Об авторе | Дмитрий Александрович Лагутин родился в 1990 году в Брянске. Лауреат премии «Русские рифмы», «Русское слово» в номинации «Лучший сборник рассказов». Проза публиковалась в журналах «Москва», «Волга», «Нева», «Юность», «Урал», «Дальний Восток», «Лиterraтура» и др. Автор книг прозы «Мольбертовый лес» (2021), «Платон мне друг» (2026).

Предыдущая публикация в «Знамени» — рассказ  «Картина по номерам» (№ 6 за 2024 год).

Дмитрий Лагутин

ЧПГТБ

повесть

Студента-первокурсника Илью Чижикова, которого все, включая родителей и консьержа, звали не иначе как Чижик (будем так звать его и мы), ковид застал в Москве и запер в съемной однушке.

Однушка располагалась на восьмом этаже безликой Ново-Черемушкинской высотки и без особого восторга смотрела в тенистый, кое-как засаженный деревцами двор. В просвете между домами вытягивалось полотно проспекта, машин по которому теперь сновало в два, а то и в три раза меньше, чем прежде, и Чижик, глядя в окно во время завтрака или обеда, вспоминал Москву из старых фильмов — просторную, без пробок и этих невообразимых толп. И без ковида, конечно.

Больше всех ковида в семье боялась мама.

— Чижик, миленький, — щебетала она в трубку. — Никуда не ходи, ну зачем тебе куда-то ходить?

— Я и не хожу, мам. Только за продуктами.

Продуктовый располагался на первом этаже Чижикова дома, с другой, правда, стороны — спустился, громыхнул подъездной дверью и делай крюк вдоль заборчика.

— Понимаю, Чижик, понимаю… — соглашалась мама. — Но ты же маску надеваешь?

— Надеваю.

— А продукты протираешь салфетками?

— Протираю.

Чижик не врал — он вообще никогда не врал матери, не получалось — и хотя и поражался сам себе, а все-таки исправно протирал покупки влажной салфеткой перед тем, как рассовать по полкам.

— У нас Любовь Ивановна заболела, из соседнего подъезда, — с ужасом в голосе рассказывала мама. — Увозили на скорой, но потом вернули, лечится дома.

— Жуть.

— Да-да, жуть… Дать папу?

— Давай.

Отец Чижика, сам Чижик, Чижик-старший, тоже миниатюрный — у них вся семья была миниатюрная, не выше ста семидесяти сантиметров, дед рассказывал, что это род такой, Чижики, не прибавить, не отнять — тоже то задумчивый и отстраненный, то веселый и беспечный, меняющийся по щелчку пальца, храбрился и с сыном говорил о чем угодно, лишь бы не об этом проклятом ковиде.

— Мать не слушай, — звучал в трубке отцовский голос, который как две капли воды был похож на голос самого Чижика, — спи себе вдоволь, книжки читай. Отжимайся, приседай, побольше времени на лоджии проводи.

— У них там лоджии впритык одна к другой, — раздавался голос матери. — Кто-нибудь из соседей чихнет, а летать будет вдоль этажей.

Отец вздыхал.

Лоджия Чижикова была завалена вещами, заставлена какими-то коробками и ящиками. Дотянуться до ручки и распахнуть окно Чижик мог, но подойти к окну вплотную было почти невозможно.

— Как учеба? — спрашивал отец.

Чижик пожимал плечами:

— Нормально.

Учебу уже месяц как перевели на дистанционный формат, и Чижик ничего против не имел. Теперь ему не приходилось ни свет ни заря толкаться в переполненном метро — которое он не успел полюбить, — рискуя быть затоптанным во время пересадки. Нет, теперь он спокойно чистил зубы и плескался в душевой кабине, завтракал хлопьями или злаковыми шариками с молоком, а затем открывал ноутбук, выбирал фон и подключался к семинарам.

Лекции для удобства просто рассылались в записи.

— Чижик-пыжик, где ты был? — спрашивал кто-нибудь из одногруппников, паясничая на камеру.

Чижик улыбался и не отвечал.

Подключался преподаватель, и начинался семинар — и Чижику весело было смотреть на лица одногруппников, рассыпанные по сетке, точно по кукольному домику, на преподавателей, воюющих с микрофоном, на свое собственное лицо в углу экрана — бледное, под щеткой непослушных черных волос, глаза большие, а нос, рот и подбородок — маленькие. Шея тонкая, белая, на подбородке чернеет ниточкой щетинка. Надо же как бывает — кто-то в клетку не помещается, приходится от камеры отъезжать, а кто-то — маленький, тоненький, дунешь и улетит. Одни одногруппницы красивые, другие — страшные. Одни преподаватели спокойные и дружелюбные, другие шипят и ругаются.

— Это не образование, а черт знает что! — злился физик, хлопая себя по лысине как по тамтаму. — Так учиться нельзя!

После семинаров выделялось время для прослушивания лекций. Затем Чижик грел себе суп и обедал. Потом возился с тетрадками — решал задачи, переписывал из интернета статьи. Солнце, ненадолго заглядывавшее в кухонное окно, скрывалось за противоположным домом. В перерывах между учебой Чижик слонялся по квартире, прислушивался к музыке, играющей у соседей, пил воду с лимоном и без особого интереса смотрел видеоролики с прохождением компьютерных игр. Когда на проспекте зажигали фонари, Чижик ужинал, отзванивался родителям и садился играть сам — но играл так же, как смотрел, без особого интереса, лишь бы занять время, и поэтому то и дело менял игры, стирал сохранения и начинал с начала, выбирал то одного персонажа, то другого, пробовал разные уровни сложности.

