КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ

От возмущения до восторга

Неожиданные реакции на прозу

Каждому литератору важна реакция на его публикации. Мы предложили авторам «Знамени» поделиться занимательной историей (байкой) о наиболее запомнившейся реакции на их произведения.

В этом номере печатаются истории прозаиков, в следующих увидят свет байки поэтов и критиков.

Степан Гаврилов

2021 год, я мучаюсь с новым романом — никак не выходит, все не то. Еще и сын подрос, теперь писать в нашей маленькой однушке стало невозможно. Так я открываю «Авито», ищу и наконец нахожу, и снимаю ее — эту комнату. Находится она в очень странном месте. Это общежитие, переделанное из офисных помещений на складе. Крохотные такие, пыльные, ухлопанные комнаты с малюсенькими окнами, картонные стены. Маргинализированные мрачные личности, одинокие женщины в коридорах, которые прячут взгляд. В общем, немного под стать моей криминальной истории — или это я надумал себе? Впрочем, не так уж и важно, аренда в месяц — копейки.

«Вы здесь жить будете?» — спрашивает не слишком, но ханурого вида администратор, глядя в мой паспорт, на страничку с пропиской. «Не, — отвечаю, — буду тут работать». Администратор осторожно кивает.

Первым делом пододвигаю стол к стене. Принимаюсь за работу — пишу сцены на маленьких цветных бумажках. Историю я придумываю давно, сцен у меня много — теперь надо разобраться, что войдет в финальный текст. Вот героиня Ксения хочет избавиться от улик. Вот герой Кристиан убивает Морозова — ух, какая сцена! Вот все усложняется, и теперь Ксении надо избавиться от конкурента. Кстати, где они ныкают товар? В лесу, вестимо... Вот изнасилование — причем женщины насилуют мужчин. Ну и так далее.

К концу недели вся стена увешана цветными стикерами. Смотрится мощно, а главное — работа пошла!..

А потом мне звонит ханурый администратор и говорит, что все про меня знает. Если я не приду и не заберу вещи прямо сегодня, он вызовет полицию.

Все оказалось довольно просто. Поскольку я не говорил, что не нуждаюсь в уборщице, она зашла в мою комнату... И увидела все это — ничего не поняла, но очень испугалась. И позвала администратора.

«У вас же местная прописка, чем вы тут занимались?» Пытаюсь объяснить, и вроде бы даже получается, но как-то не совсем. Администратор вроде бы и верит, что перед ним писатель, который пытается преодолеть кризис, но опыт-то его жизненный другое подсказывает. Маньяк? Барыга? Псих? Все вместе? Кем я был для этого человека? В общем, убеждаю его вернуть мне залог, забираю у него стикеры (он уже их снял и затолкал в мусорный мешок, от греха подальше).

Из этих цветных кусочков через четыре года получился роман «Смеси и мрази», и — не знаю, вызвал ли он у кого-то столь же сильную реакцию. Но точно знаю — вот именно такие аффекты нужны каждому писателю. Ради этого, может быть, все и делается.

Дмитрий Данилов

В Псковском драматическом театре идет спектакль по моей пьесе «Сережа очень тупой». Побывав на этом спектакле, одна псковитянка написала жалобу в местный Роскомнадзор с требованием убрать спектакль из репертуара. Причина — название спектакля и пьесы оскорбляет ее мужа Сергея и вообще всех Сергеев нашей страны и планеты. К чести псковского Роскомнадзора надо сказать, что спектакль не пострадал. Разгневанную театралку пригласили в учреждение и провели с ней своего рода «разъяснительную беседу» — обижаться не надо, это просто выдуманный сюжет, никакой конкретный Сергей не имеется в виду. История продолжения не имела.

Еще один забавный случай: на каком-то маркетплейсе выставили на продажу мой роман «Горизонтальное положение» с возрастной маркировкой 0+. То есть эту книгу можно смело читать грудным младенцам. Я, в общем-то, и не против.

