Об авторе | Юрий Ильич Гурфинкель — доктор медицинских наук, писатель. Автор книг «Еще легка походка…» и «Неслучайные встречи». Предыдущая публикация в журнале «Знамя» — «Оживление в зале» (№ 11 за 2025 год).

Юрий Гурфинкель

«Одной ногой я был в могиле…»

Из рассказов юного врача

…Это был повторный сеанс. Незадолго до этого Тамара Языкова с хутора Голый Пай возвратилась из Москвы, где ей в институте Неврологии поставили серьезный диагноз: «рассеянный склероз». Это заболевание никакого отношения не имеет к склерозу артерий, которым кардиологи пугают курящих. В свои двадцать восемь лет Тамара потеряла способность ходить самостоятельно, могла передвигаться только опираясь на костыль и палку, и то с трудом. Были и другие неприятные осложнения, связанные с «нарушением функции тазовых органов», как было указано в выписке из истории болезни.

В московской клинике ей сказали, что такое заболевание, как у нее, по-видимому, генетическое и аутоиммунное по своей природе (что это значит, Тамара так и не поняла, и Журавлёву пришлось ей объяснять), из-за этого болезнь с трудом поддается лечению, так что ей нужно возвращаться домой и там, в деревне, на свежем воздухе и правильном питании и т. п... Такие советы врачи обычно дают пациентам, когда перепробованы все средства и особенно надеяться не на что. Разве только на чудо.

И чудо свершилось. Погружение в гипнотическое состояние или искусственно вызванный «частичный сон» (по Павлову) дали ощутимые результаты.

Уже после первых двух сеансов Тамара стала самостоятельно передвигаться по палате, правда еще с палкой. А у Журавлёва появилась уверенность, что она сможет поправиться и начать ходить самостоятельно, а в дальнейшем, вероятно, и вовсе вернется к полноценной жизни.

* * *

Погружение человека в гипнотический транс в клинической практике Журавлёв впервые увидел на занятиях у профессора Леонова на кафедре кожных и венерических болезней. Подростком, однажды ему довелось присутствовать с родителями на выступлении знаменитого экстрасенса Вольфа Мессинга. Мессинг выглядел как пришелец из других миров. В зале от скопления людей было душно, но его так трясло, как будто космический холод продирал его до костей. От этой лихорадочной дрожи зал цепенел в ожидании невероятного. Слабонерв­ные, к которым он прикасался, засыпали прямо на сцене. Гвоздем его выступления были поиски предмета — портсигара с запиской внутри — спрятанного в зале у одного из зрителей. На голову экстрасенсу надевали черную повязку, закрывающую глаза. В мертвой тишине по проходу между кресел его вела ассистентка, которую он держал за руку на уровне пульса. После говорили, что по учащению ее сердцебиений он с закрытыми глазами определял приближение к тому человеку в зале, у которого был спрятан портсигар.

В отличие от Мессинга профессор Леонов не обладал феноменальной внеш­ностью. Никакой экзальтации или «сумасшествия вдвоем», как называл гипноз Зигмунд Фрейд. Владимир Афанасьевич не предсказывал эпохальные события, подобно Джуне Давиташвили, штатному экстрасенсу генсека с выразительными бровями. К нему в клинику на прием приходили обычные люди с трудноизлечимыми кожными заболеваниями, не поддающимися медикаментозной терапии.

Добродушный, крупный, наделенный разнообразными талантами, он писал маслом картины — выставки его пейзажей время от времени появлялись на стенах актового зала. На общеинститутских вечерах Леонов принимал участие в профессорском квартете, где играл на скрипке, аккомпанируя виолончели, из которой извлекал звуки еще один одержимый музыкой преподаватель, заведующий кафедрой биохимии профессор Равич-Щербо.

Были там и клавишные — старинный прихрамывающий на одну ногу рояль — колесико с подшипником на ней отсутствовало, вместо него подкладывали соответствующей толщины книгу, том «Медицинской энциклопедии», а на рояле с удовольствием музицировал судмедэксперт.

Иногда подключался очень веселый аккордеонист, аспирант кафедры патологической анатомии Фридрих Артурович Рябоконь. В его руках аккордеон то длинно зевал, то ревел басом подобно органу, исполняя фуги Баха, а мог и нежно, по-девичьи щебетать.

Из духовых — флейта, на которой играл студент курса Журавлёва Саша Копейкин; сокурсники, раскрыв рты, с завистью слушали чистый голос его инструмента, полагая, что для него, участника квартета, экзамены по биохимии и судебной медицине не представят никаких затруднений.

Негромкий голос, вкрадчивые манеры, прикосновения большой теплой руки Леонова приводили к тому, что пациенты погружались в сон практически с первого сеанса. В это трудно было поверить. Казалось, они только внимательно слушают его, прикрыв глаза. Но в подтверждение полного контроля над сознанием пациента он брал спящего за руку, поднимал ее, затем отпускал, и она падала совершенно безжизненная, как плеть.

В те годы к гипнозу многие врачи относились как к некоей разновидности шарлатанства. Но именно гипноз по своей эффективности превосходил тогда многие общепринятые методы лечения, конечно, исключая те случаи, когда требовалось хирургическое вмешательство.

Чтобы доказать его эффективность и лечебные возможности, Леонов проделывал такие фокусы, в которые Журавлёв едва ли поверил, если бы сам не оказался их свидетелем.

