характеристика отдельных поэтов, выступавших за семилетие 1909–1915 гг., и ценность субъективную, как важный исторический документ: ясно выраженное суждение видной группы нашей интеллигенции о движении и успехах русской поэзии за это семилетие. Последнее значение останется за “Письмами” навсегда…»⁵⁷.

Видный литературовед, преподаватель Коммунистического университета им. Свердлова Василий Львов-Рогачевский включил главу о Гумилёве в переработанное издание книги «Новейшая русская литература» и конспект лекционных занятий. Отметив, что поэт «трагически погиб в самом расцвете сил» («в годы революции смотрит в лицо судьбы и знает о том, что его ждет гибель…, и идет навстречу этой гибели»), Львов-Рогачевский резюмировал: «Н. Гумилёв оставил нам свой звенящий стих, который будет жить “надменный, властительней, чем медь”…»⁵⁸. Это вызвало возмущение у редактора газеты «Беднота», члена Центральной контрольной комиссии РКП(б) Льва Сосновского, посчитавшего, что профессор воспевает участника одного из заговоров против революции, который не дал бы ничего годного, даже если бы не «погиб трагически»⁵⁹.

Возражения повисли в воздухе. Глава о Гумилёве осталась в переизданиях «Новейшей русской литературы» 1924 и 1925 годов. Фундаментальная антология «Русская поэзия XX века», выпущенная в 1925 году издательством Моссовета «Новая Москва», включала 21 стихотворение Гумилёва, в том числе три из 2-го издания «Посмертного сборника» (в справке об авторе сообщалось без пояснений: «Умер 25 августа 1921 года). Многие из них расходились с установками цензурных циркуляров: не допускать произведения, носящие «мелкобуржуазный характер», «с описанием религиозных явлений», «проводящие чуждую пролетариату идеологию»⁶⁰. Антологию составлял литературовед Евгений Шамурин, открыто причислявший Гумилёва к «наиболее выдающимся поэтам наших дней»⁶¹. Остается гадать, почему такая подборка была одобрена руководителем Главлита, считавшим, что «лучше что-либо сомнительное задержать, чем непредвиденно допустить какой-либо прорыв со стороны враждебной стихии»⁶². Павел Лебедев-Полянский, старый большевик, полагал себя компетентным литературоведом, сам когда-то сочинял стихи и написал для антологии (под псевдонимом Валерьян Полянский) обширную статью «Социальные корни русской поэзии», в которой уделил Гумилёву несколько нейтральных строк. Правда, «выдающимся представителем акмеистов» он назначил одну Ахматову.

Казалось, Гумилёва вернули в группу поэтов, признанных советской властью. Можно привести в пример вечер художественного чтения, организованный в декабре 1925 года в Большом театре: «В программе вечера произведения Маяковского, Гумилёва, Демьяна Бедного, и друг. произведения современной литературы»⁶³. Не исключено, что именно выход антологии побудил Анну Ахматову запросить через друзей одобрение Главлита на выпуск в СССР сборника любовной лирики «К Синей Звезде» (из так называемого парижского альбома Гумилёва), изданного «Петрополисом» в Берлине. Попытка не увенчалась успехом⁶⁴.

Формально Гумилёв не запрещался. Известны лишь два частных случая: в феврале 1923 года Главлит не допустил к продаже ревельское издание сборника «Шатер» как «экзотику, проникнутую мистикой и оппортунизмом», а в конце 1926 года отказал «Никитинским субботникам», желавшим напечатать ранний сборник Гумилёва «Романтические цветы» (хотя подборка в «Русской поэзии XX века» начиналась со стихотворений из этой книги)⁶⁵. Сотрудники ГПУ и Главлита регулярно проверяли ассортимент книжных магазинов и уличных торговцев с целью изъятия нежелательной литературы. Но гумилёвские издания как дореволюционных, так и советских лет свободно продавались в букини­стических лавках и киосках вплоть до начала 1930-х годов⁶⁶. Потому литературный критик «Известий» в 1926 году удивлялся, рецензируя сборник «Чтец»: «Многократно представлены Сологуб и Волошин и нет Случевского и Гумилёва»⁶⁷.

