|
Об авторе | Александр Сараев родился в 1996 году в Череповце. Окончил Литературный институт им. Горького. Печатался в «Полутонах», «Прочтении», «Алтае» и др. Предыдущая публикация прозы в журнале «Знамя» — рассказы «Неудобное положение» (№ 3 за 2025 год).
Александр Сараев
042 «Москва — Воркута»
рассказ
Мой вагон, как всегда, оказался самым дальним, и я так долго шел по изогнутому, набитому людьми перрону Ярославского вокзала, что пришлось все-таки застегнуть пуховик. За окнами пассажиры пробирались по узкому проходу, заталкивали сумки на багажные полки, расправляли влажные простыни, а я все шел и шел мимо плацкарта. Сегодня я ехал в купе. Мне пришлось срочно сорваться, билет я покупал в последний момент, поэтому самых дешевых мест уже не осталось.
Я рассчитывал попасть в современный вагон, увидеть заправленную постель и пару тихих пожилых женщин на нижних полках, которые проспят всю дорогу, однако проводница направила меня в старое, видевшее тысячи пассажиров и чемоданов купе, в котором напротив друг друга сидели тучный мужчина в трико и старик. Я без энтузиазма поздоровался.
Мужчина пошевелился в ответ, распространяя кислый запах подмышек. Старик промолчал. Он смотрел перед собой через толстые линзы очков, то и дело поджимая губы. Сухие плечи обнимал отпаренный пиджак, из-под которого выглядывал нарядный галстук. Весь он был аккуратный и чистый, только очень-очень старый и хрупкий.
Я снял ботинки, в позе Колосса Родосского — уперевшись ногами в нижние полки — заправил постель, а потом закинул рюкзак на багажную полку и сел внизу, дожидаясь повторной проверки документов.
— Кто-то зашел? — обратился старик к мужчине в трико.
— Да, — сказал тот, не отрываясь от телефона. Он играл в «Три в ряд».
— И не поздоровались… А кто зашел?
— Молодой человек.
— А-а… — старик умолк.
Поезд на соседнем перроне поплыл в сторону вокзала — мы тронулись.
— Это мы поехали, что ли? — старик наклонился к окну. — Поехали? Не разбираю.
— Да-да, — отозвался мужчина напротив.
— А молодой человек наверху, значит?
Я не выдержал и отозвался:
— Да.
Старик не услышал.
— На вокзале сказали, что пустое купе. А куда молодой человек едет?
— В Вологду, — сказал я.
— В Вологду, — повторил мужчина и прибавил, обращаясь ко мне: — Дед старый совсем.
Зашла проводница.
— Документы проверяют, — сказал мужчина в лицо старика.
Старик протянул в проход пожухлый паспорт. Проводница поймала его на уровне колен, повертела и вернула в протянутую руку.
— Как зовут проводницу?
— Светлана, — сказала проводница.
— Светлана, — повторил мужчина в трико.
— Очень хорошо, — сказал старик. — Светлана, вы мне поможете заправить постель?
— Конечно, только проверю билеты.
Старик начал вставать, но его остановили.
— А скажите, туалеты далеко?
— Туалеты в конце вагона, — сказала Светлана.
Старик наморщил нос.
— В конце вагона, — повторила Светлана громче.
— Просил дать ближе к туалетам место, — расстроился старик.
Светлана предложила чай и ушла.
Я сидел на нижней полке и смотрел в окно в коридоре через открытую дверь купе. Связи уже не было, читать не хотелось. Мы поравнялись с электричкой и с минуту ехали совсем близко. Я рассматривал пассажиров. Пассажиры не обращали на меня внимания. Потом электричка начала отставать, отклоняться и, вильнув в сторону, растворилась в сумраке московских пригородов.
Вернулась проводница.
— Давайте постель заправлю. Постель заправлю.
Я спрятал ноги под полку. Старик поднялся и вышел в коридор, опасливо держась за ручку двери. Он покачивался в такт движению поезда.