Так пациенту, находящемуся в глубоком гипнотическом трансе, Леонов сообщал, что сейчас к его руке приложат монету, раскаленную в пламени спиртовки. На самом деле никакой спиртовки не было и в помине, но лицо несчастного заранее кривилось от предстоящей боли, а на руке, на месте, где носят часы, куда Леонов прикладывал обычный пятак, молниеносно вздувался пузырь, как от ожога. После этого монету он убирал, а пациенту внушал, что никаких последствий ожог не оставит. И действительно, возникший на руке от мнимого ожога пузырь волшебным образом на глазах в течение нескольких минут уменьшался, рассасывался, а к концу сеанса, через пятнадцать — двадцать минут на его месте оставалось лишь небольшое бледно-розовое пятно.

Нечто подобное за полвека до этого проделывал с булавкой известный невролог и психиатр В.М. Бехтерев¹.

«В глубоком гипнозе, — писал он в своей книге — дается внушение, что будут производиться сильнейшие уколы булавки, от которых будет чувствоваться резкая и продолжительная боль. Между тем, на самом деле производится надавливание тупым концом булавки на подбородок или другую часть лица при одновременном внушении, что при этом испытывается сильная боль. В результате получается искривление лица, как от боли, иногда даже прилив крови к лицу и ясная болевая реакция зрачков, выражающаяся их расширением».

Уроки Леонова для Журавлёва не прошли бесследно. Уже при первом сеансе ему удалось погрузить Тамару Языкову в гипнотический сон, при этом она могла слышать только его голос, его внушения. Как рекомендовал Леонов, в подобных случаях необходимо держать перед мысленным взором всю патологическую цепочку. Журавлёв, следуя его совету, именно так и поступал.

Он старался представить себе здоровые клетки спинного мозга Тамары, устоявшие под натиском клеток-киллеров (клеток-убийц), которые вырабатывала сбесившаяся иммунная система организма Тамары, разрушающая миелиновые оболочки нейронов, и одновременно мысленно пытался восстановить прерванные связи между спинным мозгом и мышцами ног.

Важную роль Леонов отводил обязательному присутствию третьего лица, — свидетеля происходящего на тот непредсказуемый случай, если пациенту взбредет в голову задним числом обвинить доктора в том, что он противозаконно воспользовался его беспомощным состоянием. По этой причине в палату к Тамаре Языковой со склада, где хранились списанные кровати и матрасы, притащили видавшую виды ширму. Теперь за ней скучала, прислушиваясь к монотонному голосу Журавлёва, недоверчивая Мария Егоровна, патронажная медсестра.

* * *

Серенький февральский день за окном мерцал, то светлея, то мрачнея. Легкая карусель снежинок, казалось, поднимает их вверх. От двери тянуло холодом всякий раз, когда кто-то с улицы входил в больницу.

Тамара Языкова под однообразный речитатив Журавлева безмятежно спала. Во сне ее коленки вздрагивали, подушка была мокрой от капель слюны.

Сеанс уже близился к завершению, когда в палату, с силой распахнув дверь, вихрем влетела округлая, крепко сбитая дежурная медсестра Мария Никаноровна с криком:

— Киселёв помирает! Не дышит!

Увидев спящую Тамару, она приложила палец к губам и, склонясь к уху Журавлёва, громким шепотом повторила:

— Киселёв отходит!

Журавлёв вскочил со стула и ринулся за ней. Вслед за ним, сотрясая пол, бежала Мария Егоровна с осовелым взглядом.

Киселёв лежал по-покойницки, вытянувшись на кровати и сложив руки на груди, бледно-серый с закрытыми глазами. Подушка валялась на полу.

Его сосед по палате, первым заметивший неладное, чтобы не видеть происходящего, от испуга отвернулся к стене и, не оборачиваясь, невнятным голосом рассказывал Журавлёву как все произошло. Киселёв вначале пообедал, сидя у тумбочки, а после лег, потом опять сел и стал дышать, как будто за ним кто-то гонится. Успел только сказать: «Худо мне, Степаныч. Воздуху не хватат», — потом повалился на кровать, дернулся и затих.

Из холла по приказанию Журавлёва уже тащили фанерный щит, на который обычно вешали объявления и стенгазеты.

Пульса у Киселёва на сонных артериях не было. Тоны сердца не прослушивались. Зрачки его мутно-серых глаз были расширены и казались маленькими колодцами, уводящими неведомо в какие глубины его души, готовой к переселению в мир иной. Приподняв бездыханное тело, под спину ему подложили щит, и Журавлев начал проводить массаж сердца через грудную клетку, чередуя нажатия на грудину с выдыханием воздуха из своих легких через салфетку в рот Киселёву.

Пульс на сонных артериях не появлялся. Зрачки еще больше расширились и по-прежнему на свет не реагировали.

— Адреналин! — сдавленно крикнул Журавлёв.

Мария Егоровна с грохотом споткнулась о стул, принесла аптечку «скорой помощи» и стала рыться в ней, отыскивая ампулы.

— Да вот же он! — Журавлёв вытащил нужную коробку. — Давайте, давайте, — торопил он, продолжая давить на грудь Киселёва и прикладываясь к его сухим губам.

