ОБЩЕСТВО

Сергей Чупринин

Дальше! Дальше? Дальше…

Из рассказов о перестройке

1.

13 марта 1988 года, когда Горбачёв находился в Югославии, а Яковлев ненадолго убыл в Монголию, газета «Советская Россия» напечатала статью «Не могу поступаться принципами».

Она была подана всего лишь как письмо в редакцию Нины Андреевой, преподавательницы Ленинградского технологического института, однако мало того что разверстана на целую полосу, так еще и проанонсирована вместе с фотографией автора на самой первой странице официального органа ЦК КПСС. И поводом было вроде бы только несогласие никому пока не известной читательницы с пьесой Михаила Шатрова «Дальше… Дальше… Дальше!» (Знамя, 1988, № 1), однако выводы делались нешуточные: атакуя Сталина, «прорабы перестройки» дискредитируют, мол, исторические завоевания советской власти и вообще ведут к «отказничеству от социализма». И нельзя давать им волю, ибо стране грозит ползучая контрреволюция, поэтому «не приходится удивляться, что, например, у части студентов усиливаются нигилистические настроения, появляется идейная путаница, смещение политических ориентиров, а то и идеологическая всеядность».

И уже на следующий же день с этими выводами согласился второй секретарь ЦК Егор Лигачёв: на встрече с руководителями СМИ он похвалил главного редактора «Советской России» Валентина Чикина, а выступление Андреевой назвал «во всех отношениях замечательным документом» и, подняв над головой газету со статьей, сказал: «Вот она, генеральная линия партии!»

Мнение начальства — приказ для подчиненных, так что в ближайшую неделю «замечательный документ», распространенный по каналам ТАСС, перепечатали, по подсчетам Андреевой, 937 периферийных изданий страны, вплоть до районок и ведомственных многотиражек. Пошел инструктаж на партийных собраниях и совещаниях партхозактива, редакции засыпали спешно организованными «письмами трудящихся». А «среди интеллигенции, — вспоминает тогдашний главный редактор “Известий” Иван Лаптев, — началась паника»: уж не возрождение ли сталинщины, не полный ли возврат к казарменному социализму?

Еще вчера гордившаяся своей крутизной перестроечная пресса будто онемела. Да и как не онеметь? Рассказывает ответственный секретарь «Огонька» Владимир Глотов: «Наши ребята с ходу подготовили ответ, а мы нашли место в готовом к выпуску номере, но дело затормозилось: Коротич решил позвонить Александру Яковлеву в ЦК. На этот раз не из осторожности, а, пожалуй, как раз наоборот, из чувства азарта идейной борьбы, будучи вполне уверен в себе. Просто чисто по-человечески захотел похвалиться: вот, мол, мы какие оперативные и сообразительные. Я как раз сидел у Виталия Алексеевича в кабинете, когда он, сняв трубку, без труда дозвонился до Александра Николаевича. Бодрым тоном, как о деле ясном, рассказал о том, что в номере уже стоит наш ответ на чикин­ский (а в действительности — лигачевский) выпад. И вдруг лицо Коротича поскучнело. Через минуту он положил трубку, а мне сказал: “Снимите из номера наш ответ”.

Так нам не дали забежать вперед “батьки”». И Виталий Коротич, — как он несколькими месяцами позднее рассказывал Хедрику Смиту, — настолько испугался, что даже собрал вещи на случай ареста.

Арестов не последовало, но перестройка на несколько недель действительно встала на паузу. Романы «Доктор Живаго» (Новый мир, №№ 1–4), «Жизнь и судьба» (Октябрь, №№ 1–4), «Чевенгур» (Дружба народов, №№ 3–4) уже печатаются, диссиденты выпущены на свободу, гласность лютует, среди кооператоров появляются первые миллионеры, но… достаточно руководящего рыка, и все еще можно откатить назад.

Ждут решения Горбачёва — и сбитые с толку граждане ждут, и их начальники тоже ждут, только спустя десять дней затеяв пристрелочный разговор в кулуарах Всесоюзного съезда колхозников. И все из высказывающихся пока вроде бы единодушны: «Вот в “Советской России” была статья. Очень хорошая статья. Наша партийная линия» (Е. Лигачёв); «Да! Настоящая, правильная статья. Так и надо. А то совсем распустились…» (В. Воротников); «Да. Думаю, что это хорошая статья. Ставит все на место» (А. Громыко)…

Горбачёву бы присоединиться к подавляющему большинству товарищей. Однако он говорит: «А у меня вот другое мнение… Расколом пахнет», — и на следующее же утро назначает закрытое заседание Политбюро. Без устали говорят два дня и на разбушевавшихся «прорабов» само собою жалуются: М. Соломенцев на «увлечение эротикой в кино и театре». В. Долгих на «превознесение Шагала в “Огоньке”, Некрасова в “Московских новостях”, предложения о роспуске комсомола», В. Никонов на «выступление Залыгина против орошения», Н. Талызин на то, что «есть перегибы в средствах массовой информации», и красноречивее всех, конечно, министр обороны Д. Язов, которого «беспокоят некоторые тенденции в сфере культуры. Высоцкий… Какой такой подвиг он совершил? Картины: какое в них видение мира, если ничего на них не видно».