— Пакетик ваш уберу? — крикнула проводница, поднимая с полки черный целлофановый пакет.
— Светлана, вы его только на пол не ставьте, — сказал старик. — Это подарок.
Светлана поставила пакетик на стол, быстро заправила постель и позвала старика.
— Спасибо вам, Светлана! А где мой пакет?
— На столе.
Старик пошарил руками на полке.
— На столе, — проводница взяла старика за руку и положила ее на пакет. — Все тут.
— Спасибо. А туалет где, говорите?
— В конце коридора, — повторила проводница, раздражаясь, и вышла.
Старик переложил пакет на полку, осторожно устроив его между стеной и подушкой, потом одернул пиджак и тоже вышел.
В купе сразу стало спокойнее и скучнее. Мужчина в трико продолжал играть в «Три в ряд». За окном мелькали станции и автодорожные развилки.
— Куда вы его везете? — спросил я.
— Он, вроде, в Воркуту едет. А я до Вологды.
— Вы не вместе?
— Нет.
— Как же он один едет?
— Да хрен его знает.
В коридоре показался старик. Он поднес лицо к номеру купе, почти задевая стену наморщенным носом, и щурился сквозь толстые очки.
— Какой же номер? Не разобрать, так мелко пишут, — бормотал он. — Ну… мой, что ли?
— Это ваше купе, — сказал я.
Старик не реагировал. Постояв еще немного в дверях, он вошел и сел на свою полку, проверив, на месте ли черный пакет.
— Это подарок, — сказал он.
Я посмотрел на старика. Он сидел очень ровно, уперев руки в колени, время от времени поглядывая в окно. Он поджимал губы и морщил нос, ведя напряженный внутренний диалог. Ему хотелось поговорить, а мне хотелось отвлечься.
— Кому? — спросил я.
— А? — он повернул ухо в мою сторону.
— Кому подарок везете?
— Невесте.
— Невесте? — переспросил я.
— Она еще не невеста, правда. Хочу предложение ей сделать.
— Она в Воркуте живет?
— Мы в интернете познакомились, — продолжал старик, не услышав меня. — Хорошо все-таки теперь — все можно по интернету. У меня телефона-то нет, как у вас. Такой только — звонить, с кнопками, — он потыкал пальцем в раскрытую ладонь. — А дома компьютер. Мы в «Одноклассниках» переписывались.
— И вы к ней в гости едете?
— Ну да, — старик посмотрел на меня сквозь толстые очки и прищурился. — Сын у нее, наверное, как вы. В больнице сейчас.
Он разгладил брюки на коленях и посмотрел в окно:
— Авария. Страшное дело.
У меня завибрировал телефон. Пришла эсэмэска: «Добро пожаловать во Владимирскую область! С целью безопасности мобильный интернет может быть ограничен…». Связь снова пропала. За окном росли сугробы и темнота. Поезд покачивался, медленно продвигаясь на север.
— Я ей помог, чем смог, — сказал старик. — Сам думаю: вот — жизнь: раз — и все. Много ли мне-то осталось? А я как перст один. Что случится — кто поможет? Да и она одна тоже. Чего, думаю, сидеть, переписываться? Поеду к ней. Старикам надо держаться вместе. Вместе веселее.
Он помолчал.
— Вы ей деньги отправили? — спросил я.
— А?
— Вы, что, деньги ей отправили? — крикнул я. — Зачем?
— С пенсии отложено было, — он удивленно посмотрел на меня маленькими глазами.
— И куда вы едете? Она вам адрес дала?
— Записан, вот, — старик поискал во внутреннем кармане пиджака и достал сложенный вдвое обрывок тетрадного листа в клетку.
Он положил его на стол, и из листка выскользнула маленькая фотография. С нее на меня смотрела женщина за шестьдесят: короткие светлые волосы, темные, сильно изогнутые брови, осуждающий взгляд, строгий маленький рот с блестящими от помады губами. Это было фото на паспорт. В записке печатными буквами простым карандашом был выведен адрес: «Инта, ул. Гагарина, д. 4, кв. 12».
