Об авторе | Александр Юрьевич Закуренко (20 июня 1962 года, Львов) — поэт, прозаик, переводчик. В 1987 году окончил Литинститут, в 1993-м аспирантуру у М.О. Чудаковой. С 1993 года преподает литературу в московских школах. Стихи, проза, научные работы печатались в России и за рубежом, на счету автора множество опубликованных статей по вопросам русской и европейской литературы, философии, богословия. В 2024 году вышел роман «Доброжелатель» («Русский Гулливер»). Стихи в «Знамени»: «Дрожанье стрекозы» (№ 9, 2010), «Если сможешь — стерпи…» (№ 10, 2022); «В конце времён ответишь вдруг за всё» (№ 8, 2023); «Единорог с измученным лицом» (№ 6, 2025). Живет в Москве.

Александр Закуренко

Гроза

Черкизово

Вот озеро, вот храм стоит на взгорье,
Хохочут чайки и мужчины пьют,
А чуть нырнёшь в пространство за оградой:
И надписи надгробные в глаза
Бросаются, напоминая бренность
Спокойствия вокруг, и тишина
Похожа на небесную накидку,
И ты под ней, и будто ждёшь кибитку,
И храп коня, и возглас ямщика,
Из-под плаща холодная рука,
То ль призрак, то ли снова наважденье,
То ль возле храма вечности поток:
Идёшь, стоишь, теряешься, исток?
А может, завершение потока?
И пахнет время илом и водой,
Деревьями, травою, пирожками,
Как будто шёл и вдруг пришёл домой.

С немытыми от времени руками.

Тут, на краю, а может, только с краю,
Услышь, прими, прости иль покарай...
Тут так пустынно, тишина такая,
Как будто мы не покидали рая,
Но я не знаю, что такое рай...

Гроза*

Это называется дождём,

В небе, ослепительно ненужном,
Подпространств стыкующихся слом:

Щель с водой, нагой и харалужной**.
Слышим — грех, а произносим — гром,
Якоря бесчинная причинность,
Чайка с переломанным крылом,
Воздуха прозрачная невинность.
Так стрела вонзается в отвес
И дрожит, как перышко на чаше,
Так слеза, пришедшая с небес,
Омывает все огрехи наши,

И стучит дождём в оконный крест,
Ласковее пламени и краше.

*   Слово «гроза» восходит к праславянскому корню *groza, что означает «страх, ужас». Существительное исторически образовано от глагола «грозить» (праслав. *groziti)  и первоначально описывало не само природное явление, а состояние ужаса или трепета, которое оно внушает человеку. — (Прим. ред.)

** харалужная сталь — древняя высококачественная сталь или булат, из которого делали мечи и другое оружие. Это слово часто встречается в «Слове о полку Игореве». — (Прим. ред.)

* * *

Вода не знает выстрелов в упор,

и если ветер влажный в сердце дует,

вода седая собирает взор

и над водою чёрною колдует.

Плачь, Ярославна! Муж в степи сырой.

Димитрия, Батыя, Александра

звучат гортанные приказы: станем в строй,

или умрём от ран, любви, заразы!

Нет войн спасающих, но за надежду быть —

есть бой, спасающий и воина, и жертву.

И мёртвый Игорь подставляет ветру

Лицо и ратствует, чтоб в смерти жизнью жить.

Нет вод животворящих, есть поток,

Нет битвы, оживляющей героя.

Но памяти животворящий ток

Горит и не сгорает, словно Троя.

Педагогическая поэма

Два часа я еду на работу,
Два часа — как Одиссей, домой,
Мёд кладу в означенную соту,
Социально значимый такой.

Буквы, слоги, рифмы, переносы.
Строг гекзаметр, ласков анапест.
Бьются за страну единороссы,
У доски один я, аки перст.

Господи, и это — чудотворство,
Пастернак, Тарковский, Мандельштам?
Дух витает, требует упорства,
Чтоб построить для сознанья храм.

Чтоб свобода духа или воли,
Онтология и образы миров,

Оказались за пределом боли,
В райском свете дословесных слов,

Где гуляют с Ницше — Кант, с Сократом —
Авель, Каин — с Шеллингом, а мой
Разум вопрошает, где ты, брат мой,
Кровь и совесть, за какой чертой?

Ученик с учителем по полю
Утреннему в никуда бредут:
Птиц услышат, хлеб посыпят солью,
Дождь под стогом сена переждут.

