|
Об авторе | Михаил Дынкин родился в 1966 году в Ленинграде. По образованию — картограф. Первая публикация состоялась в журнале «Знамя» в № 9 за 2006 год — «Не гадай по руке»; далее — снова «Знамя», № 4 за 2008 год — «В невидимой части спектра», затем в «Знамени» прошли публикации стихов «ремонтировать ветер» (№ 12, 2011); «Картограф» (№ 8, 2013); «Легче воздуха» (№ 7, 2025); «Город золотой» (№ 1, 2026). Публикации в журналах «Новый берег», «Зарубежные записки», «Интерпоэзия», «Волга», во многих других изданиях... Автор восьми поэтических книг. Живет в Ашдоде (Израиль).
Михаил Дынкин
Зелёные платья
* * *
Иногда мы ложимся и смотрим друг другу в глаза.
Иногда наши жизни — две бабочки яркой расцветки,
иногда же они — опустевший ночной кинозал;
ни попкорна, ни фильма, ни томного вздоха нимфетки
где-то там, в полутьме, в унисон с хохотком пацана...
Иногда лунный луч по больничной крадётся палате.
И приходит весна, а за нею приходит война.
Обе ждут наших слов. На обеих зелёные платья.
Я сижу и молчу на границе меж явью и сном
за музейным столом, посетителей редких пугая,
а потом я встаю и кружусь то с войной, то с весной,
ибо в каждой из них угадаю тебя, дорогая.
Май стучит по стеклу серебристым перстом дождевым.
Пулевое в груди затянулось до времени, видишь?
Иногда наши смерти становятся чем-то живым,
стоит только позвать — ты в зелёном из сумрака выйдешь.
* * *
Шарманщик. Ходасевич. Обезьянка...
Что толку в этой музыке злосчастной?
Вот жёлтый лист прилип к её изнанке,
вот лунный нож рассёк её на части.
Следи теперь за нитями миграций,
уже не важно — человечьих, птичьих...
Есть многое на свете, друг Гораций,
о чём и говорить-то неприлично.
Здесь ничего слова твои не стоят,
поскольку никому не интересны,
но можно сесть в пустом кафе за столик,
смотреть в окно и пить двойной эспрессо.
Но что окно... Бесплатный телевизор,
где призраки разыгрывают сценки;
собачий вальс внутри волшебной линзы,
седой шарманщик с обезьянкой цепкой.
Она стоит и держит в лапах миску,
куда бросают мелкие монеты
на близнецов похожие статисты,
в круг мертвецов вошедшие поэты.
И если ты когда-нибудь очнёшься,
поднимешься и поспешишь на воздух,
то, может, с Ходасевичем столкнёшься
у двери, за которой только звёзды.
Стервятник
Посмотри на птиц с голыми головами,
как они трясут пернатыми рукавами,
как танцуют, клювы нацелив в падаль;
возятся в длинных патлах
подгорной рощи.
А то, бывает, толкаются у штурвала
и не указ им воздушный регулировщик.
Посмотри на них и скажи: «Дорогие птицы,
я — святой Франциск, я пришёл проститься,
но сперва должен во всём признаться,
вот только не помню в чём».
А теперь молчи, жди, что они ответят,
что расскажут тебе о потустороннем свете,
об ангеле смерти
за крылатым плечом.
И когда их царь крикнет с небес: «Не бойся,
ибо над тобой время не властно больше,
и уже не важно, что липовый ты Франциск
и давно в тебе нет ничего святого», —
ты взлетишь туда, где белое, золотое,
где один на всех реет слепящий диск.
В толще воздуха, в скрытных его глубинах
различишь, Франциск, лица людей любимых
и увидишь то, на что лучше бы не смотреть.
Станет небо вдруг клеткой из красной яшмы,
сам же ты, Франциск, демоном с лысой башней,
каждый коготь — рашпиль,
и в каждой глазнице — смерть.
А затем опять белое, голубое,
клочья перистых, ветер, зари костёр;
внятный клёкот братьев, ставших одним с тобою,
наполняющий крылья трепетом зов сестёр.
* * *
Я шёл по Невскому вчера,
хотя какой в Ашдоде Невский?
Я слышал, как гудит пчела;
как молодая Анне Вески
поёт в распахнутом окне
в программе «Утренняя почта».
Семнадцать вёсен было мне,
два месяца до службы срочной.
Я шёл по набережной Мой-
к(и)зображая арлекина.