Но это все, как принято шутить, жалобы турка, выпускание остаточного пара. Потому что после установочного доклада А. Яковлева, после грозных реплик генсека все члены и кандидаты в члены Политбюро тотчас же выстроились во фрунт и свое мнение о выступлении «Советской России» поменяли на прямо противоположное: и газета грубо ошиблась, и статья у Андреевой «вредная, реакционная, консервативная, мещанская», «манифест антиперестроечных сил», «несогласие с курсом политического руководства страны». В. Щербицкий, вождь украинских коммунистов, даже предложил: «Не заняться ли ведомству Виктора Михайловича (председателя КГБ Чебрикова. — Прим. авт.) этой историей. Кто стоит за этой статьей? Ведь она, видимо, обсуждалась на редакции. Как это все произошло?»

Что ж, таковы они и есть — партийная дисциплина в действии, демократический централизм в условиях авторитаризма: пока ты начальник — мы все дураки, готовые каяться в чем прикажут. «…В связи с той решающей схваткой, какая развернулась на Политбюро, политики вынуждены были идти на компромиссы. Это неизбежно», — задним числом оправдывает своих товарищей Лигачёв, который хоть и не отказался от высокой оценки андреевской статьи, но отрекся от участия в ее публикации и пропаганде; приходил, — как рассказывает Анатолий Черняев, — «к Горбачёву. Говорил: давайте проведем расследование. Дайте указание, пусть проверят на фактах: не давал я указание, чтоб статья Андреевой рассматривалась как директива. Не давал. М.С. мне говорит: может, и не давал. Но где нужно и до кого нужно “довел свое мнение”, а антиперестроечники тут как тут: “чего изволите”. И пошла писать губерния».

Итак, полный назад? Полный, но не сразу. Пройдет, держа общество в оцепенении, еще пара недель, пока 5 апреля в «Правде» появится редакционная статья «Принципы перестройки: революционность мышления и действий», в которой фамилия Андреевой даже не была упомянута, но сталинизм подвернут жесткой критике, выдвинуты и обоснованы тезисы о свободе мысли и свободе выбора как характерных чертах подлинно демократического общества¹. Словом, — как записал в дневник журналист Николай Троицкий, — «в ответе “Правды” сказано почти все, что говорят и думают нынешние порядочные люди».

И вновь пошла писать губерния: «Советскую Россию» обяжут перепечатать статью из «Правды» с оговорочкой, что «при подготовке материала Нины Андреевой не было проявлено достаточно ответственности», а саму Андрееву уволят из института и лишат доступа к печатному станку², тогда как гимны во славу спасенной от нее перестройки дружным хором зазвучат и на собраниях, и в печати.

А Горбачёв спустя годы иронически оценит заслуги Андреевой: она, мол, помогла увидеть оппонентов перестройки. «В этом смысле ей надо бы какой-то приз учредить или по крайней мере памятную доску — “За вклад в прояснение позиций”», — написал он в мемуарах.

2.

Так вот — о прояснении позиций.

Александр Николаевич Яковлев, основной автор «правдинского» манифе­ста, конечно, будто битым стеклом пересыпал его марксистской риторикой, ссылками на Ленина и основополагающие документы. При этом лукавя или, можно и так сказать, наступая на горло собственным уже сложившимся убеждениям.

Недаром же еще в конце 1985 года, когда все только начиналось, он направлял Горбачёву секретную записку о том, что «догматическая интерпретация марксизма-ленинизма настолько антисанитарна, что в ней гибнут любые творческие и даже классические мысли», и поэтому, следовательно, необходимо радикальное реформирование всего политического строя в стране. Среди предложений — введение двухпартийной системы путем разделения КПСС на два крыла: социалистическое и народно-демократическое, что привело бы к их конкурентному соперничеству; проведение альтернативных выборов на всех уровнях; передача высшей партийной и государственной власти президенту Советского Союза, который каждые десять лет будет избираться на основе прямого всенародного голосования из кандидатов, выдвинутых партиями, входящими в Союз коммунистов³.

«Реакция Горбачёва, — как вспоминает Яковлев, — была спокойной, заинтересованной. Но он посчитал эти идеи преждевременными».

Скорее всего, пока еще не своими.

Выпускник МГУ 1955-го «оттепельного» года, делегат «антикультового» XXII партийного съезда, он, как видно сквозь дымку времени, был типичным шестидесятником, то есть на рожон не лез, свою карьеру выстраивал очень ловко, от конфронтации с начальством ускользал и в идеалы революции без обсуждения веровал, а Ленина боготворил, но мечтал о социализме с человеческим лицом и Сталина, соответственно, не принимал на дух.

До поры, впрочем, все это скрывая — как от членов ЦК, то есть своих избирателей, так и от богоданного народа, из хорошего знавшего о Горбачёве только то, что он помоложе других претендентов на трон и личным участием в государственном терроре не скомпрометирован. Словом, заметил Милован Джилас в «Континенте», «если оказывается, что не стоит возлагать чрезмерных надежд на Горбачёва, то вряд ли можно связывать с его приходом к власти и какие-то особые опасения».