Когда играть надоедало, он валился на диван и смотрел, как загораются и гаснут квадратики окон в доме напротив — как складываются в узоры и линии, точно хотят о чем-то сообщить. Чижик засыпал, потом просыпался за полночь и шел чистить зубы, зажмурив один глаз перед тем, как включить свет. Возвращался в комнату, щелкал выключателем и в темноте — теперь зажмурен был другой глаз, а первый смотрел ясно и зорко — раскладывал диван, переодевался в пижаму. Ложился, вжимался носом в подушку и засыпал.

И все было бы ничего, если бы не вернулись приступы — о которых Чижик успел забыть, так давно он с ними не сталкивался.

Приступы разыгрывались по одному и тому же сценарию — ближе к утру, когда небо над домами начинало светлеть, Чижик просыпался, охваченный пронзительным, неподъемным ужасом, с колотящимся что есть мочи сердцем. Поперек мозга при этом вставала, заслоняя собой все остальное, какая-нибудь дурацкая мысль или картинка из того сна, что Чижик видел перед пробуждением — рассыпающиеся со звоном монеты, или подгоняемая ветром бумага, или чья-нибудь фраза, формально ничего не означающая. Чижик сперва хватал ртом воздух, а потом сваливался с кровати и бежал к лоджии, плюхался животом на коробки и тюки, добирался до ручки и дергал ее на себя. Лоджия, а затем и комната, а затем и Чижиковы мысли наполнялись отрезвляющей предутренней прохладой, но в те несколько секунд, пока этого не происходило, Чижика стискивало, сжимало, скручивало в бараний рог какой-то смесью из страха и отчаяния, тем более неожиданного, что ни того ни другого в обычной жизни Чижик испытывать не привык.

Впервые приступ случился в девятом классе — и повторился трижды за две недели. Чижик рассказал обо всем родителям, мать перепугалась и повела его к врачу, но врач сделал задумчивое лицо и пожал плечами.

— Переутомление, — предположил он. — Хорошо учишься?

— Хорошо, — ответила мама за Чижика.

— Отдых, движение, свежий воздух, — нараспев проговорил врач, точно решил вдруг прочесть стихотворение.

Чижика увезли в санаторий, приступы прекратились.

А теперь вот вернулись.

Чижик читал, что на фоне ковида — всей этой ситуации с эпидемией — на фоне общей тревоги и неопределенности, страха за свою жизнь и жизни близких на многих обрушились панические атаки. На тех даже, кто никакой к ним склонности прежде не проявлял. Паническими атаками Чижик окрестил и происходящее с ним — насколько можно было понять из статей и видеороликов, симптомы как будто совпадали.

— Отдых, движение, свежий воздух, — вспомнил Чижик и стал декламировать, пародируя докторскую манеру. — Отдых, движение, свежий воздух.

С отдыхом как будто проблем не было — путешествия с кресла на диван и обратно не слишком-то выматывали. Движение Чижик решил добирать приседаниями и зарядкой — наклонились, повернулись, руки в стороны, вращательные движения головой. Сложнее всего дела обстояли со свежим воздухом — однушка при всей своей тесноте проветривалась из рук вон плохо и не проветривалась даже, скорее, а просто остывала. Воздух с неохотой перетекал из кухонного окна в окно на лоджии — точно не понимал, зачем его заставляют ходить по кругу.

Родителям Чижик о том, что вернулись приступы, не рассказывал — чтобы не расстраивать и потому что не спрашивали. А если бы спросили, он бы зажмурился и соврал, заставил бы себя соврать,  иначе мама непременно бы сорвалась в Москву через всю страну, через весь ковид, наплевав на запреты и изоляцию.

— Отдых, движение, свежий воздух… — бормотал Чижик, помешивая суп в кастрюльке. — Отдых, движение, свежий воздух…

И следующую вылазку за продуктами он превратил в подобие прогулки — обернув вокруг тихого дома не один круг, а три. Вышел из магазина с пакетами — увесистыми! — подбородком стянул маску с носа и — раз-два, левой-правой.

Во дворе было пустынно, по проспекту на почтительном расстоянии друг от друга — точно тоже боялись заразиться — проносились автомобили. На «Новые Черемушки» опускались синие сумерки, ветер шевелил редкую листву. В припаркованной у газона «Ниве» небритый мужик уминал бургер, запивал колой, озирался — нет ли поблизости полицейских? Полицейских поблизости не было.

«А мне-то полиция что? — думал Чижик, перехватывая пакеты в одну руку и выуживая из кармана ключи. — Ходил в магазин, покупал еду».

Совпадение или нет, а приступа в эту ночь не случилось — и следующим вечером, дождавшись сумерек, Чижик снова отправился в магазин, в котором  накупил всякой ерунды на две недели вперед — туалетной бумаги, салфеток, мыла, губок для посуды.

На этот раз и до, и после магазина он обошел не дом, а двор целиком — и даже встретил прохожего, выгуливающего собаку. Прохожий, при виде Чижика, подтянул собаку за поводок к самым своим ногам и вжался в стену. Чижик сдвинулся к газону, наступил на бордюр, и так они с собаководом и разошлись — по дуге.