Наконец шприц оказался в его руках. Он ввел адреналин, сквозь худобу грудной клетки чувствуя, как игла преодолевает мышечную стенку остановившегося сердца, набрал в шприц немного крови, чтобы убедиться, что длинная игла в нужном месте, впрыснул туда содержимое шприца, после чего продолжил массаж, надавливая на нижнюю треть грудины, одновременно чередуя его с искусственным дыханием.

Ощутимый пульс на сонных артериях появился не сразу — на третьей или четвертой минуте. Киселёв с трудом приоткрыл глаза, пока еще плохо понимая, где находится. Не сразу узнал медсестру Никаноровну, стоявшую рядом с кроватью, затем посмотрел на свои худые ноги, вылезшие из-под одеяла, и слабо помахал ей рукой, как машут из окна отъезжающего поезда, одновременно поглядывая на собственные вещи.

Сотрудники больницы, сбежавшиеся в палату на крик медсестры, стояли поодаль, некоторые незаметно крестились, не решаясь приблизиться.

— Ну, как дела, что видели? — с любопытством спросил Журавлёв, когда Киселёв стал понемногу приходить в себя. Он готов был услышать про темный тоннель с потусторонним светом в конце его, или что-нибудь о мгновенно промелькнувших у него перед глазами необыкновенно ярких эпизодах его жизни. Об этом часто сообщали реанимированные пациенты Раймонду Моуди, автору книги «Жизнь после жизни». Но ничего такого Киселёв вспомнить не мог. То ли его пребывание в потустороннем мире было слишком кратким, и он не успел сориентироваться, где находится, то ли Моуди слегка пофантазировал, полагая, что проверить им написанное едва ли удастся героям его сочинения.

— Не, ничего не видел, — честно сказал Киселёв бесцветным голосом.

Потом подумал и, поманив Журавлёва пальцем, на ухо шепотом сообщил ему:

— Видел… Никаноровну видел. Вроде, как в бане… ну, это, совсем… без всего…

— Жить будет! — после этого громко объявил Журавлёв собравшимся за его спиной сотрудникам больницы.

* * *

Когда он и Мария Егоровна возвратились в палату, Тамара Языкова все еще спала, но едва Журавлёв особым голосом с магнетическими нотками произнес:

— Движение в ногах начинает восстанавливаться, ты можешь, ты должна ходить без костыля, — как от этих его слов тело Тамары, остававшееся до этого момента неподвижным, словно получило некий живительный импульс, ноги зашевелились, и она стала чесать одну коленку о другую.

— Поднимаемся и садимся, — сказал Журавлёв.

Он повторил свой посыл несколько раз, как это делал Леонов. Теперь худые ноги Тамары в толстых чулках на резинках задвигались, как будто она готова была встать и идти с закрытыми глазами, но что-то ей все еще мешало.

— Начинаем просыпаться, — произнес Журавлёв. — Настроение хорошее. Ходьба не представляет каких-либо затруднений…

К удивлению Марии Егоровны, которая вышла из-за ширмы, убедиться, так ли это на самом деле, Тамара самостоятельно передвигалась по палате, опираясь только на палку. Костыль ей уже не требовался.

— Тамара, ты как? — спросила Мария Егоровна.

Языкова ее не слышала.

— Тамара, ответь Марии Егоровне, как ты себя чувствуешь.

— Как я себя… чувствую…— эхом повторила Тамара. —  Костыль мне не нужен… Настроение хорошее… Ходьба не представляет для меня каких-либо затруднений, — отвечала она фразами Журавлёва, неопределенно блуждая глазами по стенам палаты, словно видела их впервые.

— Отлично, — сказал он. — Теперь ложись в кровать и поспи. Через час проснешься, как раз к обеду. Мария Егоровна, помогите ей лечь.

* * *

Киселёва привезли в больницу на колесном тракторе «Беларусь». Обхватив одной рукой за плечи тракториста, другой — дежурную медсестру, он кое-как дошкандыбал до стационарного отделения, где его обмыли, переодели в больничное, отвезли на сидячей каталке в палату.

Журавлёв, выслушал легкие, долго щупал пульс, после чего принял решение, не теряя времени, отправлять его в районную больницу.

Киселёв наотрез отказался.

— Там опытные врачи, сделают рентген, кардиограмму снимут, — настаивал Журавлёв. —  Посадим вас в «скорую помощь», пока еще есть дорога, я тоже поеду с вами на всякий случай...

— А как же раньше лечили без рентгена? — сопротивлялся Киселёв, пытаясь преодолеть одышку.

— Раньше много чего было, и ртутью лечили, кровопускания делали, плесневый хлеб прикладывали к ранам, чтобы не было нагноений…

— Доктор, ну, как моя-то будет мотаться в райцентр каждый день? — вы­двигал главный довод против поездки Киселёв. — Это ж не шутка, — двадцать пять километров на автобусе и обратно…

— Подлечат, переведем к нам, сюда, — пытался уговорить его Журавлёв, чувствуя безнадежность своих доводов.

— Нет, уж, если судьба, лучше помру здесь, дома, — со вздохом отвечал Киселёв.

— Еще чего! Помирать надумал! — с наигранным оптимизмом неожиданно вмешалась медсестра Мария Никаноровна, стоявшая за спиной Журавлёва в проеме двери в палату.

Бесполезный разговор. Так он и остался в больнице, в Батищах.