Все должно было пойти как прежде. Ну, может быть, помягче, цивилизованнее, чем прежде. И действительно, охота на диссидентов, хоть и продолжилась в 1985–1986 годах, стала теперь совсем уже точечной. И действительно Горбачёв, хоть под овации и упомянул Верховного Главнокомандующего в докладе к 40-летию Победы, без славословий ему все-таки обошелся. А в интервью газете «Юманите», 8 февраля 1986 года перепечатанном журналом «Коммунист», вообще заявил, что «“сталинизм” — понятие, придуманное противниками коммунизма», тогда как партия навсегда будто бы простилась с ним еще 30 лет назад на своем XX съезде, и «это было испытание на партийную принципиальность, на верность ленинизму. Считаю, что мы его выдержали достойно и сделали из прошлого должные выводы».

И так уж устроена наша страна, что этого сигнала оказалось достаточно, чтобы должные выводы сделало и общество: сталинщина открылась для самой истребительной критики в СМИ, в литературе, кино и театре, по всей стране сначала нехотя, затем все масштабнее заработали комиссии по реабилитации жертв сталинских репрессий, а публичные призывы покарать инициаторов перестройки и навести наконец державный порядок стали уделом одних только политических маргиналов — как тех, кто сбивался в боевые отряды общества «Память», так и тех, кто безуспешно пытался легализовать ВКП(б) или «Большевистскую платформу в КПСС».

Читая газеты перестроечной поры, видишь, что председатель КГБ Чебриков в своих предостережениях неосторожному генсеку действительно не ошибался: из всех 70 лет Советской власти у нас не осталось ни одного светлого дня, ни одного святого имени.

Кроме Ленина.

Этот редут Горбачёв, уже и отставая от разбуженного им общества, проигрывая спор с обществом, защищал едва ли не до самого конца своего правления. Даже выбросив, при глухом сопротивлении ортодоксов, лозунг о приоритете общечеловеческих ценностей над классовыми интересами. Даже признав многовариантность движения истории, ведущей разные страны отнюдь не обязательно к коммунизму. Даже санкционировав отмену в вузах государственных экзаменов по марксизму-ленинизму. Даже…

А выступая принародно, он все твердил и твердил: «Да, были допущены серьезные ошибки — не только тактического, а и стратегического порядка. Не все так пошло, как замышлял Ленин. Не все поняли, что Ленин хотел сказать в послед­ние годы перед смертью. Нам все надо обдумать. Надо дотягивать еще до Ленина и в экономике, и в политике, и в духовной сфере, и в демократии. На наш век хватит. Словом, ленинский период очень важен для понимания того, что происходит сейчас».

Открыл величественный памятник Ленину на Октябрьской площади в Моск­ве. Дважды в год, ко дню рождения и дню смерти вероучителя, заходил на поклонение в Мавзолей. Бывая с визитами за границей, непременно посещал места, связанные с жизнью вождя мирового пролетариата. Стал единственным в истории генеральным секретарем ЦК, навестившим ленинский мемориал в Шушенском. Распорядился подготовить к изданию шестое и уж точно полное собрание сочинений Ильича, и не его вина, что этот проект так и остался неосуществленным. Стремился удержать ленинградцев от переименования их города в Санкт-Петербург…

И лишь продавив сначала через пленум ЦК⁴, затем через «агрессивно-послушный» съезд народных депутатов отмену 6-й статьи Конституции о руководящей роли КПСС в жизни страны, согласился наконец: «Хватит языческого поклонения основоположникам. Хотя они и великаны… для своего времени. Если мы не освободим свою мысль от почитания их, мы не найдем теории, адекватной реальностям и современной науке».

3.

Времени на «обдумывание» и вообще на теорию, впрочем, уже не было — ни у Горбачёва, только после отставки утешившегося попытками заменить коммунистическую грезу социал-демократической, ни у страны, которую, как выяснилось, если что и скрепляло воедино, то сдвоенная воля ЦКГБ, то есть одной на всех партии и преданных ей органов государственного насилия.

Первый звоночек еще в марте 1986-го раздался из Якутска, где студенты-якуты на катке подрались с русскими подростками, а когда их попытались утихомирить, нестройной толпой направились к обкому, подбадривая себя выкриками типа «Якутия для якутов!» и «Долой русских!».

Этот досадный инцидент, раздав оплеухи местным начальникам, признали бытовым хулиганством, но в декабре того же года полыхнуло в Алма-Ате, где казах Динмухамед Кунаев, четверть века управлявший республикой, был сменен русским Геннадием Колбиным, который раньше был кем-то вроде «вице-короля» Грузии при Шеварднадзе, а затем недолгое время руководил Ульянов­ским обкомом партии.

Тут одними выкриками уже не обошлось: громили магазины, жгли машины, пролилась и кровь, так что потребовалось вмешательство внутренних войск. И кто всему виною? Молодежь, почувствовавшая вдруг себя национально обиженной? Или подстрекавшие ее местные элиты во главе с обиженным, что главой Казахстана назначили не его, Нурсултаном Назарбаевым, тогдашним председателем республиканского Совмина?