Приступы прекратились, однажды только Чижик проснулся под утро и ощутил знакомое чувство — но не такое сильное, как прежде, а будто бы только подступающее издалека. Ему показалось, что руки и ноги его точно немеют, а вместе с ними немеет и все вокруг: диван, угадывающиеся в темноте стол и кресло, стены и потолок, окно и воздух, заполняющий комнату — но страха еще не было, а было даже какое-то болезненное удовольствие. Чижик лег на спину, глубоко вздохнул и приготовился к приступу, но онемение подержалось несколько секунд и рассеялось.

Прогулки становились все продолжительнее — и начинались все позже. Теперь Чижик выходил из дому, когда сумерки гасли и на район опускалась ночь. С собой он неизменно брал пакет, в который ссыпал что-нибудь с полок — те же губки-салфетки или воду в дутых бутылочках. Встретит полицейский, остановит — а Чижик из магазина идет. Да, задержался, ногу вот подвернул — пришлось на лавке посидеть — но не по воздуху же ему летать, он хоть и Чижик, но не тот чижик, что летает, хотя и недурно было бы иметь возможность становиться то Чижиком, то чижиком, он бы не отказался.

То ли Чижику везло, то ли улицы Черемушек и впрямь были совершенно безлюдны, а только он за неделю прогулок — неделю затяжных прогулок, в продолжение которых он шагал по лабиринту дворов, огибал какие-то скверики и стоянки — встретил всего двух-трех человек, да и то встретил — это сильно сказано. Не встретил, а увидел — в отдалении, на той стороне, через дорогу.

Стояла тишина, и Чижиковы шажки далеко были слышны, если он проходил через арки — а просто по тротуару он шагал совершенно беззвучно, сам себе удивляясь.

По темной пелене облаков расплывались пятнами характерные для Москвы желто-оранжевые отсветы. Чижик гулял, поглядывал на них и думал о Москве, о том, что он ее не понимает и не любит, что никаких восторгов она у него не вызывает, что в ней ему тесно, в ней все на него со всех сторон давит — если не в прямом смысле, то шумом, огнями, вот этими вот отсветами. То ли дело двор, в котором он вырос, площадка, на которой прорезвился все детство, школа со стадионом — гуляй не хочу! — в шаговой доступности, рассыпавшийся тут же частный сектор. И занесло же его за тридевять земель, в столицу, в гвалт и суету, метро и небоскребы, забросило-закинуло, а тут бац, и ковид — и все покатилось куда-то, точно стол наклонили и посуда с него съезжает вместе со скатертью. Еще Чижик думал об учебе, о том, что учиться все-таки, как ни крути, интересно, что одногруппники ему попались хорошие, а о преподавателях и говорить нечего, что пять лет, наверное, промчатся так, что он и глазом моргнуть не успеет, как промчалась школа — только-только, кажется, палочки по парте раскладывал, а уже лента выпускника болтается через плечо. А после университета — работа, а после работы — пенсия, а там, глядишь, обернется Чижик и удивится: вот и целая жизнь прошла, как так?

Еще он думал о родителях, о том, как похож на них обоих, жалел, что он один в семье, что нет у него ни братьев, ни сестер, думал о Чижиках-прадедах, о веренице Чижиков, уходящих куда-то в туман прошлого.

— Мы, Чижики, народ особый, — говорил дед, перебирая старые фотографии. — Мы юркие, быстрые, нас еще попробуй догони. Вот батька мой, — дед показывал выцветшую карточку с помятым уголком, — всю войну прошел, медали больше, чем он, весили.

Эти речи Чижик знал наизусть. Иной здоровяк виден издалека, места занимает много, устает быстро, всего ему надо побольше, а Чижики — шасть-шасть, и нету, в тепле и безопасности. Мир, он не только на слонах и китах стоит, но и на Чижиках.

Деда от ковида прятали как самое дорогое сокровище от вора — он сперва ворчал, а потом подчинился: сидел в своем домике и даже во двор носу не показывал. Приедет отец, оставит пакет с продуктами у порога, в дверь позвонит — а потом только из машины машет.

Приступы, думал Чижик, тоже наверняка ему достались откуда-то из тумана времен, не может быть иначе. Видать, какой-то из Чижиков — может, тот же герой-прадед — так же вскакивал по ночам в ужасе и холодном поту, с мыслью поперек мозгов, как будто проснулся, а сон заело, да только никому не говорил, не жаловался. Шасть, шасть — и от приступов упорхнул, подумаешь. Отдых, движение, свежий воздух. Таких и ковид, наверное, не схватит своими лапищами — только покажется тень, а Чижика уже и след простыл.

— Чижик-пыжик, где ты был? — смеялись на созвонах одногруппники, точно знали, что Чижик накануне бродил по району.

Чижик улыбался загадочно. Мама таких вопросов не задавала — и Чижик этому был рад, иначе пришлось бы сознаваться. Мама расспрашивала про учебу и про то, содержит ли Чижик квартиру в порядке и чистоте.

— Ты, Чижичек, сразу все убирай, и проще будет, — говорила мама по сотому разу. — Поел — сразу посудку помыл. Вещи снял — сразу в стиральную машинку кинул.

— Покакал — сразу смыл, — слышал Чижик голос отца. — Отстань ты от парня, ему не пять лет.

— Для меня ему всегда пять лет, — возражала мимо трубки мама.

Чижику нравилось слушать, как родители беззлобно спорят друг с другом из-за него.

— Он в Москве, — говорил отец. — Один живет, сам по себе!

— Ой, ты можешь не повторять этих ужасов? — вздыхала мать. — Я и так себе места не нахожу. Это все ты со своими… «пусть едет, пусть учится…» И все равно сидит в четырех стенах.