Солнце встанет вне сознанья, даже
Вне законов течи мировой,
Лишь свободы длящаяся пряжа
Светлым ветром веет надо мной.

* * *

Что от жизни остаётся

После бури и пожара,

Лики прошлого, от Солнца

Блик на кромке тротуара?

Паутины тонкий волос,

Пилигримы, бочкотара,

Под ботинком жёлтый полоз,

Будто образ из кошмара

В детской комнате старинной,

В мире облачного дара,

В чистой области невинной,

В глубине земного яра?

Что там, вырытая яма

Офицером из гестапо?

В бегстве бабушка и мама?

На Крещатике мой папа?

Все рубцы и все измены,

Вся любовь, как бы из рая

Луч последней перемены

В сердце тёплом застывая.

* * *

Один в чужой кровати, в темноте,

Похожей на прощание с отчизной,

Как бы зависшей между (на черте) —

Отчаяньем, надеждой, укоризной,

Под потолком, под звёздами, с дождём

За окнами и гулким шумом капель,

Прибоем времени, врывающимся в дом,

Неверием, пронзающим, как скальпель,

В чужом гробу, поскольку мир есть гроб

И люди в нём давно уже уснули,

Небытие его целует в лоб,

И смертное для смерти лудит пули, —

Он видел сон, он ведал — брезжил свет:

Она смеялась, пела в перекличке

Воды и голоса, и — вне звучал ответ…

Но дёрнули стоп-кран. И с электрички,

Сошёл он в поле, полное пустот,

Тьма в нём наполнилась и оказалась словом,

Как будто в небе шевелился крот,

И норы времени светились под покровом

Сырого неба, чёрного огня,

Провала бытия, его спасенья,

И кто зовёт из бездны той меня,

Неведомою нотой отчужденья?

Как будто небо вырывалось из

Небытия в его наличной сути,

И мертвецы из гроба поднялись,

И ангелы из нор сошли как судьи,

И в плоскости соединенья сил,

Грядущего и прошлого всевластья:

Так человек прощения просил,

И ангелы ответили согласьем.

И только он — не ангел, не мертвец,

Не плоть воскресшая и не комочек глины,

Из вод морских неведомый пришлец

Последний штрих на полотне картины

Из ниоткуда в никуда побрёл,

И все стихии он прошёл на свете,

И свет зажёгся, сад насквозь расцвёл,

И лилии смеялись будто дети.

* * *

Приравняй меня к ночи прошедшего дня,
К языкам несгорающим света,
Пусть сирена молчаньем оплачет меня,
В мглистом мареве вспыхнет комета,
Зависая над городом с чёрной рекой,
С куполами червлёного злата,
С непонятной, наёмной, кровавой бедой,
За безумье родное расплата!

Но когда пронесутся они чередой,
Дни и ночи расхристанной бойни,
Смой с меня эти пепел и серу водой
Лишь живою, а мёртвой — на кой мне?
И беглец, распластавшийся как горностай,
Горше ада и смерти никчемней,
Обернётся орлом, знаменующим рай
В небесах, а другое — зачем мне?

* * *

Надо всё меньше книг,

Чтобы сказать — да!

Чтобы мой дух постиг —

Это горит звезда,

Это — лампочки свет,

Это — тепло костра,

Это — скрипит паркет

Или поёт мошкара.

Это —  мой тёплый плед,

Это — твоя рука,

И, в общем, другого нет,

Только времён река,

Только в ночи тик-так,

Шорох давнишних снов,

Чтобы прожить так

Больше не нужно слов.

Только в ночи вниз

Сверху глядящий взгляд,

Голубь сел на карниз.

Много веков подряд

Ждёт голубиный дух

Крошек. И я жду

Как обретает слух

Шёпот, небо, звезду,

Ту, что горит там,

Где окажусь я,

Чтобы постиг сам:

Больших нет у меня

Счастья, чем просто быть,

Воли, чтоб просто лечь

И по реке поплыть,

И раствориться в речь.

Памяти Владимира Микушевича

Мы сидели у него на кухне,

пили красное вино, общались,

говорили о средиземноморской культуре,

Курциусе, тайнах виноделья, Арго

и русской философии, впрочем, говорил в основном

он один, я слушал взахлёб, будто вкушал нектар

из садов Гесперид, беотийских крестьянских изб,

шумерских почв каменистых,

жёлтой водою залитых

полей египетской хтони...