Не так важно. Огонечки, тлевшие под застарелой золой, вспыхивают то там, то тут. Вот крымские татары, депортированные в конце войны в Среднюю Азию, требуют не только возвращения на родину, но и воссоздания там не просто Крымской, но Крымскотатарской автономной республики, где они одни, а отнюдь не «понаехавшие» будут пользоваться исключительными правами коренных жителей. Делегация карабахских армян привозит в приемную ЦК КПСС в Москве собиравшиеся в течение всего года письма с требованиями о передаче Нагорно-Карабахской автономной области (НКАО) в состав Армянской ССР; и под этими обращениями к власти стоит около 75–80 тысяч подписей. Бурлят абхазы, а вслед за ними и жители Южной Осетии, рвущиеся из-под «грузинского ига», на своей национальной автономии настаивают гагаузы, и решительно непонятно, что делать с высланными в 1944 году турками-месхетинцами, которых в Центральной Азии вырезают под корешок, а Грузия, вопреки всем горбачевским законам о реабилитации репрессированных народов, категорически отказывается принимать на исторической родине.

Читая газеты, интеллигенты в России только охают. «Милые мои картвелы! Ну что ж вы так?! — записывает в дневник драматург Анатолий Гребнев. — Мы вас защищаем от генерала Родионова, а вы? В Западной Грузии копят оружие против абхазов! Месхов вывезли куда-то под Смоленск при вашем молчании! Где вы, грузинские интеллигенты. Ну?..»

Но в том-то и проблема, что зачинщиками беспорядков почти всюду становятся местные, национально ориентированные интеллигенты: бросают воинственные лозунги в разгоряченную толпу, подтверждают свою правоту ссылками на древние манускрипты, зовут к исторической справедливости, а итог всегда один — кровь и еще раз кровь.

Повсюду — кроме, и то до поры до времени, нынешней Балтии, а тогда Прибалтики: там пока еще оружие в руки не берут, ограничиваются митингами и молебнами в память о насильственном присоединении к СССР, но зато устраивают многомиллионную живую цепь длиною 640 километров между республиками, и местные парламенты под давлением мгновенно набравших силу Народных фронтов мало того что объявляют свои национальные языки и флаги государственными, так еще не только де-факто, но и де-юре провозглашают собственные суверенитеты, то есть независимость. Часть русского населения Латвии, Литвы и Эстонии, увидев в этих действиях опасный для себя сепаратизм, тут же объединяется в альтернативные Интерфронты, возникают чуть ли не Комитеты национального спасения, готовые воевать за социалистический, он же имперский, выбор, и кто знает, как в дальнейшем развернулось бы дело, окажи им вооруженную поддержку Москва. Недаром же по всей стране разошелся анекдот: армянское радио спросили: кто победит в Прибалтике — Народный фронт или Демократический? Как всегда подумав, армянское радио ответило: Первый Прибалтийский.

Ваши действия, Михаил Сергеевич?

Ему советуют власть употребить, а иначе говоря силу — «Появится на улице армия, — заявляет Громыко, — и сразу будет порядок». Тем более что и пример уже есть, многими признанный удачным: танками, и демонстративно не останавливаясь перед жертвами, разгромив студенческий городок на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года, китайское руководство навсегда положило конец массовым протестам в стране.

Но этот путь не для Горбачёва — единственного, может быть, властителя в истории России, кто на силу убеждающих слов надеялся больше, чем на силу оружия. Империя распадается, а он твердит: «Единственное, с чем мы никогда не согласимся, — это поддержать один народ в ущерб другому. Пусть нас на этот счет не шантажируют. Мы не позволим, не должны ни в коем случае допустить, чтобы истину искали через кровь!» Государственная монополия на насилие уже разрушена, и кровь то здесь, то там льется уже без санкции верховного главнокомандующего и как бы вопреки его воле, а он снова и снова повторяет: «Считаю своей главной задачей провести страну через перестройку без гражданской войны. Жертвы неизбежны. Там и здесь кого-то убивают, но это стихийно, от этого никуда не денешься. Другое дело — подавлять силой, оружием. Этого от меня не дождутся».

И эту позицию — бессчетными речами призывать враждующих к согласию, уговаривать вместо того, чтобы принимать чрезвычайные решения, — едва ли не все в стране понимают как слабость. Издевательски вспоминают бессмертного Щедрина: «Вот так скотина! добрые люди кровопролитиев от него ждали, а он Чижика съел». Фиксируют, как Давид Самойлов в дневнике: «Кажется, что власть лишается власти». И ладно бы только враги перестройки, но от Горбачёва отшатываются даже ее сторонники, «прорабы», самый ближний круг.

Он остается в одиночестве, не поддерживаемый более никем — ни «левыми», ни «правыми», ни «демократами», ни «патриотами», ни населением, равнодушным к любым лозунгам, но чувствительным к стремительному ухудшению своей жизни и уже не в «коммуняках», а именно в Горбачёве видящим первопричину собственных тягот.