* * *

Весть об успешной реанимации, впервые проведенной в местной больнице, быстро распространилась по селу и докатилась до председателя колхоза Терещенко. На следующий день он после совещания в райцентре появился с испуганными глазами, поправляя белый посетительский халат, надетый поверх кожаной куртки. Озираясь по сторонам, он, внутренне подбадривая себя, направился за Журавлёвым в палату, где лежал Киселёв — увидеть собственными глазами человека, возвратившегося с того света.

Терещенко был ровесником Журавлёва. Окончил сельскохозяйственный институт в тот же год, когда Журавлёв получил свой диплом врача. Отношения у них были почти приятельскими, на «ты». Тем удивительнее было для Журавлёва, когда Терещенко, переступив порог больницы, словно впал в ступор. Его всегда улыбающееся лицо, как будто он ел арбуз и не успел закрыть рот, сейчас выглядело озабоченно-напряженным. С высоты своего роста он смотрел поверх голов, осторожно следуя за Журавлёвым, словно ступил на некую загадочную, территорию, откуда отправляют в потусторонний мир и где встречают возвратившихся оттуда, как это случилось с Киселёвым.

Остановившись на пороге палаты, он потрясенно разглядывал потолок, пустые тарелки на тумбочках, которые еще не успели убрать после обеда. Неуверенно подошел к кровати Киселёва, присел на край, отодвинув простыню, и осторожно взял его за руку, как бы удостоверяясь в его реальности.

— Ну как там дела? — спросил он, показав взглядом на потолок.

— Где? — не понял Киселёв.

— Ну там… — Терещенко неопределенно покрутил рукой над своей коротко стриженной головой.

Киселёв пожал плечами, не понимая его.

— Ну, ладно, не хочешь, не говори… — И, обращаясь к Журавлёву, шепотом добавил, сознавая серьезность момента: — Алексеич, может, что нужно, ты мне скажи, не стесняйся… Дополнительное питание? Еще что?

Он вопросительно поднял глаза на Журавлёва, достал из кармана куртки блокнот и ручку, готовясь записать.

— Было бы хорошо свозить его в райцентр, — сказал Журавлёв. — Наша «буханка», сам знаешь, стоит без аккумулятора, может, на твоем «Газике»? И я бы с ним поехал. Рентген нужно сделать, кардиограмму…

У Терещенко дрогнула бровь, лицо вдруг осветила улыбка.

— Без вопросов. Когда?

— Да хоть сейчас.

* * *

Возвратились в Батищи затемно. На рентгене выявили трещину ребра, как осложнение реанимации, и обширную нижнедолевую пневмонию. Киселёва хотели оставить там, в районной больнице, еще хотя бы на неделю, но он заартачился, ни в какую…

Спустя два дня Терещенко вновь появился в больнице, привез антибиотик, о котором накануне просил Журавлёв. А еще у него для Киселёва была радостная новость.

Войдя к нему в палату, улыбаясь своим большим ртом, он вытащил из кармана сложенную вчетверо районную газету. Там на последней странице в рубрике «Литературный уголок» было помещено стихотворение из трех строф в ажурных, похожих на нотные знаки, виньетках. Начиналось оно так:

Весна в правлении колхоза

Весною споры горячи,

Проверкой качества навоза

На поле заняты грачи…

О, великая сила печатного слова! Киселёв бегло пробежал по странице, и морщины на его лице разгладились, глаза, все эти дни глядевшие с сумрачной обреченностью, посветлели. Теперь всем, кто заходил в палату, он подсовывал газету и скромно дожидался одобрения.

Журавлёв только диву давался, отмечая перемену в настроении пациента.

Стихотворение Киселёва он похвалил.

— Особенно удались грачи, — сказал он. — Прямо-таки Саврасов какой-то… «Грачи прилетели» …

— Оно длиннее было, — застеснявшись, заметил Киселев, розовея от похвалы. — Они там сократили, — он неопределенно махнул рукой в сторону райцентра.

Журавлёв поинтересовался, навещает ли его жена. Оказывается, приходила, убедилась, что уход хороший, и больше не появлялась.

— Да и зачем ей ходить, — теперь оправдывал ее Киселёв. — Своих дел по дому… Кабан, гуси, кролики — все ж на ей…

* * *

Солнце пригревало. Снег еще кое-где в низинах оставался, но с каждым днем его становилось все меньше.  Журавлёв теперь пробирался на дальние вызовы верхом, осторожно вдоль заборов, выбирая тропинки, протоптанные сельчанами. Конь Василий под ним то и дело всхрапывал, спотыкался, в куртке Журавлёва при этом позванивал шприц в спиртовой заливке, тонометр «Риварочи» в небольшом, защитного цвета рюкзачке дружески похлопывал его по спине.

Киселёв уже поднимался с кровати, ходил по палате, захаживал в кухню, грелся у дровяной плиты, наблюдая, как Муся-повариха проворно шинкует капусту для щей. Муся специально для него и Тамары Языковой готовила пирожки. Перепадало и Журавлёву, который столовался в больнице.

В теплые дни Киселёв уже посиживал на скамейке во дворе, наблюдал, как Павел Ягода, больничный шофер, расположившись на старом матрасе, под машиной, поднятой на домкратах, разбирает и чистит от ржавчины узлы больничной «Скорой помощи», звякает гаечным ключом.

— Готовим буханку к сезону? — наклоняя голову, говорил Киселёв, пытаясь завязать беседу.