И девушка, что шла со мной,
смеялась, голову закинув.
Мы были всюду и нигде,
материальны и эфирны.
А по сиреневой воде
бежал трамвайчик сувенирный.
Воланчик облачный летел,
отскакивал от светлой сетки.
И на воду ложилась тень
от позолоченной ракетки...
Мы мимо Нарвских шли ворот.
И девушка (коса, веснушки)
ключ на брелке крутила от
свободной бабкиной однушки.
Мы шли дворами, две души
орлов и ангелов крылатей.
Мы шли и, кажется, дошли
до узкой панцирной кровати.
* * *
Он работал на лодочной станции
перевозчиком мёртвых душ.
А она занималась бальными танцами
и мечтала о Мулен Руж.
Но однажды
в чём-то совсем воздушном
спустилась к чёрной воде.
И он впервые увидел живую душу,
смешался, похолодел.
И почувствовал лёгкое раздражение.
И порадовался, что они одни...
И сам не заметил, как сделал ей предложение
на пятом свидании.
Господи, до чего же фата к лицу ей!
Как горит золотой браслет на узкой её руке!
Ну а то, что она не мечтает и не танцует,
так и ты бы не танцевал в ледяной реке.
Заяц
Занимается в небе заря.
Волочит белый невод зима.
Переулками тени змеятся...
Я вчера с незнакомцами пил
да на ярмарке зверя купил —
заводного зубастого зайца.
Тяжела голова, тяжела.
Руки в боки, кривится жена:
«Для чего тебе заяц, мерзавец?» —
«Как-нибудь без сопливых решу», —
говорю, перегаром дышу
(я с похмелья всегда огрызаюсь).
Скушал яблоко, выпил кваску.
Потрепал по загривку тоску —
жаль, что этим её не обманешь.
Глядь, а заяц-то, заяц-то мой
прыг со стула — и впрямь заводной,
вообще как живой, понимаешь?
«Мне бы соку морковного, пап», —
ростом гном, а глаза вроде ламп
и надежда стоваттная в каждом;
зубы длинные, уши торчком...
«Что мне делать с тобой, дурачком?» —
«Папа, я умираю от жажды».
Сам не свой сквозь тоску и пургу
в рваной куртке на рынок бегу,
только ветер в ушах завывает.
Всю морковку сметаю с лотка.
А что слёзы текут по щекам —
так с похмелия это бывает.
* * *
Как странно, что эта квартира
знавала другого жильца,
что он отдыхал от рутины
у телика, выпив винца;
что бредил пустыми ночами,
надеялся — всё впереди,
что красные нити печали
сплетались в горячей груди.
Там, гордый своею работой,
качался сердечный паук.
Там смута, мечта и забота;
со временем — замкнутый круг.
Не чувствуешь дна под ногами,
а топнешь с досады ногой,
и круг разойдётся кругами...
Как странно, что кто-то другой
по спальне ходил и по кухне,
а если бывал под хмельком,
с кривою улыбкой окурки
бросал на соседский балкон.
Да, тот ещё был человечек,
но мы ведь с тобой не в суде;
и он среди прочих отмечен
в мерцающей Книге Судеб.
Читаем: чудной и недужный.
Читаем: держался в тени.
Читаем: вернулся со службы
пожарил яичницу и
увидел — одет не по моде,
крылатый, в смешном котелке,
из зеркала новый выходит
жилец с чемоданом в руке.
Петербург
Я не родился и не вырос
под колпаком у Петербурга.
Меня готовили на вынос,
а хоронили в животе.
Зачем ты, мама, залетела
от однокурсника-придурка?
Зачем таблетками травилась?
Мне страшно в этой темноте.
Дрожу и пробую отвлечься,
придумываю что-то вроде
альтернативной жизни. Вот я —
младенец, плачущий навзрыд;
а вот в подземном переходе
закуриваю сигарету;
а вот со мною о разводе
супруга чья-то говорит.
Не «чья-то» — сам себя поправлю:
моя супруга, сразу видно.
Любовь не сладкое повидло
и не скамейки на луне.
Не понимаешь ты, Наташа,
как холодно, темно и страшно
мне настоящему. Чем дальше,
тем тяжелей, Наташа, мне.
Супруга сердится, когда я
лежу и время коротаю.
По отсыревшей штукатурке
бежит плечистый таракан.
И ходят цинковые волны
под колпаком у Петербурга.
И всё читает мёртвый Бродский
стихи поддатым мужикам.
| 