4.

И это еще счастье, что призывы к национальному возрождению и восстановлению попранной этнической справедливости, зазвучав и в России, не нашли в ней, в отличие от окраинных союзных республик, сколько-нибудь массового отклика.

Настоящих буйных, готовых инородцев винить во всех своих бедах, здесь, конечно, тоже хватало. И проснулись они рано, с первыми порывами гласности, так что уже на рубеже 1985–1986 годов на сходках общества «Память» благие призывы сохранять отечественное культурное и историческое наследие оказались потеснены, а вскоре и вытеснены воинственной ксенофобской риторикой.

Главными врагами были назначены сионисты. То есть, чего никто и не скрывал, евреи. И те, чья национальность прямо указана в паспорте, и те, кто ее либо подло скрывает, либо с евреями породнился, либо, как масоны, служит им верой и правдой по приказу мировой закулисы.

Это зловредное отродье за все в ответе. И за революцию под водительством Троцкого и Ленина (конечно же, Бланка), и за коллективизацию, и за кровавый сталинский террор, и за преступления нынешней бюрократии.

Да, да, даже бюрократии, ибо, — бросает в зал речистый лидер «памятников» Дмитрий Васильев, — «широкая общественность должна знать, что под столь привычным ярлыком “бюрократа” многие десятилетия скрывается зловещий лик агента международного сионизма и масонства, выполняющего свою программу по захвату всемирной власти… <…> Враг тот, кто, используя интернационализм, протаскивает в образ жизни каждого народа, каждой нации космополитический бред и отбросы западной “культуры”. <…> Наш лозунг в перестройке: “Вышвырнем посредственность из всех звеньев управления государством!” Кончайте работу со следствиями! Начнем сражение с главной причиной! Причина эта — сионизм в нашем Отечестве, в нашем доме! Свергайте сионистов и их прислужников со всех занимаемых ими постов!».

Звучит очень грозно. Но власть вместо того, чтобы привлечь самых отчаянных бузотеров к ответственности за разжигание межнациональной розни, отделывается призывами отделять овец от козлищ в черносотенной среде⁵, санкционируя разве лишь публикацию в «Правде», в «Огоньке», в других СМИ увещевающих статей, где доказывается, что истинный патриотизм и оголтелый шовинизм — отнюдь не синонимы и что потакательство «Памяти» может, пока еще только может угрожать перестройке.

Общество тем самым оказывается наедине с разгулом националистической стихии. И пугается по-настоящему: подметных писем с раскрытием псевдонимов, где объясняется, что Сахаров — это Цукерман, а Солженицын — на самом деле Солженицер, листовок, где член Политбюро Яковлев и его единомышленники называются американскими шпионами, антисемитских статей в «Молодой гвардии» и «Нашем современнике», бурного распространения официальных и полуподпольных газет душегубского содержания.

Ждут погромов.

«Ходят слухи, разошедшиеся быстро, как анекдот, что в день, когда начнутся торжества по поводу 1000-летия со дня принятия христианства на Руси, в Москве начнутся еврейские погромы. Откуда эти слухи? КГБ? Память?» — 9 мая 1988 года записывает в дневник москвичка Татьяна Юрьева. И ленинградка Ольга Ансберг вспоминает о том же: «Май 1988 года ознаменовался волной слухов о якобы предстоящих еврейских погромах, начало которых приурочивали к июню — времени торжественного празднования 1000-летия крещения Руси. Очень тревожная информация о распространении листовок и писем с угрозами, о двусмысленном поведении милиции и пр. доходила из Москвы. Несколько таких случаев были зафиксированы и в Ленинграде и широко обсуждались. На фоне недавних погромов в Сумгаите, показавших неготовность власти защитить граждан в случае серьезных эксцессов, опасность воспринималась как вполне реальная. Напряженность в городе была очень велика».

Погромов, слава Богу, не случилось ни в 1988 году, ни позднее. Возможно, потому, что доводить дело до кровавых бесчинств было не в интересах всеведущих «органов», которые, опять-таки по слухам (и все-таки только по слухам), негласно дирижировали русскими националистами. Скорее же всего потому, что число «памятников» даже в пору их максимальной активности измерялось сотнями, от силы тысячами, и то только в крупных городах, а их аудиторию составляли либо совсем уж очевидные маргиналы, либо мирные по существу обыватели, отнесшиеся к скандальным антисемитским «разоблачениям» всего лишь с досужим любопытством.

Так что кричалки «Чемодан, вокзал, Израиль» если на что и повлияли, то на рост алии, ставшей ураганной после того, как 3 сентября 1987 года Президиум Верховного Совета СССР отменил ежегодную квоту для еврейской эмиграции, согласно которой число выезжающих в Израиль на постоянное место жительства не могло превышать 1500 человек. Теперь же выпускать из СССР стали практически всех желающих. В 1987 году из СССР выехало более 8 тысяч человек, в 1988 году — 19 тысяч, в 1989 году — более 70 тысяч. В 1990 году СССР покинули рекордные 205 тысяч евреев и членов их семей. В 1991 году, к концу которого Советский Союз прекратил свое существование, из него эмигрировали еще 195 тысяч человек. Тем самым антисемитские угрозы и требования убираться из святой Руси фактически, вот ведь парадокс, совпали с призывами сионистов, но только подлинных, а не мнимых, к возвращению евреев на историческую родину.