Елена Долгопят

Когда-то я училась в Московском институте инженеров железнодорожного транспорта; специальность — прикладная математика. Жила в громадной общаге на Огородном проезде. На первом курсе подружилась с одногруппницей и соседкой по комнате М. Ее отец плавал на научно-исследовательском судне, и как-то раз, после очередных каникул, М. привезла из дома японский кассетный магнитофон. Я помню, как мы небольшой компанией шли по московским улицам с этим магнитофоном и слушали (мы, а заодно и все прохожие) уже и не помню что, предположим, Pink Floyd «Стена»… Нас задержала милиция. Привели в отделение, хотели выяснить, не краденый ли это магнитофон. Мы рассказали про М. и ее отца. Нас попросили не нарушать тишину и отпустили.

А на первом курсе мы, несколько девчонок, ездили к М. на Валдай (туда ее мама переехала из Владивостока), и я помню светло-серое небо над хмурым озером, деревенский дом, пестрые половики, поезд на высокой насыпи. Раннее утро, он стоит ровно минуту, все двери заперты, все окна темны, мы бегаем вдоль состава, стучим, кричим, открывают наконец в одном из вагонов…

К чему я все это вам рассказываю? Хочу дать понять, почувствовать, что у нас с М. было немало общего. И время, и место, и даже интересы, правда, после второго примерно курса мы друг от друга отдалились, но не на космическое все же расстояние, не на тысячу световых лет, а общее прошлое, оно, как по мне, вообще навсегда.

Уже позже, после института, в конце восьмидесятых — начале девяностых я виделась с М., она жила в Москве, вышла замуж за нашего однокурсника А., и я бывала у них дома, рисовала с их сыном смешные картинки, сидя на маленькой кухне. С А. у меня в то время оказалось больше общего, чем с М., он тоже не стал ни математиком, ни программистом, поступил в институт философии, в аспирантуру, а я — на сценарный факультет ВГИКа.

Я, конечно, показывала А. свои рассказы, а когда мне предложили издать книгу, попросила его написать к ней предисловие, и он написал, чудесное, волшебное, какое-то даже светящееся. И сейчас я чувствую этот живой свет.

М. тоже не стала программистом и математиком, занялась бухгалтерией, работала в банке. Она прочитала эту мою первую книгу, «Тонкие стекла». Я спросила, как ей. Она ответила:

— У меня даже снег падает по-другому.

Красиво сказала, правда? И очень меня удивила. Я вдруг прозрела, до меня дошло, что мы живем в разных каких-то пространствах, мирах. Несмотря на наше общее прошлое, на прежнюю близость.

Несколько лет назад мы встречались с М., я напомнила ей об этом ее снеге. То есть попыталась напомнить.

М. сказала, что ничего подобного никогда мне не говорила.

Анна Лужбина

Как психолог я внимательно отношусь к работе с символическим уровнем текста. Может, поэтому мои книги притягивают к себе достаточно мистические истории.

Например, у моей «Крууги» немало отзывов о том, как именно она снится. Не только потому, что роман читают и сюжеты перетекают в сон, иногда читатель во сне видит книгу после того, как видел ее в магазине. А еще один читатель не мог вспомнить название книги, о которой случайно где-то узнал, и во сне услышал голос с моим именем и названием романа, а еще строгим наказом прочитать...

После этих историй мы смеялись с Андреем, бренд-менеджером редакции, в которой роман был издан, что продвижение идет на всех уровнях — бессознательном в том числе.

А если все-таки о байках, то история, что вспомнилась мне первой, такая. В одном из городов на книжном фестивале ко мне подошел мужчина. Пока я подписывала ему книгу, он смотрел на меня с какой-то особенной тоской. За ним стояла очередь, и, забрав подписанную книгу, он застыл, будто хотел еще что-то спросить, но стеснялся.

В итоге он спросил меня, как так получается, что его жена так похожа на одну из героинь моего романа. И не значит ли это, что у них теперь в семье будет все так же «невесело», как и в том, что я написала.

Под недовольный шепоток людей, стоящих в очереди, он спешно перечислил то, что, по его мнению, настолько похоже на его жизнь, и вплоть до мельчайших деталей. Удивительно, но правда: даже так же, как и мой герой, судьба которого сложилась особенно несчастливо, он водит туристические группы в разные отдаленные места. И еще — некоторые сцены из романа снились ему, сливаясь и пересекаясь, так что до конца было неясно, роман это или его жизнь.