Его чуждость была зафиксирована в 1930 году в статье «Литературной энциклопедии» (там же, в библиографии, был последний раз упомянут «Посмерт­ный сборник»). «Романтик с ярко выраженной тягой к экзотическому — он активный боец своей “избранной” классовой группы, — подчеркивал Осип Бескин, ученый секретарь Института литературы и искусства Коммунистической академии. — Несмотря на прослойку мистики, а иногда и пессимизма, вполне объясняемого обреченной дворянской “половиной” гумилёвского “духа”, — он подлинный выразитель отцветшего, не успев расцвесть, российского империализма… И Гумилёв вполне последовательно окончил свою жизнь активным участником контрреволюционного заговора против советской власти»⁶⁸.

1  Г. Иванов. Китайские тени // Мемуары и рассказы. М., 1992. С. 190. Мемуарные очерки «Китайские тени» публиковались в парижской газете «Звено» в 1924–1925 годах.

2  Вс. Рождественский. Н.С. Гумилёв (Из запасов памяти) // Николай Гумилёв. Исследования. Материалы. Библиография. М., 1994. С. 426. Данный очерк, написанный в 1966 году, предназначался для 2-го издания автобиографической книги «Страницы жизни», однако не был в нее включен.

3  Г. Иванов. О свитском поезде Троцкого, расстреле Гумилёва и корзинке с прокламациями // Мемуары и рассказы. М., 1992. С.174. Первая публикация: Сегодня (Рига). 1932, 27 декабря.

4  См.: В.С. Измозик. Петроградская боевая организация (ПБО) — чекистский миф или реальность? // Исторические чтения на Лубянке. 1997–2007. М., 2008.

5  Будьте бдительны! // Красная газета. 1921. 1 сентября.

6  В. Воинов. Материалы по современному искусству. Дневник 1921–1922. СПб., 2025. С. 63. По неизвестным причинам альманах (редакторы К. Чуковский, М. Добужинский и др.) вышел из печати лишь в начале января 1922 года; хроника Дома искусств и Дома литераторов ограничивалась событиями первой половины 1921 года — с многочисленными упоминаниями Гумилёва.

7  Отзывы о книгах // Печать и революция (Москва). 1921. Кн. 3 (ноябрь — декабрь). С. 271.

8  Г. Иванов. О поэзии Н. Гумилёва // Летопись Дома литераторов. 1921. № 1 (1 ноября). С. 3.

9 Литературная хроника // Вестник театра и искусства (Петроград). 1921. 23 декабря.

10 Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1900–1925 гг. Т. 3. Ч. 2. М., 2000. С. 367.

11 Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С.А. Венгерова: аннотированный указатель. Т. 1. СПб., 2001. С. 264.

12 ЦГАЛИ СПб, ф. Р-35, оп. 1, д. 115, л. 28, 52, д. 42, л. 114, 115. Госиздат как «единый государственный аппарат печатного слова» и его Петроградское отделение имели право выдавать разрешения частным издательствам, утверждать издательские планы, регулировать издательскую деятельность литературных обществ.

13 Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 216, 219. В своей оценке автор воспоминаний не ошибся. В апреле 1928 года Вольфсона осудили за организацию коррупционной схемы выполнения типографских заказов для издательства «Работник просвещения» в 1925–1926 годах. Писатель Сергеев-Ценский, собрание сочинений которого выпускала «Мысль», обратился к Горькому с просьбой поддержать ходатайст­во во ВЦИК о помиловании. Реакция Горького неизвестна, но уже в декабре 1928 года Вольфсон вернулся к руководству «Мыслью».

14 П. Лукницкий. Труды и дни Н.С. Гумилёва // В.Л. Лукницкая. Любовник. Рыцарь. Летописец. — СПб., 2005. С. 320, 325.

15 Николай Гумилёв. Исследования. Материалы. Библиография. С. 426.

16 ЦГАЛИ СПб., ф. Р-35, оп. 1, д.115, л. 60 об.

17 На том же заседании коллегия разрешила издательскому кооперативу «Эпоха» напечатать роман Евгения Замятина «Мы». Несмотря на одобрение, роман так и не был издан в РСФСР.

18 Запись в дневнике поэта от 20 октября 1921 года: «Ионов был крайне любезен, все очень скоро сделал» (см.: М. Кузмин. Дневник 1921 года // Минувшее: Исторический альманах. Кн. 13. М. — СПб., 1993. С. 495). Судя по контексту, речь шла об издании стихов или переводов Кузмина либо книг под его редакцией в «Петрополисе».