— Что такое Инта? — спросил я.
— Город перед Воркутой, — откликнулся мужчина в трико. Я вздрогнул от неожиданности, услышав его голос. Я забыл, что в купе есть еще кто-то.
— Шахты тоже, и ни хрена больше, — добавил он.
Я вложил фотографию в тетрадный лист и вернул на столик. Старик смотрел в окно на собственное отражение.
— Его же обманули, — сказал я мужчине в трико.
— Не знаю, — он почесал подбородок. — Наверное.
— А? — спросил старик. — Час-то который?
— Одиннадцать. Одиннадцать!
— Спать пора. Надо свет гасить.
Старик опустил шторку на окне, повесил пиджак и галстук на крючок, закрыл дверь в купе и погасил свет. В темноте я слышал, как он положил очки на столик и улегся, накрывшись одеялом.
— Его точно обманули. Надо что-то сделать, — сказал я.
— Что сделать-то? — откликнулся мужчина в трико.
— Сказать ему.
— Толку? Если и услышит — не поверит. А поверит, так его кондрашка прямо тут хватит.
— Лучше — там?
— Лучше дать ему дожить последние полтора дня в приятных фантазиях о своей пассии. Ждать ему все равно нечего. Так хоть порадуется напоследок.
В купе было совсем темно. Я видел только подсвеченную экраном телефона нижнюю челюсть своего соседа, покрытую щетиной. Он продолжал играть в «Три в ряд». Наконец он отложил телефон и пошевелился. Я полез на свою верхнюю полку, не заставляя его меня просить.
Минут через десять встали в Александрове. На перроне что-то объявляли по громкоговорителю. Через час с небольшим так же коротко остановились в Ростове Великом. Я задремал.
В Ярославле меня разбудила сирена. На телефон пришла эсэмэска: «Опасность атаки БпЛА». Я вышел из купе. Проводница шла по вагону, опуская шторы на окнах. Мужчина в трико курил на перроне, поставив одну ногу на ступеньку поезда и держась за поручень.
В пять утра в купе заглянула проводница — проверить, проснулись ли выходящие пассажиры. Я протер глаза, с трудом снял рюкзак с багажной полки. Мужчина в трико уже сидел в куртке и смотрел в телефон. Когда поезд остановился и мы вышли из купе, старик не проснулся. Полоса коридорного света выхватила его из темноты. Он лежал на боку, лицом к стенке, одна рука поверх одеяла, возле подушки черный пакет. Его очки аккуратно лежали на столике, прижимая листок с адресом и фотографией.
В Вологде сходило много пассажиров. Их потоки наполняли перрон и через узкую калитку между зданием вокзала и туалетом выплескивались на привокзальную площадь, чтобы сесть в автобусы, такси или идти пешком, тревожа спящие улицы скрипом снега и шарканьем болоньевых штанов. Мы с моим соседом по купе вышли на площадь вместе. Мороз щекотал ноздри. Сосед закурил, поправил лямку рюкзака и осмотрелся.
— До свидания, — сказал я.
— А ты куда?
— В Череповец.
— Бывай.
Он пошел в сторону остановки. Я пошел в сторону автовокзала. Прямые билеты на поезд из Москвы до Череповца давно раскупили, и единственным вариантом быстро добраться туда была пересадка в Вологде. Мне предстояло час ждать на морозе до открытия автовокзала, чтобы поехать в Череповец первым автобусом. Там умирал мой старый кот. Он не ел уже два дня, мочился под себя и постоянно стонал.
Ему был 21 год. Он сильно похудел, плохо слышал. У него все время текли сопли, работала только одна почка и едва действовали задние лапы. Каждый раз возвращаясь в Череповец, где он жил с мамой, я думал, что, наверное, он страдает и его пора усыпить, но каждый раз, когда я приезжал, он ложился мне ночью на грудь, как в детстве, и мурлыкал, приоткрыв беззубый рот и глядя на меня большими подслеповатыми глазами, и я никак не мог на это решиться.
| 