Я не мог понять, как внутри этого человека

не иссякал источник мысли,

диалог с вечностью, с Гомером, Данте, автором Парсифаля,

Мандельштамом, Рильке и даже

Марксом.

И при этом он был чутким, внимательным,

расспрашивал о моей семье, передавал поклоны

супруге и дочке, просил присылать стихи,

сам в ответных письмах

присылал свои новые...

Однажды я пожаловался ему, что у меня до сих пор

лишь одна давняя книга стихов,

что меня не публикуют, критики не читают,

и он мне ответил: «Дорогой

Александр Юрьевич, у Вас

есть такой читатель как я».

А потом повёл в большую комнату,

открыл один из отделов большой книжной стенки,

достал громадную, похожую

на амбарную книгу, тетрадь,

в ней заполненные его рукой

содержались верлибры.

— Я первый в Советском Союзе

снова начал писать верлибры

в начале 50-х, там, внутри

много таких тетрадей, и они

не опубликованы все. —

Я всплеснул руками: — Как же

такое богатство, такая мощь —

и никто не публикует! —

— Если мои стихи

появятся в толстых журналах, —

убеждённо ответил он, —

планка будет другой,

вот они и боятся. —

Как будто Зевс с Олимпа

мне вдруг протянул

свою мощную царскую длань,

как будто я, как чеховский персонаж, увидел

грациозную лёгкую лань,

ветр подул, и как будто в пещере

Алладина лежали эти

сокровища духа и мысли — дети

Богов и людей,

как будто в этой тьме не сгорал костёр,

предназначенный вечной вере,

человеческий отклик на Слово.

Я молчал, пораженный явленьем

непрестанной работы о высшем,

и простой человечьей заботы

о деталях привычного быта

в их единстве, их братстве, в

союзе

Муз и ангелов, слов и предметов,

и теперь, вспоминая об этом,

как призвали меня всеблагие,

вижу мир, слышу, пир, где с Сократом

и Платоном, как будто родные,

Соловьёв, Чаадаев и Ницше,

Деррида и Гваттари, а в нише

Мартин Хайдеггер, Гельдерлин, Гёте

и Новалис, и Гофман в полёте

с Михаилом Булгаковым, с Кантом

и Флоренским, как будто атланты

держат свод мирового безумья,

и из чёрного ящика чую:

«Я писал, я любил, я не умер,

Я живу, размышляю, кочую

В мире эйдосов, светлом, небесном

Над ещё не раскрывшейся бездной,

И слова мои, полные смысла,

Словно Бога десница нависла

Над вселенной, парят над родною

Над Россией, сквозною, живою».

* * *

Время в больничной палате

Кажется голубым

Тянущимся некстати

Словно над полем дым

От деревень погорельцев

Разрушенных городов

Под капельницами сидельцев

Неугасимых родов

Княжеских ли, крестьянских,

Пришлых, изгнанных, всех

Будет в конце shantih,

krisis, finita, смех

Храп — это конь в колеснице

Сосед с бинтом на носу

Сну моему снится

Спасение, на весу

Дым в перепончатых взмахах

Ангела или орла

Серое око страха

Во Львове моя сестра

Стены Иерусалима

Отчих гробниц погост

Больничного пилигрима

Движение на зюйд-ост

Паруса слух чуткий

Нотные строки рей

Но не проплыть за сутки

Реку жизни ничьей

Шум золотой прилива

Ночи больничной ад

Жаворонка разрывы

Стрельчатый взвод цикад

Господи, выздоровленья:

Палате, больнице, стране!

В небе ночном свеченье

Свет золотой во мне

* * *

Полюбив невзрачные дома,

Жёлтые и красные хрущобы

И панельки белые, зима

Всё теплее приходила, чтобы

Сделать чище пар из-под земли,

Кучи листьев, с охрою багрянец,

Зелень травки из-под серых плит,

Неба в дымке подгорелый сланец.

На рассвете розовый подсвет,

Будто бы из космоса сигналы

Брезжущий неоперённый свет,

Марса блеск на шлеме Каракаллы.

Лад фригийский, флейта, барабан,

Так империя звучит к её к закату,

Холодает, из далёких стран

Птицы приготовились к возврату

В храмы, термы, жёлтая река,

Улицы мощённые империй,

Словно рока твёрдая рука

Краски перемешивает, перья

Очищает совершать полёт

Над китовой сушей беловатой,

Лебедей прозрачный перелёт.

Взгляд зимы, родной и виноватый.