«Только бы не спросила, сижу ли», — холодел Чижик.

Не спрашивала — и Чижик с относительно чистой совестью продолжал свои прогулки, выбирая каждый раз новый маршрут, обходя редких прохожих по широкой дуге, выглядывая из арок в поисках полицейских и запрокидывая голову под сотнями окон, складывающихся в узоры.

Во время одной из прогулок Чижик зашел так далеко от дома, что испугался — не заблудиться бы. Открыл карты и увидел, что оказался в совсем незнакомой части Черемушек.

— Ну вот, — сказал он сам себе, — узнаю получше Москву.

И в следующий раз он забрался еще дальше — и даже специально поплутал по дворам, не забывая запоминать дорогу. Тут кофейня — закрыто, тут манекены из темных залов смотрят, тут «дипломы, рефераты, чертежи» — покосившаяся вывеска.

У «Дипломов, рефератов, чертежей» Чижик присел на корточки и, зажав пакет под мышкой, завязал потуже разболтавшиеся шнурки — а когда выпрямился, то увидел двух полицейских, шагающих наперерез ему по пустынной проезжей части.

Сердце Чижика заколотилось, точно во время приступа, он в один миг повторил мысленно легенду про магазин и подвернутую ногу, сунул руку в карман — за маской — а затем увидел, что полицейские его, кажется, не заметили, что идут они не к нему, а просто идут — идут себе спокойно и разговаривают, маски на подбородках. И он решил не ждать их, не испытывать легенду на прочность, а шагнул на газон и засеменил к перекрестку. Свернул, ускорился, увидел, что противоположная сторона улицы накрыта тенью от домов, а эта освещена фонарями так, что он, Чижик, на ней, как на ладони, как муха на линейке — и перебежал дорогу, юркнул в тень. Оглянулся через плечо — полицейские тоже свернули, шагали по освещенному тротуару. Чижик ускорился, шаркнул неудачно подошвой, оглянулся снова: полицейские замерли, а затем заметили его и окликнули — не то «гражданин», не то «уважаемый», не то «молодой человек», Чижик не разобрал из-за шума в ушах — и повернули к нему, зашагали быстрее.

Перед полицейскими вытянулись, легли поперек проезжей части длинные черные тени. Чижик втянул воздух носом и нырнул за ближайший угол, бегом побежал по какому-то двору.

Сзади засвистели.

Чижик, не разбирая дороги, запетлял между припаркованными автомобилями, вылетел в следующий двор, размахивая пакетом, понесся в третий, сзади снова засвистели — Чижику показалось, что над самым ухом — свист забился эхом. Чижик метнулся в одну из арок, не помня себя, шмыгнул под шлагбаум и оказался во дворе элитного пятиэтажного дома, выгибающегося буквой Г.

За спиной гремел топот, казалось, что бегут не два полицейских, а двадцать два, сто двадцать два.

— Хренушки, — выдохнул Чижик и, перелетая клумбы, уворачиваясь от поблескивающих лесенок и каруселей, понесся вглубь двора и тут только увидел, что двор со всех сторон обнесен высокой, в два обычных и два с половиной Чижиковых роста, чугунной оградой. Чижик выругался и схоронился за какими-то кустами, задержал дыхание, чтобы не задохнуться.

Может, отстали? Может, и не гонятся за ним уже давно? Посвистели издалека для порядка да и плюнули?

Чижик выглянул из-за кустов — веточка проехалась по лицу — и увидел, как полицейские, топча собственные тени, выбегают из арки, оглядывают двор. Кровь отхлынула у Чижика от лица, вся ушла куда-то в живот. Чижик подумал, что теперь байка с подвернутой ногой точно не сработает, теперь ему пришьют… а что ему пришьют? что там дают за игру с полицейскими в догонялки? Расстрел? Пожизненное? Сижу за решеткой, в темнице сырой?.. Чижик, согнувшись в три погибели, царапая плечо и шею о кусты, заспешил подальше от арки. В подъезд? Позвонить наугад в какую-нибудь квартиру, соврать про доставку или про то, что забыл ключи… Да кто ж сейчас откроет, еще и в такое время?

И вдруг Чижик увидел, что то, что он прежде принимал за букву Г, на самом деле никакой буквой не было — два дома не смыкались вплотную, а подступали друг к другу под прямым углом, но подступали как будто с неохотой, оставляя между торцами узкую — в метр шириной — щель. Чижик возликовал, поблагодарил архитектора за такое странное решение и выпрыгнул из-за кустов, побежал, не таясь, и пулей пролетел сквозь щель, успев подумать, что какой-нибудь богатырь, какая-нибудь косая сажень в плечах непременно тут застряла бы, а он, Чижик, — шасть и проскользил, даже скорости не сбавил.

Довольный собой, чуть не подпрыгивающий от избытка эмоций, Чижик по­мчался по узенькой, вкривь и вкось заставленной домами улочке, выбежал на улочку пошире, с нее — не на улочку уже, а на нормальную, полноценную улицу, и тут только остановился, приклеился спиной к ближайшей стене, прислушался, задержав дыхание.

Тишина стояла такая, что раздайся поблизости полицейский свисток — дома подпрыгнут в испуге. Чижик послушал немного тишину, чувствуя, как горло сводит спазмом, а затем раскрыл рот и задышал жадно, шумно, так, что жильцы ближайших домов могли бы испугаться — кто там хрипит так страшно под окнами?