Шуму однако же «памятники» издавали много, хотя, если разбираться, на их счету зафиксировано лишь несколько медийно заметных акций.

6 мая 1987 года триста — четыреста, может быть, даже пятьсот активистов «Памяти» устроили митинг на Манежной площади, протестуя против сооружения музея Победы на Поклонной горе, а затем, вооружившись лозунгами в поддержку перестройки, но «против евреев и других нерусских, некоренных жителей Москвы», двинулись к Моссовету, где первый секретарь МГК КПСС Ельцин⁶ их мало того что выслушал, так еще и обещал учесть пожелания, так что, — вспоминает будущий лидер Русского национального единства Александр Баркашов, — «все, конечно, были ошарашены произошедшим. Абсолютно все»…

18 июля 1989 года те же (или другие) активисты провели митинг, приуроченный ко дню убийства Николая Второго и его семьи, у памятника Свердлову на Театральной площади в Москве. Впрочем, — свидетельствует очевидец, — «о расстрелянной в 1918 году в Екатеринбурге семье последнего русского императора почти никто и не вспомнил. Около полутысячи собравшихся молодчиков выкрикивали печально известные лозунги: “Долой еврейский фашизм в СССР”, “Евреи, убирайтесь в Израиль”, “Долой русофобов”, “Даешь десионизацию России”. Чуть позже минут десять кряду скандировали: “Долой памятник Свердлову”. Действо закончилось возложением к подножью памятника венка из колючей проволоки с надписью: “Организатору массового террора”»...

И, наконец, 18 января 1990 года около шестидесяти все таких же активи­стов во главе с Константином Смирновым (Осташвили) ворвались на собрание членов писательской организации «Апрель», которое проходило в Центральном Доме литераторов. Кричали в рупор: «Жиды, убирайтесь в свой Израиль. Вы не писатели — писатели Распутин, Астафьев, Белов. Мы в своей стране, а вы — пришельцы… Сегодня мы пришли с мегафоном, а в следующий раз — с автоматом». В возникшей потасовке у кого-то из писателей сбили и растоптали очки, кого-то ударили, и было, — как рассказывают, — действительно страшно.

Но тут уж под воздействием общественных протестов против учиненного дебоша спохватилась и власть: провела следствие, затем суд, в итоге которого Смирнов (Осташвили) 12 октября 1990 года был приговорен к двум годам лишения свободы, и, — комментирует Мариэтта Чудакова, — «этот приговор стал прямым и важным сигналом государства: с государственным антисемитизмом в нашей стране покончено (бытовой — дело другое). Мало кто был со мной согласен».

А «Память», разбившись на совсем уж маргинальные секты, как-то незаметно сдулась. Как сдулись — еще одна страшилка поздних 1980-х — и наращивавшие мускулы «любера», хотя в этом случае и можно предположить, что многие из них, вероятно, составят армию организованной преступности уже в лихие 1990-е.

5.

Иное дело — среда творческая, и прежде всего литературная.

Здесь история долгая, восходящая еще к охоте на «безродных космополитов» в конце 1940-х годов, в дни оттепели вроде бы притихшая, затаившаяся на дне, в эпоху застоя перегримировавшаяся в неприятие «беспочвенной» город­ской интеллигенции и с первыми же сигналами гласности вырвавшаяся в публичное пространство.

Отсчет можно, пожалуй, вести с «Печального детектива» Виктора Астафьева (Октябрь, 1986, № 1), где омещанившимся горожанам доставалось опять-таки не на шутку, но особенно едко говорилось о «еврейчатах», будто бы монополизировавших изучение Лермонтова и вообще русской национальной классики.

Роман приняли на ура. «Конечно, чуть коробит предвзятость, — заметил в дневнике Анатолий Гребнев. — Но Бог с ним, вещь яркая и честная. И есть крик, есть вопль, идущий от сердца: SOS! Спасите российскую глубинку! Гибнем!»

Однако восторги еще не успевают утихнуть, как Астафьев вновь провоцирует общественную разноголосицу — на этот раз рассказом «Ловля пескарей в Грузии» (Наш современник, 1986, № 5). О евреях и еврейчатах в нем нет и помина, зато по первое число выдано грузинам, разжиревшим и обнаглевшим при попустительстве центральной власти.