19 И. Ионов. Александр Блок // «Красная газета», 1921. 10 августа. Это восхищение не мешало заведующему Петрогизом ревновать поэта к частному издательству «Алконост», где тот предпочитал выпускать свои книги. В январе 1921 года Ионов грозился рассыпать набор третьего тома собрания сочинений Блока (стихотворения 1907–1916 годов), если получит отказ печатать его в Госиздате. Он отступился и извинился перед Блоком после вмешательства в конфликт наркома просвещения Луначарского.

20 От редакции // Книга и революция. 1920. № 1 (июль). С. 1; В. Быстрянский. Революция и литература // Книга и революция. 1920. № 6 (декабрь). С. 3.

21 Д. Лутохин. Советская цензура. По личным воспоминаниям // Архив русской революции. Кн. XII. Берлин, 1923. С. 159.

22 РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 213, л. 1, д. 214, л. 1, д. 215, л. 5, д. 219, л. 4; В.И. Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 53. М., 1970. С. 272

23 Выборы в Седьмой совет Р. и Кр. депутатов. Доклад т. Зиновьева // Красная газета. 1921. 22 октября.

24 Последние упоминания дела Таганцева в центральной прессе — 20 и 22 октября 1921 года («Правда» и «Известия») в связи с предполагаемым заговором в нефтяной промышленности. Председатель Петрогубчека Б. Семёнов лишился поста в начале ноября 1921 года и спустя три месяца был направлен на партийную работу в Иркутскую губернию.

25 Л. Молчанов. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт. 1917–1920 гг.). М., 2002. С. 157.

26 Извещения. От Управления военной цензуры Полевого штаба Реввоенсовета Республики // Известия ВЦИК. 1920. 10 сентября.

27 Н. Чуковский. О том, что видел. М., 2005. С. 42.

28 ЦГАЛИ СПб, ф. Р-35, оп. 1, д. 389, л. 19 об; оп. 1, д. 23, л. 8.

29 И. Ионов. Задачи Государственного издательства // Красная газета. 1921. 29 июля.

30 ЦГАЛИ СПб., ф. Р-35, оп. 1, д. 115, л. 91; Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Т. 1, ч. 2. М., 2006. С. 334.

31 Из «Докладной записки к отчету Политотдела», 1923 г. Источник цитаты: А. Блюм. За кулисами «Министерства правды»: Тайная история советской цензуры 1917–1929. СПб., 1994. С. 55.

32 Из письма в ЦК РКП(б) от 20 января 1921 года. Источник цитаты: Издание художественной литературы в РСФСР в 1919–1924 гг.: Путеводитель по Фонду Госиздата. М., 2009. С. 162.

33 В 1920 году «Всемирная литература», созданная в 1918 году при Наркомпросе РСФСР,  выпускала свои книги под маркой Госиздата; в апреле 1921 г. перешла в ведение Госиздата как его «составная часть». С января 1922 года стала «частным издательством, работающим на общегражданских основаниях», в декабре того же года вновь была включена в структуру Госиздата с подчинением «политическому контролю (цензуре) Петрогосиздата».

34 ЦГАЛИ СПб., ф. Р-35, оп. 1, д. 115, л. 43.

35 К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 195. П. Гришанин занимал должность секретаря Политотдела Петрогосиздата и по совместительству заведующего Отделом печати.

36 ЦГАЛИ СПб., ф. Р-35, оп. 1, д. 8, л. 3 об. «Звучащая раковина» выпустила в 1922 году лишь один сборник стихов — одноименный названию кружка (с визой РВЦ). На шмуцтитуле было напечатано посвящение: «Памяти нашего друга и учителя Н.С. Гумилёва».

37 Литературная жизнь России 1920-х годов. Т. 1, ч. 2. C. 295.

38 «АА выбрали синдиком “Звучащая раковина” — после ее разговора с Ионовым» (П.Н. Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. С. 83). «Был вчера у Ахматовой.<…> «Предлагали мне Наппельбаумы стать синдиком “Звучащей раковины”. Я отказалась» (К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 189. Запись от 14 февраля 1922 года).