Покатились по щекам и посыпались на траву крупные капли пота. Чижик завернул кофту с живота, вытер лицо, засмеялся сам себе — отдых, движение, свежий воздух. Отошел подальше от окон первого этажа — цветок в горшке, стопка книг, желтый силуэт лампы за занавесками — и еще какое-то время стоял, дожидаясь, пока не успокоится сердце, не станет обычным дыхание.

Улица уходила вперед и упиралась в симпатичный дом с резной крышей, сворачивала в сторону. Светили желтым фонари, колыхалась под ветерком листва — тут и там к домам прижимались деревца. Чижик обогнул по бордюру газон и тихонько, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, зашагал по узкой ленточке тротуара. Дошел до дома с резной крышей — три этажа, узоры вокруг темных окон, какое-нибудь историче­ское наследие — свернул, прошел еще немного и оказался на круглой площадке с лавочками и фонтаном.

Фонтан не работал, но в чаше поблескивала, вздрагивая, вода. Чижик подумал, не умыться ли ему, посмеялся сам себе — это дома из фонтанов хоть пей, а в Москве не стоит — прошагал к одной из лавочек, уселся, положил рядом надоевший пакет.

И огляделся.

Тихо было в этой части Черемушек — или уже не Черемушек, а… что там следует за Черемушками? —  уютно и таинственно. Поблескивала, точно маслом натертая, брусчатка — крупные, округлые камни. Покачивали ветвями невысокие деревья, гнулась треугольником крыша какого-то ресторана — безмолв­ного, с темными, глубоко запрятанными окнами.

Облака разошлись, и в ясном черном небе были видны звезды. Чижик блаженно вздохнул и откинулся на лавке, прислонился спиной к каменному бортику. И подумал, что сейчас — да пускай ловят его полицейские, пускай грозят протоколом, а он объяснит им, что у него приступы, что ему надо двигаться и дышать воздухом — спасибо, господа полицейские, подвигался и подышал, а вы? — что они, конечно, могут арестовывать его и бросать в темницу, но тогда ведь расстроится за тридевять земель его милая мама, и отец, Чижик-старший, будет переживать за сына, а разве стоит оно того? Нет уж, господа полицейские, давайте пожмем друг другу руки — или не будем, чтобы не контактировать — и разойдемся по домам, у вас ведь тоже есть дома, не круглые же сутки вы скитаетесь по улицам в поисках нарушителей? У вас вон у самих маски на подбородках болтаются, а не натянуты, как положено, на нос. А какая ночь, господа полицейские? Какая тихая и теплая, душистая даже, ночь? Разве в такую ночь нельзя проявить снисходительность, нельзя разойтись как в море корабли, как Чижик с собаководом — по дуге, соблюдая социальную дистанцию?..

Чижик подумал, что, будь он так убедителен и красноречив не задним числом, а в моменте, находи и подбирай он нужные слова тогда, когда это требуется, а не когда необходимость в них уже отпала, он бы… он бы… И не мог придумать, что — он бы? Что-то точно, а что — непонятно.

— Ай да Чижик… — усмехнулся он и поднялся с лавки, взял в руку ненавистный пакет.

От площадки разбегались несколько дорожек. Чижик почесал макушку и двинулся по той, что уходила круто наверх — чтобы потом, когда надо будет возвращаться домой, не приходилось идти в гору. Чижик подумал, что можно построить обратный маршрут так, чтобы возвращаться другим путем, достал даже телефон, но затем спрятал обратно, погасил экран: ему нравилось чувствовать себя заблудившимся, нравилось не знать наверняка, в какой части города он находится. Да и к чему эти крюки, если можно вернуться той же дорогой — не будут же полицейские поджидать его? Ведь не будут же?

Дорожка вывела Чижика на аккуратную двухэтажную улочку, которая также карабкалась в гору. Чижик сперва сместился к той стороне, которая была застелена тенями, но затем вышел на самую середину и зашагал по брусчатке, сунув руки в карманы, глядя по сторонам, чувствуя, как пакет с бутылочкой воды, упаковкой губок и злаковым батончиком — джентльменский набор — бьется о колено.

Домики ровными рядками бежали впереди Чижика, улочка расплеталась на перекрестках, но Чижику нравилось идти прямо и вверх, он чувствовал себя на макушке Москвы, и именно такой он эту макушку представлял — не истыканной небоскребами, а тихой и невысокой, потому что там, где и так высоко, высокие дома не нужны. Даже деревья высокие не нужны, а нужны вот такие, как здесь — скромные и аккуратные, с флажками, протянутыми от ветвей к фонарям.

Кое-где прямо на тротуаре поблескивали в свете фонарей столики и стулья — садись и сиди. Одну из крыш венчал, поскрипывая, флюгер — сливающийся с небом, закрывающий то одну звезду, то другую.

Выплыла из-за домиков и осталась висеть неподвижно луна — яркая, две трети. Впереди вырос, будто из-под земли, по волшебству, заслонил собой половину неба колоссальных размеров собор. Домики закончились, улочка раздалась в стороны, и Чижик оказался на еще одной площадке, у округлых гранитных перил.

Собор возвышался великаном и смотрел куда-то вдаль, Чижик, устроившийся у перил, чувствовал себя на его фоне совсем крошечным, не чижиком уже даже, а мошкой с серебряными крылышками. Сверкали купола, сверкали кресты, поблескивали, отражая звезды и луну, узкие вытянутые окна, похожие на щель между домами, через которую Чижик ушел от погони. Слева, за перилами, скатывался вниз, к реке, лабиринт из лестниц.