Павлик Ягода, перемазанный машинным маслом, отвечал из-под машины стиснутым голосом:

— Колодки поменял, а тормозная жидкость, сука, куда-то уходит. Не пойму…

Вылезал из-под машины, утирал лоб обшлагом телогрейки, грязной от масла, и садился на скамейку рядом с Киселёвым, передохнуть.

Павел Ягода накануне прошел в райцентре лечение от алкоголизма и уже с неделю действительно не пил. Киселёв, чтобы закрепить нужный эффект, проводил с ним душеспасительные беседы, приводил примеры односельчан, воздерживавшихся от «злодейки с наклейкой», так он иносказательно называл спирт­ное, сетовал на собственный горький опыт, выставляя и себя жертвой этой привязанности, особенно к самогону, который в местных селах втихую готовят из сахарной свеклы.

—  Тормоза херовые, — щурясь от солнца, говорил Павлик.

— А без тормозов — никак, — философски кивал головой Киселёв, намекая на общих с Павликом знакомых, которые теряли всякие тормоза и чья жизнь летела под откос. — Жись, она так устроена. У кого их нет, тот слетает у кувет.

Он морщил лоб, лицо его светлело от неожиданно пришедшей рифмы.

— Егорыч, — обращался к нему Ягода. — Достань-ка у меня в кармане папироску — руки в масле. И огоньку дай прикурить.

— Дак, я ж не курю. Где я табе огоньку возьму?

— У меня и возьми, где папироску взял. Спички там.

— Погоди, я счас… — говорил Киселёв. Извлекал из кармана больничной пижамы блокнотик размером с детскую ладонь, с клетчатой бумагой и огрызком карандаша вписывал в него удачную, случайно пришедшую рифму.

— Ты чего, записываешь? — подозрительно косился Ягода.

— Да так, ерунду всякую, — отвечал Киселёв. — Где, говоришь, спички твои?

* * *

Назидательные беседы с Павликом о вреде спиртного чередовались разговорами с Захаром, больничным конюхом. Ему Киселёв говорил о лошадях, что скоро необходимость в них и вовсе отпадет, что до трассы проложат асфальт и все будут ездить на машинах. Представляешь?

— Это когда еще будет… — чесал седую голову Захар. — Нас с тобой уже на свете не будет. — Вот они… — Захар кивал головой на торопливо пробегавшего в белом халате из стационара в амбулаторию Журавлёва, — может еще и увидят такое...

— И Ягода, — прибавлял Киселёв наставительно, так, чтобы слышно было под машиной. — Если окончательно пить бросит…

Валя Ягода, жена шофера, которая подошла к ним полюбоваться своим трезвым мужем, сложив руки на груди, стояла здесь же, слушала умные речи и одобрительно поддакивала…

— Правильно, Егорыч. А то житья нет от этой… — Она даже не хотела произносить неприятное слово, от которого ее всегда передергивало…

Глядя, как конюх Захар Матвеевич достает кисет и крутит самокрутку, Киселёв менял тему беседы.

— Вот ты, к примеру, куришь…— начинал он назидательно, пытаясь втолковывать ему принципы здорового образа жизни. — На кой ляд это тебе нужно?

— Дак я ж не курю, Егорыч. Так, балуюсь, — серьезно говорил Захар, пуская синий дым. — Вот братишка мой, тот — да, жарит, аж по две пачки в день. А то и вовсе без счета.

— А ты хоть знаешь, что капля никотина убивает лошадь? — улыбаясь, щурился от весеннего солнца Киселёв.

— Слыхали… — неопределенно отвечал Захар. — Дак, я ж при ем и не курю, при Ваське-то. — Он мотнул головой в сторону стойла, где, навострив уши, прислушивался к беседе больничный конь Василий. — У меня табак свой, домашний. Он, кажут, полезный.

— Жизнь свою понапрасну губишь, — с наставительной строгостью выговаривал ему Киселёв.

— Ох, Егорыч, сколько там той жизни осталось…

— А ты с какого года будешь?

Захар называл какую-то странную, несусветную цифру.

— Это что ж, получается, тебе девяносто с лишним годов? Не може такого быть.

— Дак, я ж тебе и говорю, у меня братишка, постарше меня, в Износкове живе. Курит по две пачки, выпивает не то чтобы… Недавно женился кажись в третий или четвертый раз. А так — баб у него было без счету.

— Значит, получается, что ты долгожитель… — недоверчиво морщил лицо Киселёв.

— Выходит, так. У нас в роду все мужики долго жили, кого не поубивали на войне.

* * *

В начале марта в Батищах случилась история, которая горячо обсуждалась по всему селу и не обошла стороной больницу.

Некто Алексей Костебелов, дальний родственник поварихи Муси Костебеловой, только закончивший военное училище, собрался жениться. Невесту привез из Харькова. Молодые решили, что ЗАГС — это скучное учреждение и надо венчаться в Батищах, в церкви на родине жениха. Было очень торжественно и весело, а кончилось все весьма печально и даже трагично. Поговаривали, что кто-то из односельчан, присутствовавших при обряде, сделал фото молодых на фоне иконостаса и возле аналоя в венчальном убранстве, а затем то ли из зависти, то ли желая напакостить, отправил его в ту часть, где служил бравый офицер. Лейтенанта разжаловали в рядовые.