39 Г. Иванов утверждал, не вдаваясь в объяснения, что стихотворение было включено в книгу без его ведома после сдачи рукописи в типографию. См.: Письмо в редакцию // Жизнь искусства. 1922. № 32 (15–21 августа).

40 Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 24–25.

41 Литературная жизнь России 1920-х годов. Т. 1, ч. 2. C. 316–317.

42 Там же. С. 327–328.

43 Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 31.

44 По неясной причине Иванов отказался от издания книги о творчестве Гумилёва, подготовка которой была анонсирована в «Вестнике театра и искусства» от 23 декабря 1921 года и подтверждена в рубрике «Хроника» журнала «Книга и революция» в май­ском номере 1922 года.

45 Из письма Н. Мещерякову от 25 июня 1922 года. Источник цитаты: Литературная жизнь России 1920-х годов. Т. 1, ч. 2. C. 434; Л. Троцкий. Вне-октябрьская литература // Правда. 1922. 19 сентября.

46 Из доклада зампреда ГПУ И. Уншлихта Политбюро ЦК РКП(б). Источник цитаты: Литературная жизнь России 1920-х годов. Т. 1, ч. 2. C. 489. Отдел политконтроля ГПУ мог по своей инициативе вмешиваться в издательскую деятельность: например, в июле 1922 года предложил запретить сборник Б. Пильняка, выпущенный издательством Гржебина, однако против выступил Л. Троцкий.

47 Д. Бедный. Растленная душа // Рабочая Москва. 1922. 4 октября. В этой заметке автор критиковал поэта и писателя-сатирика Е. Венского.

48 В. Брюсов. Вчера, сегодня и завтра русской поэзии // Печать и революция. 1922. Кн. 7 (сентябрь — октябрь). С. 51.

49 Критика и библиография // Красная новь. 1922. Кн. 3 (май — июнь). С. 265; Г. Горбачёв. Письмо из Петербурга // Горн. 1922. Кн. 2 (октябрь). С. 133. Стоит отметить, что в 1921 году Горбачёв служил заместителем начальника политуправления 7-й армии, подавлявшей Кронштадтский мятеж.

50 Сибирские огни. 1922. Кн. 4 (сентябрь — октябрь). С. 197.

51 Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 36.

52 Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 35.

53 Г. Иванов. Предисловие // Н. Гумилёв. Стихотворения. Посмертный сборник. Пг., 1923. С. 5.

54 Дневниковые записи П. Лукницкого от 27.11.1925 и 4.12.1925. Цитируются по изданию: П.Н. Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Том 1. Париж, 1991. С. 280, 295.

55 Н. Гумилёв. Стихотворения. Посмертный сборник. Пг., 1923. С. 6; Н. Гумилёв. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 7, 9.

56 Д. Выгодский. Изящная литература // Книга и революция. 1923. № 2 (февраль). С. 61.

57 В. Брюсов. Суд акмеиста // Печать и революция. 1923. Кн. 3 (апрель — май). С. 100.

58 Цитируется по переизданию: В. Львов-Рогачевский. Новейшая русская литература. М. — Л., 1924. С. 87–89.

59 Л.Сосновский. На идеологическом фронте. // Правда. 1923. 1 июня.

60 Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 69. Цитируется циркуляр от 21 августа 1923 года.

61 Е. Шамурин. Юбилейная литература о Некрасове и Достоевском. // Вестник просвещения. 1922, № 2. С. 43.

62 Цензура в Советском Союзе. 1917–1991. С. 99. Цитируется доклад Лебедева-Полянского для Политбюро в январе 1926 года.

63 Вечер художественного чтения // Вечерняя Москва. 1925. 2 декабря.

64 В дневнике П. Лукницкого есть выписка из письма А. Ахматовой, датированная 19.08.1925:  «Борис. был в цензуре, где будто узнал все о Синей Звезде» (П.Н. Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Том 1. С. 322.). «Борис.» — М. Борисоглебский, секретарь Ф. Сологуба, возглавлявшего Ленинградское отделение Всероссийского союза писателей.

65 А. Блюм. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003. С. 76.

66 См.: Р. Тименчик. История культа Гумилёва. М., 2018. С. 195.

67 Критика и библиография // Известия. 1926. 13 мая.

68 О. Бескин. Гумилёв // Литературная энциклопедия. Т. 3. М., 1930. С. 85–86.