Через реку перекидывался мостик. Чижик постоял, запрокинув голову и глядя на собор, затем повис локтями на перилах и достал из пакета злаковый батончик, склевал его, любуясь видом.

На том берегу толпились невысокие домики, вроде тех, мимо которых Чижик только что шел, за ними вставали дома повыше, за ними еще выше — а далее перемигивалась огнями стена привычных для Москвы небоскребов.

Тишина стояла потрясающе торжественная, Чижик даже биение собственного сердца — не говоря о дыхании — воспринимал как нечто ее нарушающее. Если бы он носил механические часы, он бы их сейчас остановил — чтоб не тикали. Река сверкала и переливалась.

Чижик аккуратно сложил обертку от батончика вчетверо, сунул в карман. Прошел к началу лестничного лабиринта и зашагал вниз по ступеням, скользя ладонью по прохладным и гладким перилам.

Там, где перила выгибались в такт лестнице то в одну сторону, то в другую — всего поворотов было не меньше дюжины — на массивных тумбах покоились гранитные шары. В каждом отражался лепесток луны, каждый выглядел так, словно толкни его — и он с грохотом запрыгает вниз по ступеням, а затем прокатится по узкой набережной, ударится о воду и уйдет на дно реки на веки вечные.

— Вот так лестница, — веселился Чижик, сворачивая и перепрыгивая по несколько ступеней, тут же сворачивая снова. — Всем лестницам лестница.

Наконец он оказался на набережной, обернулся на собор восхищенно и зашагал вдоль гранитной же — с такими же шарами, что и на лестнице — ограды, глядя то на реку, то на свою тень, которая от фонаря к фонарю сперва вытягивалась, а затем опрокидывалась назад.

Река негромко плескала водой в берега, течение ее было спокойным и равномерным, казалось, что река спит, не прекращая движения. Чижик понял, что больше тишину можно не беречь, и принялся насвистывать что-то себе под нос. Потом вспомнил однушку, до которой еще нужно будет добираться, вспомнил диван и компьютер, кухоньку и коридор с вешалкой. Захотел посмотреть на время, потянулся за телефоном, но сам себя остановил — если уж он оказался в незнакомых местах, если уж запретил себе разрушать волшебство картами, если не знает, где север, а где юг, в какой стороне Черемушки, а в какой ВДНХ, что это за собор и что это за река, то можно отказаться и от того, чтобы знать, который час, что-то в этом есть.

— Гулять так гулять, — разрешил себе Чижик.

Ограда закончилась, а дорожка набережной вместе с фонарями ушла вниз к самой воде. Чижик зашагал бодро, размахивая пакетом, а затем остановился и размахивать пакетом перестал.

Вдоль дорожки темнели скамейки, повернутые к реке — до которой оставалось всего ничего. И на одной из скамеек кто-то сидел.

Чижик присмотрелся — кто-то оказался барышней. Чижик присмотрелся получше — барышня увлеченно рисовала в альбоме, рядом с ней на скамейке были рассыпаны карандаши. Чижик подумал, что стоит, наверное, развернуться и удалиться, но затем решил обойти барышню по дуге, как собаковода.

Он вдруг почувствовал себя страшно одиноким — может быть, сказалось общее настроение вечера, может быть, изоляция, лишившая его живого общения с кем-то, кроме продавцов в магазине, может быть, воспоминание о темной и пустой однушке, которая ждет его и которую он вообще-то не должен покидать без дела.

Барышня рисовала.

«Почему барышня? — думал Чижик, приближаясь к ней и смещаясь к противоположному от нее бордюру. — В реку бы не свалиться…»

За бордюром серебрилась полоска покатого газона, за ним плескалась вода.

«Потому барышня, что в платье, — отвечал Чижик сам себе. — Потому что звезды, река и тишина. Карандаши вот цветные, не маркеры какие-нибудь…»

Барышня и впрямь была одета в платье — плотное и серое, с длинными рукавами и высоким воротником. Волосы ее были заколоты на затылке и черными волнами рассыпались по плечам. Красива она была невероятно, но Чижик подумал, что иначе и быть не могло, что нельзя в такой вечер, с такими звездами, уйдя от преследования и спустившись к реке, названия которой он не знает, встретить какую-нибудь страхолюдину.

Барышня подняла глаза от альбома и взгляд ее остановился на Чижике.

— Здрасьте, — неловко улыбнулся Чижик, приложил свободную от пакета руку к груди — а руку с пакетом спрятал за спину — и, сам того не ожидая, отвесил барышне поклон.

Барышня один миг смотрела удивленно, а затем рассмеялась.

— Здравствуйте!

Она чуть привстала на скамейке и изобразила подобие реверанса — насколько это было возможно с альбомом в руках.

Чижик почувствовал, что краснеет — видно ли это со стороны при свете фонарей? — и поспешил к следующей скамейке. Но не прошел мимо нее, а подумал и сел.

«Передохну и пойду дальше, — решил он. — Дистанция соблюдена, все по правилам».

Он сдвинул пакет на противоположный край скамейки и закинул ногу на ногу, сделал вид, что любуется рекой. А сам украдкой посмотрел на барышню.

Барышня как ни в чем не бывало рисовала, выбирая то один карандаш, то другой — в этот миг волнистая прядь выскальзывала из-за уха и ее потом приходилось мимолетным движением закидывать обратно — слышно было, как скрипит по бумаге грифель. Река тихонько плескала водой — точно бормотала во сне, звезды мерцали и шевелили лучами.