В те времена церковный брак госслужащих не приветствовался. Доносчика, кстати, довольно быстро вычислили, им оказался кто-то из клана Ветчиновых, так, во всяком случае, дошло до ушей Журавлёва. Одна сторона утверждала, что подло было так поступать и что Ветчиновы всегда так себя ведут. Костебеловы обещали отомстить, крепко побить доносчика и наверняка побили бы, если бы тот срочно не уехал из Батищ.

Брожение умов докатилось и до больницы. Киселёв очень переживал по этому поводу. Лейтенант доводился и ему дальним родственником. Он даже написал торжественные стихи, которые зачитывали после венчания во время праздничного застолья. Но теперь по мере сил он пытался примирить волнующиеся стороны, призывал не горячиться, а сначала досконально во всем разобраться.

Однако особого впечатления его доводы на спорящих не произвели. Градус непримиримости вырос особенно, когда выяснилось, что разжалованный лейтенант застрелился из табельного оружия. Примирились местные Монтекки и Капулетти только тогда, когда стало известно, что лейтенант-молодожен сам отправил свадебные фото своим товарищам, в часть, где служил.

* * *

После истории с фотографией наступающий Женский праздник — день Восьмого марта вновь объединил сотрудников больницы. Отмечать его начали заранее. Муся-повариха готовила закуски. Все это уже громоздилось на столе в кухне, дожидаясь, когда все соберутся. Было и вино (для женщин) и напиток крепостью под 60 градусов местного изготовления из сахарной свеклы, неизвестно кем принесенный. Соблазнительные запахи витали по всей больнице.

Журавлёв начал обход с недавно поступивших, а завершил его Киселёвым. Свесив ноги уже не в больничных тапочках, а в начищенных до блеска сапогах Киселёв вполне молодцом сидел на высокой больничной кровати в пиджаке и рубашке, застегнутой под самое горло, дожидаясь выписки. На тумбочке лежала школьная тетрадка в линейку. Наклонясь, он что-то туда время от времени записывал.  Когда обход закончился, в палату вошла Валя Ягода и, загадочно улыбаясь, спросила у Журавлёва:

— А вы ничего не заметили?

— В смысле? А что я должен был заметить?

— Стенгазету, — радостно выпалила медсестра. — Там стихи, про вас…

— Стихи? Про меня? Странно. Сегодня ведь женский праздник…

— И про наших женщин тоже есть. А знаете, кто написал?

— Ну, это я догадываюсь, — усмехнулся Журавлёв.

— Пойдемте, прочитаете…— пригласила Валя Ягода.

Они прошли в просторный больничный холл, где обычно собирались на утренние планерки. Там, на стене, на видном месте висела та самая доска, которую во время реанимации подкладывали под спину Киселёва. Теперь к ней кнопками была приколота стенгазета.

Валя Ягода, штатный санинструктор по должности и художник по призванию, изобразила огромную восьмерку, внутри которой в шаржированном виде нарисовала почти всех сотрудниц больницы. Мария Егоровна, например, была изображена с младенцем на руках, как и положено детской патронажной медсестре, Мариванна, акушерка, позировала возле гинекологического кресла, Муся-повариха была изображена рядом с плитой с охапкой дров в руках. В стороне от восьмерки можно было разглядеть и Журавлёва на буланом коне, с рюкзачком за плечами. Те, на кого ей не хватило фантазии, были представлены фотографиями с подписями. А рядом с восьмеркой, написанные крупно, печатными буквами, красовались стихи Киселёва.

Сам автор пришел из палаты и, скромно улыбаясь, вместе со всеми стоял поблизости.

Журавлёв изобразил на лице серьезность, подышал на очки, протер их платком и принялся читать.

Одной ногой я был в могиле,

Лежал, варился, как в гарнире.

Но с помощью врачей и со своею волею

Я, может быть, к весне

Болезнь свою одолею

— В гарнире? — переспросил он.

Киселёв неопределенно кивнул.

— Не совсем понятно… Мне кажется, вы все-таки имели в виду что-то другое.

Собравшиеся заговорили, зашептали. Кое-кто протиснулся поближе к газете, чтобы убедиться своими глазами в точности сказанного.

— Да-да, — закивал Киселев. — Все из-за рифмы этой, будь она неладна…

— Давайте вы сами, — сказал Журавлёв. — Слушаем. Внимание. Тишина.

Кисёлев кивнул и тихим голосом продолжил:

И санитарки ночь не спали,

Благодарю их, не шутя.

И днем и ночью убирали,

Как из-под малое дитя.

Киселёв от волнения запнулся, поглядел вокруг себя, заметно нервничая, словно ища поддержки.

— Про повариху забыли? — пришел ему на помощь Журавлев, поскольку уже успел прочитать весь текст, написанный в стенгазете. Приложил палец к губам и дружески улыбнулся ему, как собрату по перу.

— Не, — сказал Киселёв. — Про повариху будет дальше.

Медсестры переглянулись и зашушукали.

— Молчу, молчу… — сказал Журавлёв.

Киселёв вытер ладонью лоб, покрывшийся испариной, после чего закончил оду уже без прежней патетики:

Не пожелайте вы мне лиха,

Я всем доволен, что я жив.

Благодарю я повариху,

Благодарю весь коллектив.

Он отошел от стенгазеты и украдкой, исподлобья окинул взглядом собравшихся.

Все потрясенно молчали. И так же разом заговорили.