Несправедливо, это же несправедливо, что русские люди бедствуют, спиваются, света божьего не видят, тогда как инородцы над ними посмеиваются, а то и вовсе издеваются — как вот этот торгаш-грузин, например: «Как обломанный, занозистый сучок на дереве человеческом, торчит он по всем российским базарам, вплоть до Мурманска и Норильска, с пренебрежением обдирая доверчивый северный народ подгнившим фруктом или мятыми, полумертвыми цветами. Жадный, безграмотный, из тех, кого в России уничижительно зовут “копеечная душа”, везде он распоясан, везде с растопыренными карманами, от немытых рук залоснившимися, везде он швыряет деньги, но дома усчитывает жену, детей, родителей в медяках, развел он автомобилеманию, пресмыкание перед импортом, зачем-то, видать, для соблюдения моды, возит за собой жирных детей, и в гостиницах можно увидеть четырехпудового одышливого Гогию, восьми лет от роду, всунутого в джинсы, с сонными глазами, утонувшими среди лоснящихся щек…»

Тезис о том, что в «семье братских народов» наиболее обиженными оказались именно русские и что пора бы восстановить справедливость по отношению к титульной нации, то есть вернуть ей утраченное первенство, пройдет сквозь все литературные и политические битвы перестройки. Русским писателям дают самые плохие комнаты в Домах творчества, тогда как лучшие номера предоставляются богатеньким «нацменам» или «куплетистам» с подозрительно звучащими фамилиями, и это же несправедливо. В Ленинградской писатель­ской организации евреев и их «подголосков» больше, чем русских, и это тоже несправедливо. В самые высокотиражные журналы, в солидные издательства сочинениям «патриотов» не пробиться, доколе? Бесприютных месхетинцев переселяют из Средней Азии в нищее Нечерноземье без согласия на то местных жителей, и «позвольте спросить, — восклицает Василий Белов с трибуны Верховного Совета, — а почему не в Эстонию, не в Латвию? Ведь положение в Прибалтике с жильем значительно лучше, чем на Смоленщине».

Ну и так далее и тому подобное. Доходит до того, что на очередном съезде народных депутатов в споре с теми, кто рвется к независимости, Валентин Распутин всерьез предлагает: «Может быть, России выйти из состава Союза, если во всех бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления? Может, так лучше?» Ведь, — говорит он под рукоплескания зала, — у русских еще «руки не отсохли» и «отменилось бы, глядишь, массовое растление душ молодежи. Создали бы, наконец, свою Академию наук, которая радела бы российским интересам, занялись нравственностью. Помогли народу собраться в единое духовное тело».

Все это еще будет. Но для относительно мирного 1986 года такой выплеск национальных обид пока в новинку, так что на последнем в истории съезде писателей СССР дискуссия вокруг астафьевских «Пескарей» становится едва ли не самой острой. Сергей Михалков мягко порицает автора за несдержанность и бестактность, тогда как Распутин, встав на защиту своего друга, впрямую обвиняет «грузинских товарищей» в том, что это не они говорят постыдную правду о своем народе.

И тут, — вспоминает присутствовавшая на съезде Наталья Иванова, — «в момент как раз после обращения к ним “грузинские товарищи” демонстративно и достаточно шумно всей делегацией покинули зал, пройдя по центральному проходу. В знак протеста».

Принести им извинения надлежало бы главному редактору журнала «Наш современник» Сергею Викулову, который опубликовал рассказ, оказавшийся токсичным. Однако он безмолвствует, и — по поручению, как утверждают, Егора Лигачёва — положение спасает один из старейших русских писателей Гавриил Троепольский: «Я прошу вас, дорогие товарищи из Грузии: пусть не останется у вас отпечаток от того неприятного случая, о котором здесь говорили. Да, талантливый человек — Астафьев, талантливый писатель, уважаемый, и, если он сделал грубую ошибку, пусть она станет его личной ошибкой. И, если хотите, от имени редколлегии журнала “Наш современник”, которая не сумела подправить вовремя рассказ “Ловля пескарей”, чтобы он не отдавал этаким духом, приношу вам извинения!»

Скандал вроде бы погашен, но не проходит и трех месяцев, как Натан Эйдельман пускает по рукам свою переписку с Астафьевым, указывая ему на «расистские строки» в «Царь-рыбе», «Печальном детективе» и «Ловле пескарей», а тот, — по своей позднейшей оценке, — «впав в неистовство, со всей-то сибир­ской несдержанностью, с детдомовской удалью хрясь ему оплеуху в морду», то есть прямыми оскорблениями отвечает на это «черное письмо, переполненное не просто злом, а перекипевшим гноем еврейского высокоинтеллектуального высокомерия».

Этот последний, вероятно, документ самиздата прочли и в России, и за границей. В «Правде» его назвали «эпистолярной гапоновщиной», в неподцензурной печати манифестацией кто русского нацизма, кто космополитической еврейской заносчивости. И — огня под полой не унесешь — еврейский вопрос как русский уже открыто выплескивается и на газетно-журнальные страницы, и, еще пуще, в залы, где едва не ежедневно проходят многошумные писательские собрания, фестивали и встречи с читателями.

Атакуют патриоты, чуть что предъявляя своим оппонентам обвинение уже не только в равнодушии к народным нуждам, но и в русофобии. Их идейные противники, кого называли сначала демократами, интернационалистами, затем либералами, естественно, отбиваются, контратакуют и тоже слов в полемике не выбирают. Как репетиция того, что в стране, слава Богу, не произошло, но могло бы произойти, в литературе разгорается самая настоящая гражданская война, и становится ясно, что ужиться враждующим в одном Союзе писателей уже не удастся.