Несколько минут сидели молча, затем Чижик кашлянул и спросил предательски тоненьким после молчания голосом:

— Я ведь вам не мешаю?

Барышня улыбнулась и посмотрела на него блестящими глазами.

— Нет, что вы, сидите, пожалуйста.

Чижик кивнул благодарно и подумал вдруг: «А ну как заявятся патрульные. Что тогда делать?» Выходило, что бросаться наутек при барышне никак нельзя. Она сама явно не побежит — не оставлять же карандаши. Значит, Чижик оказывался скованным по рукам и ногам — явятся так явятся, заберут в отделение обоих.

Чижик представил, как бьется с полицейскими, зарабатывая себе статью за статьей, но выигрывая время для барышни — которая успеет собрать карандаши и скрыться.

«Скрыться… — усмехнулся Чижик. — В реку она, что ли, нырнет? По лестнице на каблуках не разгонишься».

Он скосил глаза на туфельки с блестящими застежками — какой-никакой, а каблук.

«Да и полицейские — не дураки, — подумал он. — Один с одной стороны зайдет, другой — с другой».

Ему представилась облава, засада, фуражка за каждым кустом, и барышня испугана, слезы дрожат на глазах, а Чижик мечется туда-сюда, загнанный в угол, а потом… а потом… Чижик представил, как хватает ее за руку и они бегут так быстро, что ноги их едва касаются земли — да и зачем им касаться земли? Раз — и они взлетают, проносятся над рекой, потом над домиками…

— А вы… — остановил полет Чижик. — Ну, полиции не боитесь?

Карандаш в тонких пальцах замер.

— Не-ет, — протянула барышня. — Не боюсь.

И посмотрела на Чижика.

— А вы боитесь?

Чижик подбоченился.

— Ну нет, конечно. Это я так… Вы просто…

И он махнул рукой — не родился еще тот полицейский, который может его схватить. Двое вон пытались — и что?

Барышня рассмеялась.

— Какой вы смешной!

Чижик растерялся.

— Ну, я… — он пожал плечами смущенно. — Не знаю, наверное, смешной немного…

Барышня перестала смеяться и посмотрела испуганно.

— Нет-нет, я не хотела вас обидеть, простите, пожалуйста! Просто перед тем, как вы пришли, я тут сидела одна, в своих мыслях… а вы… я…

— Да вы и не обидели! — оживился Чижик. — Вы вот посмеялись, а я и сам рад!

Барышня засмеялась снова, даже запрокинула голову, и тут только Чижик увидел на шее, там, где заканчивался воротник, темный край родимого пятна.

«Ну, родимое пятно, — подумал он. — Пустяки».

Барышня поняла, куда он смотрит, и перестала смеяться, смущенно подняла воротник повыше. Чижик почувствовал, что готов провалиться сквозь землю.

— А что вы рисуете? — спросил он, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Я вот всегда завидовал тем, кто умеет рисовать.

Барышня улыбнулась благодарно — так люди улыбаются, когда видят, что ради них кто-то старается развеять неловкость — и чуть наклонила альбом, взглянула на него задумчиво.

— Реку. Мост. Звезды.

— А можно посмотреть?

Барышня снова улыбнулась — на этот раз веселее — и пожала плечами.

— Но ведь рисунок не закончен. Вы посмотрите и посмеетесь надо мной.

Чижик аж подпрыгнул на скамейке.

— Посмеюсь?! — воскликнул он. — Да я вообще рисовать не умею, все сикось-накось выходит, как я могу посмеяться!

— А если бы умели? — прищурилась барышня. — Посмеялись бы?

— Тогда тем более бы не посмеялся! Это разные… — Чижик потряс кулаком. — Чуть только научатся чему-то, давай сразу над другими гоготать. Меня по-другому воспитывали!

— А как? — заинтересовалась барышня.

Чижик замялся.

— Ну… как… — Он сжал губы так, словно жевал соломину, и поводил ими туда-сюда. — Хорошо… мне кажется… Уважать там… не смеяться, конечно, ни над кем…

Барышня слушала внимательно.

— Это очень правильно, — кивнула она. — Очень-очень-очень. Но рисунок, я вам пока не покажу, — она прижала альбом к груди, точно Чижик собирался его отнимать. — Вы не сильно обидитесь?

Чижик затряс головой.

— Да я совсем не обижусь! Это же ваш рисунок, вам и решать, кому его показывать, а кому нет! Вот еще — обижусь!

— Не кому, а когда, — поправила его барышня. — Вот дорисую — и пожалуйста, а пока не дорисовала… Зачем смотреть на недорисованное?

Чижик кивнул, соглашаясь.

—  А когда вы… дорисуете? — спросил он.

Барышня отняла альбом от груди, посмотрела оценивающе.

— Может быть, завтра, — проговорила она. — Может быть, послезавтра.

Чижик ждал, что она скажет «через полчаса». В крайнем случае «через час». Но затем понял, что так даже лучше — будет повод увидеться снова.

— Ну и замечательно, — сказал он. — Буду ждать.

И добавил, как бы невзначай, глядя на реку:

— Вы, получается, завтра тоже тут будете?

Барышня кивнула, и локон выскользнул из-за уха, закачался у щеки.

— Но завтра, — сказала барышня, — я еще не дорисую, вы же помните.

— То есть… мне лучше не приходить?

Барышня рассмеялась — точно монетки зазвенели, рассыпаясь.

— Нет, что вы! Приходите, пожалуйста, я буду очень рада!