Вот это да! Человек с того света вернулся — и надо же! Написал стих о больнице. Никого не забыл. Это что же получается — свой Пушкин? Да что Пушкин… Пушкин отдыхает… А этот так и режет! Так и жжет.

Журавлёв не сразу заметил, как за его спиной оказались все, кто в этот день работал и кто специально пришел в больницу по случаю праздника.

— Ну как вам газета? Валюшка молодец! — накачивала градус эмоций патронажная медсестра Мария Егоровна, прикладывая платочек к глазам.

Стоявшая здесь же Валентина Ягода сияла.

— А стихи какие! — тоном знатока отметила Мариванна и льстиво покосилась на Журавлева.

— Да, стихотворение хорошее, — поглядев на кусающего губы нового Пушкина, поддержал ее Журавлёв — Ну, скажем так: не хватает грачей… А что? Хорошая рифма: врачи — грачи… копаются там, проверяют качество… — и понимающе подмигнул Киселёву:

Тот слабо заулыбался, догадываясь, о чем идет речь.

«Не пожелайте вы мне лиха,

Я всем доволен, что я жив»,

— повторяли понравившиеся строчки сотрудницы больницы, собравшиеся в холле.

…Глядя на них, Журавлёв с ностальгическим чувством вспомнил, как на предпоследнем курсе познакомился со своей подругой, и даже написал стихо­творение, посвященное ей. После его опубликовала областная молодежная газета, куда отнес его приятель, сокурсник, Володя Грошев, уже признанный кур­ский поэт. Там были строчки про трамвай, с которым случилась неожиданная метаморфоза, когда она, его подруга, вошла и улыбнулась ему. До этого трамвай еле плелся, и внезапно все преобразилось, он помчался, весело, звонко, обгоняя поземку.

…А я все сидел, головой прислонясь,

К тем искрам, что ты подарила смеясь.

— писал он в своем произведении.

На самом деле ни заливистого смеха, от которого искрятся окна, ни замерз­шего трамвая в истории их знакомства не было. И встретились они вовсе не в чешском трамвае, курсировавшем по курским холмам, а в зале институтской библиотеки, где Журавлёв готовился к зимней сессии. Проходя между столами с разложенными учебниками и конспектами, она бросила на него взгляд, улыбнулась, после чего он с трудом вспомнил, на какой странице остановился.

И уже в трамвае, возвращаясь на съемную квартиру, представил ее неожиданное появление, от чего в голове у него внезапно заискрило, а слова соединились в стихотворные строчки…

* * *

Медсестры отправились сообща готовить праздничный стол, а Журавлёв и его пациент вернулись в палату. После медицинских наставлений Журавлёв собрался уходить, но Киселёв остановил его, полез в ящик тумбочки, стоявшей рядом с кроватью, и достал оттуда сложенный вдвое бумажный листок с просвечивающей фиолетовой краской напечатанных на нем букв.

— Вот, — сказал он смущенно и в сердцах ударил по листку тылом ладони. Ложка в стакане на тумбочке со звоном подскочила. Листок развернулся и мягко спланировал на свежевымытый крашеный пол палаты.

— Я подниму, — наклонился Журавлёв.

— Все из-за него… — сказал Киселёв сумрачно, глядя в окно, где кусты сирени уже готовились встретить весну набухшими почками.

…На бланке районной газеты столбиком было напечатано стихотворение, а справа в верхнем углу печатными буквами было написано от руки:

«Посвящается Нине Кондратьевне Суховий, бухгалтеру колхоза «Светлый путь», — прочитал Журавлёв.

— Вы хотите сказать, что из-за этого стихотворения оказались, в больнице? — вертя листок в руках, спросил Журавлёв.

Киселев кивнул и покосился на дверь...

Журавлёв озадаченно достал из нагрудного кармана очки и, приблизив листок к глазам, развернул его и стал читать:

Жаркий день за окном погас,

Веселиться идут девчонки,

Только ты считаешь аванс,

Перебираешь счеты-четки.

Тебе бы к ним пойти туда

Гармошку слушать до рассвета,

Но не сходятся цифры, беда…

Так проходит короткое лето.

Будешь в зиму о нем вспоминать,

Будешь снова корпеть до рассвета

И на счетах при лампе считать,

Проклинать бухгалтерию эту.

— Хорошие стихи, — искренне похвалил он. — С настроением… счеты-четки… — сказал он задумчиво.

— И там, в газете, — показал рукой Киселёв в сторону районного центра, — тоже… Сказали, «хорошее, а напечатать не можем». Говорят, «пессимизму много, безрадостная картина получается». «Так оно ж так и есть», говорю…

— А вы, наверное, на нее, на Нину Кондратьевну, серьезно глаз положили…

— Хотел ей подарок на рождение сделать, — уклончиво ответил Киселёв, отвел глаза в сторону и прерывисто вздохнул. — Сильно расстроился, ну и… сами понимаете…

—  Понимаю, — усмехнулся Журавлёв. — Он представил себе несчастную одинокую Нину Суховий, путающуюся в цифрах, много лет безответно дожидающуюся своего поэта.

— …Шел от ней, провалился в снег, — пояснил Киселёв. — Утром подняли. Хорошо еще, мороз не сильный был. Потом неделю дома провалялся. Моя чаем с медом отпаивала. Никаноровна банки ставить приходила, она ж мне соседка … Все без толку… Потом сюда, к вам попал.

— Что же она мне ничего не рассказала, Никаноровна ваша?