При этом о себе он почти не спрашивал. Его интересовала почему-то именно судьба жены.

— Нет, у вас будет все по-другому, а это просто книга, — вырвалось у меня, хотя до конца я не понимаю, кто дал мне право быть в этом настолько уверенной. — У вас все будет хорошо. Да и у героев все хорошо, просто я написала о том куске их жизни, когда было непросто.

Мужчина ушел от меня с улыбкой, а потом еще стоял какое-то время с этой улыбкой просто так. Надеюсь, и у него, и у его семьи правда все будет в порядке.

Я же тогда впервые поймала себя на мысли, что следующую книгу определенно напишу более оптимистичной.

Афанасий Мамедов

Кто кого находит: писатель тему или она его — большой вопрос. Тема формирует писателя, становится его судьбой. Иногда она может передаваться по наследству, как библейские виноградники или гастрономические рецепты.

Многие даже интересные темы писатель отвергает, чувствует, что они не его. Зато в других охотно узнает себя и берется за дело.

Я убежден, что тексты, формирующие писателя, работающие на его импрессу, не придумываются — посылаются судьбой. И в каждом из них присутст­вует жизнь автора — иногда явственно, иногда почти незаметно. Передать эту жизнь во всей ее полноте — одна из непременных задач писателя.

Как и многие, я начинал с фантастических рассказов, сновидческих историй, правда, довольно быстро осознал, что интересуют меня не вымышленные миры, а мир реальный, в котором есть все, включая меня. Не придуманные обстоятельства, но те, которые происходят вокруг нас каждый день. Словом, мне всегда хотелось, чтобы проза не повторяла жизнь буквально, но была максимально к ней приближена.

Потребовалось немало времени, прежде чем я понял, как следует выбирать жизненные события и как их преобразовывать в прозу. Пока ты просто следуешь фактам, получается очерк, воспоминание, документ. Но в какой-то момент слегка смещаешь «градус достоверности» — и происходит превращение. Документальное повествование становится рассказом. Это может быть совсем небольшой поворот. Иногда достаточно изменить одну деталь, переставить акценты, соединить двух людей в одном персонаже или, наоборот, разделить одного героя на нескольких. Но именно в этот момент и возникает литература.

Очень важно, как ты назовешь своего героя. У Набокова были целые списки старинных русских фамилий, которые он потом использовал. Долгое время я был убежден, что, если у персонажа есть реальный прототип, его следует называть так же, как в жизни. И что стоит только дать герою какое-то условное, вымышленное имя, как сразу почувствуешь фальшь. История тут же потеряет опору. Но оказалось, что и с именами не все так просто.

Однажды после публикации моего триптиха «Свадьбы» из Америки мне позвонил друг детства, который уехал много лет назад. Он был очень возмущен и сразу перешел к обвинениям:

— Ты что написал? Ведь все было не так. Пистолет вернули совсем другие люди. Участковый Гюль-Бала вообще не имел к этому никакого отношения. Зачем обманываешь людей? Зачем водишь их за нос?

Я попытался объяснить ему, чем художественная литература отличается от газетной статьи, рассказать про «градус достоверности», про то, что рассказ не судовой журнал. Но он не хотел ничего слышать:

— Не знаю я никакого «градуса достоверности». Знаю только, что ты обманул людей.

Этот разговор я хорошо запомнил, но меня он не остановил. А спустя какое-то время мой друг нашел меня снова, позвонил из Америки и сказал:

— Прочел твою новую вещь и хочу спросить: объясни мне, почему ты называешь людей настоящими именами? Вот и меня вывел под моим именем. Ты понимаешь, что здесь, в Америке, я запросто могу подать на тебя в суд? Начнется процесс, и ты его не выиграешь. Выиграю я. И тебе придется платить большие деньги.

Именно тогда я впервые задумался о том, что «градус достоверности» следует смещать и в самих именах.

С тех пор я часто меняю в фамилии героя одну или две буквы. Иногда этого оказывается вполне достаточно. Человек остается узнаваемым для меня, за ним по-прежнему стоит реальная судьба, реальный голос, реальная история. Но между жизнью и текстом возникает необходимое пространство. Настолько небольшое, что его почти не видно. Но достаточное для того, чтобы реальное событие превратилось в рассказ.