Первой раскалывается Ленинградская писательская организация — на городскую, где остаются едва не все сколько-нибудь заметные литераторы, и областную, ставшую прибежищем по преимуществу для авторов-ноунеймов, славных только своей национальной озабоченностью. Идет многоходовая борьба за контроль над литературной периодикой, и — один только пример — в главные редакторы еженедельника «Литературная Россия» вместо нейтрально-бесцветного Михаила Колосова проводят пассионарного Эрнста Сафонова, который превращает свое скучноватое издание и в патриотическую альтернативу либерально-космополитской «Литературной газете», и в боевой листок русских националистов. Или вот еще. Публикация фрагмента из «Прогулок с Пушкиным» Абрама Терца (Синявского) и романа «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана в журнале «Октябрь» становится поводом (скорее даже предлогом) для кликуше­ских требований уволить главного редактора Анатолия Ананьева и предать журнал остракизму, подобному тому, какому иранские аятоллы в то же самое время предали Салмана Рушди за роман «Сатанинские стихи».

Почувствовав «дух подворотни», исходящий со страниц близкого ему еще недавно «Нашего современника», от своих былых «заединщиков» отшатнулся и Виктор Астафьев: перешел в редколлегию «Нового мира», пытавшегося в то время лавировать между двумя станами, согласился стать знаменем спешно созданного Клуба независимых писателей. Клуб этот, однако, же оказался мертворожденным, как вообще безуспешными оказались чьи-либо попытки в разгар сражения занять срединную, нейтральную позицию или, говоря иными словами, позицию неучастия.

Время взывало к открытому обнаружению собственных убеждений, взывало к прямому слову, так что семь лет перестройки можно определить как золотой век публицистики. Но никак не пору поиска и обретения новых художественных ценностей и смыслов.

Сколько-нибудь значимые, достойные внимания книги и писались тогда редко, и терялись в величественной тени «задержанной классики» всего русского двадцатого века, на фоне «Детей Арбата», «Сандро из Чегема», «Пушкинского дома», других произведений, разумеется, замечательных, но тоже ведь созданных задолго до того, как в стране была объявлена перестройка.

Видимо, и в самом деле музы умолкают, когда говорят пушки, и если критиков перестроечных изданий в восторг приводила долгожданная встреча «утаенной классики» с массовой читательской аудиторией, то их оппоненты (враги, конечно же) с нелегкой руки Петра Проскурина твердили про «некрофилию» и требовали насильственно перераспределить книжно-журнальные площади в пользу произведений, написанных здесь и сейчас.

Знать бы только каких.

1 «Я, — рассказывает Александр Яковлев, — возглавлял подготовку этой статьи, что-то написал сам, а что-то правдисты. Перед публикацией послал статью Горбачёву и его помощнику Черняеву. Последний сделал несколько поправок. Горбачёв позвонил и сказал, что согласен. Но уже после этого я вставил в статью абзац о национализме и шовинизме. Наутро, когда статья появилась в “Правде”, позвонил Горбачёв и в очень сердитом тоне спросил:

— Откуда появился этот абзац, я его вчера не видел. Наверно, Черняев вписал. Я вижу, это его штучки.

Мне пришлось сказать, что Черняев тут ни при чем.

— Не надо было этого делать!».

2 Как вспоминает Нина Андреева, она два года с мужем, доктором философских наук Владимиром Клушиным, сидела без работы, была вынуждена сдавать бутылки, а муж — продавать редкие книги из своей библиотеки. Был и прием в КГБ. «“Вы разве не видите, что Горбачёв ведет линию на уничтожение социализма?” — будто бы сказала она на той встрече. — Они мне ничего не сказали, не арестовали и отвезли домой на своей черной машине».

3  Оригинал записки «Императив политического развития» хранится в Национальном архиве безопасности США. URL: https://nsarchive.gwu.edu/rus/text_не разрешенное сочетаниеs/Yakovlev/1985-12-25-Imperativ-Politicheskogo-Razvitiya%20(Glasnost).pdf.

4 Как вспоминает Анатолий Собчак, «практически все, выступавшие на том пленуме, негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6-й статьи. Более того — в самых резких тонах клеймили “так называемых демократов”, говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом так же единодушно проголосовали за».

5 «Я, — на заседании Политбюро говорит Горбачёв в июне 1987 года, — поручил Егору Кузьмичу Лигачёву, Виктору Михайловичу Чебрикову и Александру Николаевичу Яковлеву вникнуть в это явление. И вот они нам докладывают: “Память” — на 90% здоровая организация. Но узкий слой, который там верховодит, хочет приспособить ее к монархизму и антисоветизму. Это надо видеть, чтобы не перемешать всех в одну кучу — праведников и неправедников».

6  Немаловажная деталь: Ельцин, — как вспоминает работавший тогда в Моссовете Юрий Прокофьев, — разговаривать с «памятниками» не хотел, но «позвонил Горбачёву: “Как быть?” Тот порекомендовал ему все-таки встретиться».