— А я ее попросил, чтоб лишнего не болтала…

Журавлёв отвел взгляд и задумчиво посмотрел на окно, за которым на хмуром небе появились голубые прогалы, а на голых ветках куста сирени под окном палаты уже вовсю прыгали синицы, предвещая, как говорили больничные, теплую весну.

Журавлёв положил листок на тумбочку и собрался уходить, но Киселёв взял его за руку.

— Моя намедни приходила, передала вам гостинец. — Он полез в тумбочку и вытащил оттуда увесистый сверток. — Передала для вас… Тут сало, кролик…

— Спасибо, дорогой, не нужно, не беспокойся. «У меня все есть», —сказал Журавлёв растроганно, направляясь к двери.

— Обидите… — растерялся Киселёв. — Как я это домой повезу…

— Ну, отдайте тогда Мусе-поварихе. Она найдет применение… — Он дружески похлопал его по плечу и вышел из палаты.

В тот же день за Киселёвым приехал на своем «Газике» председатель колхоза Слава Терещенко. Журавлёв подвел его к стенгазете познакомить с новым произведением местного поэта.

Киселёв чувствовал себя неловко от повышенного внимания и взглядов провожающих. Втиснувшись на заднее сиденье, он помахал собравшимся в больничном дворе. Машина взревела и, разбрасывая ошметки грязи, резво понесла его по оттаявшей дороге.

* * *

Спустя месяц медсестра Мария Никаноровна сообщила Журавлёву под большим секретом, что жена Кисёлева бросила, уехала в Курск к дочери нянчить внуков, скотина стоит некормленая, а сам он пьет не просыхая. Журавлёва новость огорчила, понятно было, к чему дело идет.

Однако прошло немного времени и от соседки Киселёва медсестры Нины Никаноровны Журавлёв узнал, что все сложилось лучше, чем он мог предположить.

Выяснилось, что Киселёва забрала к себе героиня его стихотворения, та самая Нина Кондратьевна Суховий, колхозный бухгалтер. Говорили будто бы он дал ей слово, что бросит пить…

Больничные, все, кто знал эту историю, сочувственно вздохнули, но поверить в счастливый конец — не поверили.

* * *

Дальнейшая его судьба выпала из поля зрения Журавлёва — к этому времени его уже одолевали личные заботы. В начале осени он взял отпуск и уехал в Подмосковье, в военный городок, где жили родители его невесты. Там состоялась скромная свадьба, после чего молодые отправились в Абхазию, в Новый Афон. А месяцем позже Журавлёв получил официальное приглашение на работу в Москве, на Станцию скорой помощи.

Жизнь его кардинально переменилась. Появились новые возможности, о которых он когда-то мечтал в Батищах в минуты отдыха. Теперь он работал сутками на «скорой», подрабатывал в клинике, быстро наверстывая все, что упустил за три года. Пока он искал в Батищах свою (солженицынскую) Матрёну и мечтал о рентгеновском аппарате для больницы, медицина не стояла на месте и в области кардиологии, которую он полюбил еще в студенческие годы, появилась ультразвуковая диагностика, которой он увлекся, позволявшая увидеть работающее сердце, холтеровское мониторирование сделало возможным следить за сердечным ритмом в течение суток. В отделении реанимации, куда он вскоре перешел на постоянную работу, появились новые препараты «золотого часа»², растворяющие тромбы в коронарных артериях и предотвращающие развитие острого инфаркта миокарда.

* * *

Еще дважды ненадолго он приезжал в Батищи. Вел бесплатно прием в амбулатории, радуясь каждой встрече со своими бывшими пациентами. Жил в преж­ней своей квартире — новый врач, которого ожидали, так и не появился. Все здесь было, как и в те времена, на прежних местах. Тот же диван, на котором он спал, и те же мыши, которые в отсутствии кота водили под полом шумные ночные хороводы.

И на стене сохранилась та же роспись, сделанная им в минуты мучительного одиночества, где он изобразил углем парящего над руинами города человека. Одна нога его была полусогнута, другой не было вовсе. Этот безногий, реющий над разрушенным городом человек тогда стал предметом пересудов пугливого партийного руководства района. Партийные «товарищи» из районного центра, по доносу местного парторга, специально приезжали к нему, с любопытством разглядывали изображение, пытаясь найти в нем религиозный подтекст, после чего вынесли вердикт: роспись на стене убрать. Журавлёв закрашивать что-либо отказался. Это был маленький кусочек личной свободы, которую в те времена, сменившие «оттепель», ему удалось отстоять.

Увы, эта роспись — спустя нескольких десятков лет — неожиданно оказалась пророческой… — разрушения и страдания вновь пришли в эти края.

1   Известный русский психиатр и психолог Владимир Михайлович Бехтерев (1857–1927). Ему принадлежит разработка принципов лечения психических нарушений. Бехтерев известен также своими исследованиями по изучению мозга и воздействия на психику с помощью гипноза. Автор книги «Гипноз. Внушение. Телепатия». Одним из первых обосновал значительное влияние внушения и самовнушения на психическое состояние человека и группы людей.

2   «Золотой час» при инфаркте миокарда — это критический временной промежуток, в течение которого необходимо как можно скорее восстановить кровоток в заблокированной тромбом коронарной артерии, чтобы спасти как можно больше клеток сердечной мышцы (миокарда) и предотвратить тяжелые осложнения.