Интересно, что, если в рассказе или романе писатель вправе смещать «градус достоверности», меняя перспективу, усиливая одни линии и ослабляя другие, то с воспоминаниями дело обстоит иначе. Мемуары и литературные порт­реты живут по своим законам. Когда писатель обращается к памяти, он вступает в область особой ответственности и дисциплины. Он не имеет права на вымысел. Поэтому хороших мемуаристов всегда было немного. Это особый талант.

Мы живем в эпоху тотальной фиксации. Телефон позволяет мгновенно запечатлеть событие, место, сохранить портрет, разговор. Но память устроена иначе. Она не копирует мир, а осмысляет его. И потому воспоминания остаются одним из самых сложных и самых необходимых литературных жанров. Впрочем, и здесь решающую роль играет ракурс.

В литературе, как и в самой жизни, все зависит от точки обзора. Мы видим мир не целиком, а из определенного места и в определенный момент времени. И чем точнее найден этот угол зрения, тем убедительнее оказывается рассказ о пережитом — без вымысла, без украшательства, но с той правдой, которая и составляет подлинную литературу.

Давид Маркиш

Самым ранним моим романом был «Кадам, убивший сороку», написанный в середине 60-х годов прошлого века. Герой романа — памирский охотник-барсолов Кадам, сын знаменитого киргизского басмача, убитого в бою с советскими солдатами. В СССР роман не был опубликован по понятным причинам — цензура завернула историю сына опасного антисоветчика. По молодости лет и бездумности характера зарубленную рукопись я потерял («Не надо заводить архивов, над рукописями трястись», Борис Пастернак) и восстановил ее по памяти уже после эмиграции в Израиль в 1972 году. Роман вышел по-русски и в переводах на иврит и киргизский язык. С названием ивритской книги случилась забавная история.

Дело в том, что «Кадам» на иврите означает «шаг», а что это за сорока, ни­кто знать не знает — такие птицы на Святой земле не водятся. Зато Сорока — нередкая русско-еврейская фамилия, как Чиж, Воробей, Соловей и прочие. Получалось, в переводе оригинального названия, что какой-то злой «шаг» взял да и убил ни в чем, возможно, не повинного еврея Сороку. Ох-хо-хо... Название, которое мне было по душе и нравится до сих пор, пришлось менять кардинально. Роман на иврите называется «В тени Большого камня». На обложке изображен охотник Кадам верхом на добром коне-иноходце. Конь мне тоже нравится.

А на киргизском Памире, в Алайской долине, вслед за выходом в свет «Кадама, убившего сороку», моим именем была названа гора высотой аж под 6000 метров. И этот дар — самый роскошный подарок, полученный мною за восемьдесят восемь лет моей жизни.

Борис Пономарёв

Одна из самых радующих реакций на рукопись — пожалуй, это ответ: «Можем опубликовать» из редакции или «Хорошо написано» от коллег по литературе (шутка с долей правды).

Если говорить об уже изданном — несколько лет назад в «Волге» вышла моя повесть «Слава настенных мозаик», и, поскольку в Калининграде литературные журналы редко встречаются в продаже, один опытный и взыскательный читатель распечатал электронно-журнальную версию повести на бумаге. Это было очень приятно.

В прошлом же году в издательстве «Самокат» готовился к публикации мой сборник молодежной мистики «Подводный свет». Там был короткий эпизод — легенда о корабле-призраке в Охотском море, стилизованная под газетную публикацию 1990-х годов. Тогда такие «истории о паранормальном» достаточно часто встречались в периодической печати, и мне было интересно самому написать что-то подобное, но тридцать лет спустя. И вот, получив от редактора текст «Подводного света» с правками, я с большой радостью прочитал примечание «Очень интересный рассказ!» к этой миниатюре про таинственный корабль-призрак.

Александр Снегирёв

Самый яркий отзыв я однажды услышал про свой рассказ — не помню уже про какой, теоретически можно восстановить. Если продраться через контракадемичность и кажущуюся грубость этого высказывания, понимаешь, что описано очень сложное, сложносоставное, противоречивое, спонтанное будоражащее ощущение.

А звучал отзыв так: «Это как секс через пятнадцать минут после знакомства».