К 90-ЛЕТИЮ АЛЕКСАНДРА КУШНЕРА

Леонид Дубаков

Фиалки и стихи как теодицея и терапия

Александр Кушнер. Книга стихов. Неизвестному другу. — Батуми: Тифлисский дворик, 2026.

Книга Александра Кушнера открывается стихотворением «Я дубам не скажу, что они облетят…», напоминающим о фетовском «Учись у них — у дуба, у березы…». Зима обязательно придет, как непременно снова наступит и весна, и потому «смерти не надо бояться». Завершается — отсылкой к пушкинской «заветной лире», которая — фиал и урна для души, связанной с любимым делом — с сочинением стихов. И то и другое — стихи не о смерти, но о бессмертии. Душа живущего растет подобно дереву, листами облетая в небо. Душа умершего переселяется в животных, в растения и в камни. У Кушнера это поэтический метемпсихоз и поэтический панпсихизм, обнаруживающие себя через чудо внимания и интереса.

Кушнер — патриот родного города. Ленинград-Петербург ему дороже Рима и милей Нью-Йорка. Зимний дворец, похожий на ренессансную птицу и барочную рощу, красивее, чем первобытный окаменелый лес небоскребов Манхэттена. Нева — имперская река, тогда как Тибр — лишь сельская речонка. Кушнер любит Россию за Петербург, а Петербург — за красоту. Также и больше готиче­ских храмов он любит православные северные церкви — за гармоничную геометрию их очертаний. Петербург поэта — это единство природного и рукотворного. Здания в нем подобны липам и кленам, осязающим приневский ветер, а Летний сад похож на кладбище, в котором упокоилось городское лето. Петербург — город, вызывающий к жизни двойников. В стихотворении «Если было бы можно заказывать сон…» русский город оборачивается итальянским, этот же итальянский город одновременно открывается герою и его возлюбленной, герой смотрит на Венецию, видя ее отражение в воде канала. И, как у Бродского, серые балтийские волны набегали по две и рождали рифмы, так у Кушнера акцентологические варианты прилагательного «счастлив» удваивают радость путешественников. Патриотизм поэта обусловлен петербургской красотой и — непереводимостью поэзии: «Поэт своей страною дорожит, / Он никакой другой стране не нужен».

Другой смысловой блок этой книги стихов — метатекстовые поэтические замечания о том, чем являются стихи и как они создаются. По небу плывут облака и влекут ум и сердце к полной поэтической свободе. Природа дарит строки, и надо лишь научиться их слышать и принимать. Стихи уже написаны, задача поэта — вспомнить их. В стихах должны быть простые перебивки и не должно быть линейной логики (хотя объясняет это поэт предельно логично). После Освенцима стихи писать нельзя, но «безоглядно, бесстыдно, привычно» они все равно пишутся — так же, как растут цветы. Кушнер рефлексирует над своими «морозами — розами»: «Тебя — себя, — тебе не стыдно? / Беднее рифмы не нашел?» — качест­вом поэзии поверяя бытовую и психологическую повседневность. Стихи читаются известными и неизвестными друзьями — людьми и деревьями, оставляющими себе на память листы кушнеровских текстов. Только клен способен продолжить дело поэта и написать за него лучшее его стихотворение.

Третий раздел сборника — портреты поэтов, — не медальоны, а, скорее, рефлексии — хотя рефлексии как будто больше университетско-учительские, чем поэтические. Кушнер, кажется, отталкивается от частностей, впрочем, попадая при этом в точку. Его поэтические ориентиры (кроме, конечно, Пушкина) — Баратынский, Тютчев, Фет, Батюшков, Пастернак, Блок. Он их любит и ценит, слышит в себе и вместе с тем отвергает как другие поэтические дороги. Времена, как известно, не выбирают, но позапрошлый век для Кушнера «лучше, чем наш». Там ему есть с кем поговорить, есть кому стать вровень.

В книге много религиозно-философских стихотворений. Ко второму разделу можно было бы даже в качестве эпиграфа взять знаменитую карамазовскую фразу: «Я не бога не принимаю, <…> я мира, им созданного, <…> не принимаю». Стихи этого раздела — кушнеровское поэтическое богословие, его поэтико-религиозное кредо. Герой стихотворений верит в Бога, пишет местоимения, к Нему относящиеся, с прописных букв, но не находит оправдания «мукам слепорожденных детей». Мир Богом не то что не завершен, но в спешке Им не доделан. Кушнер слушает не религиозных, но поэтических авторитетов. Вяземский, ждущий от смерти только смерти, ему понятнее Жуковского, поскольку у послед­него скучные стихи. Пушкинское минутное отчаяние и сомнение ему ближе, чем убежденная вера митрополита Филарета. Потому что Пушкин — это жизнерадостный творец в пространстве человеческого бытия. Земная жизнь для Кушнера ценнее, чем посмертная, в которую он не вполне верит. Его герой — «иконоборец»: не может быть образа и подобия Бога, разве что возвышающий обман микеланджеловской фрески. Он, помимо этого, антипровиденциалист: история темна и жестока и не подлежит направлению и исправлению.

С другой стороны, Бог поэтом оправдан — красотой того мира, который Он все-таки создал. По стихам рассыпаны фиалки — белые, голубые, синие, в них растут незабудки и ромашки, цветут шиповник и сирень. Кушнеровская теодицея — интуитивная и эстетическая, сопротивление божьей реальности смягчено у него забавным двусмысленным замечанием, что оправдания для страданий слепорожденных он сам не видит: словно тот, кто, возможно, подслеповат в тайне божественного промысла, осязает и подначивает других слепых. Бог у него, тем не менее, — Поэт, наметивший «сходство каменистых, / Лесистых, хищных, травоядных» еще до человека. А еще в мире людей, как говорит, словно оправдываясь, этот кушнеровский Бог, «был Рафаэль». Бога и мир для него, наконец, оправдывают также стихи — те, что «словно нитью, лучом прошиты, / Облегчающим горечь, тоску, недуг».

В этой книге Кушнер говорит, что за свою жизнь стихов он написал столько, что их хватило бы на трех поэтов. Ну, как считать: может, и на большее количество. Начиная с 1960-х годов им выпущены десятки стихотворных сборников. Но вопрос ведь, конечно, не в том, сколько, а какие стихи написаны. Кушнер, очевидно, живой классик. Поэт, который сохранил свой творческий голос, несмотря на возраст. И очередной его сборник это подтверждает. Про кушнеровское мастерство говорить не имеет смысла, оно выработано десятилетиями труда, а что касается содержания, то, конечно, видно, что эти стихи написаны человеком в возрасте. Об этом свидетельствует их проблематика и оптика. «Неизвестному другу» — книга, в которой каждое стихотворение могло быть помыслено и расценено как последнее. И, к счастью, таковым не оказалось. Как не стала роковой «дальняя дата», назначенная, чтобы до нее дожить. Но главное, Кушнер в сборнике пристально смотрит назад — подводя итоги прошедшего, и не менее внимательно вперед — за горизонт земных событий.