Чижик вообще-то считал себя вполне респектабельным кавалером — не в росте дело, не в ширине плеч — но услышать от девушки, с которой только-только познакомился, что она будет рада следующей встрече, услышать даже «приходите, пожалуйста», ему было очень приятно, от удовольствия он даже закачался, сидя на скамейке, как качается маятник в метрономе.

— Тогда приду, — сообщил он счастливо.

И подумал: «Если дорогу найду». И тут же у него дух захватило от восторга: вот так прогулка! Вот так приключение!

В реке что-то плеснуло, Чижик успел разглядеть на поверхности воды темную ямку.

«Рыба, — подумал он. — Играет».

И вспомнил, как ходил с дедом на рыбалку, как они сидели вдвоем на берегу реки — маленькие, довольные. Дед щелкал семечки, складывая шелуху в расстеленный на траве носовой платок, жмурился на солнце и, когда у противоположного, тенистого и обрывистого, берега раздавался плеск, говорил вполголоса:

— Рыба играет.

«Играет, — думал Чижик. — Чего ей играть? Ее ловят, а она играет, весело ей».

Пойманную рыбу — благо, дед не старался и рыбачил спустя рукава, для вида — Чижику было жалко.

Какое-то время сидели молча. Чижик свернул руки на груди кренделем, смотрел на ночную реку, барышня рисовала увлеченно. Снова закачалась перед Чижиковым взором однушка — заморгала роутером, загудела холодильником, и Чижику подумалось, что однушка, привыкшая к нему за эти дни, сейчас тоскует и волнуется, что у нее самой, без его приступов, немеют стены и потолок, и предметы теряют свои очертания, точно сливаясь друг с другом.

На Чижика навалилась вдруг разом усталость, копившаяся весь день и усугубившаяся — отдых, движение, свежий воздух — беготней. Чижик расплел руки и зевнул в кулак, стиснув изо всех сил зубы. Барышня тут же перестала рисовать и повернулась к нему.

— Вы, наверное, спать хотите, — сказала она, и нельзя было понять, спрашивает она или утверждает. — Идите-ка домой.

— Нет-нет, — улыбнулся Чижик. — Все в порядке.

Барышня посмотрела внимательно, коснулась кончиком карандаша подбородка.

— Но я же вижу, что вы хотите спать, — и она вдруг рассмеялась, — идите скорее, а то уснете где-нибудь на полпути, и что тогда?

Чижик хмыкнул — вот еще.

Барышня сделала серьезное лицо.

— Идите, пожалуйста, — повторила она. — Иначе я буду чувствовать себя виноватой.

«Спроваживает? — подумал Чижик. — Намекает, а я не понимаю?»

— Или мне придется тоже уходить, а я хотела еще немного порисовать, — продолжила барышня. — Я жду, пока луна переместится во-он туда, — барышня подняла карандаш, нацелила его на луну и провела короткую линию чуть вбок.

Если бы луна переместилась вслед за кончиком карандаша — синего, кажется — Чижик не удивился бы.

— Ну, — он смущенно пожал плечами, — давайте я тогда действительно пойду.

Барышня кивнула довольно. Чижик нашарил рукой пакет, поднялся и потянулся, повел плечами из стороны в сторону. Барышня рассмеялась, Чижик смущенно рассмеялся в ответ — и картинно присел раз, другой, разводя руки в стороны.

— Раз-два, раз-два, — пошутил он.

Барышня залилась смехом, карандаш соскользнул с ее колена на тротуар. Чижик в один миг наклонился, подобрал карандаш и галантно вернул его хозяйке — точно вручал цветок на тоненьком стебельке.

— Благодарю вас, — смутилась барышня, и на щеках ее затеплился румянец.

Чижик выпрямился, щелкнул пятками одна о другую, коротко кивнул:

— До завтра.

— До завтра.

Чижик развернулся и зашагал по набережной в сторону лестницы. Шагал он нарочито небрежно, вразвалку, думая о том, как сейчас выглядит, но когда оглянулся коротко, то увидел, что барышня на него не смотрит, а занята альбомом. Он хмыкнул, а потом хлопнул себя по лбу и развернулся, побежал обратно.

— Простите, — выдохнул он, оказавшись у скамьи. — Я не спросил… это… ну, то есть, как к вам обращаться?

Барышня, сперва посмотревшая на него удивленно, опустила глаза.

— Полина.

И с этого момента Чижик даже в своих мыслях не звал ее больше барышней, а звал исключительно Полиной (будем так ее звать и мы).

— А я — Илья! — сообщил он так, как сообщают хорошую новость.

Полина рассмеялась.

Чижик еще раз поклонился ей и зашагал к лестнице — и больше уже не оборачивался, чтобы проверить, смотрит ли она на него. И только когда первый пролет выгнулся, заворачиваясь в лабиринт, Чижик не выдержал и выглянул из-за перил, положив ладонь на гранитный шар — холодный, сухой и по-зеркальному гладкий.

Все до единой скамейки — включая ту, на которой сидела Полина — прятались за изгибом набережной. По мере восхождения Чижик еще не раз высовывался, перевешивался через перила и тянул шею, но — безрезультатно.

Из-за бесконечных поворотов лестница казалась втрое длиннее, чем была, и Чижик, взобравшись на самый верх, еще какое-то время стоял, привалившись к перилам, смотрел то на собор, то на набережную и шумно дышал — убегать от патрульных было легче, чем взбираться по такой лестнице. Или же он уже совсем устал и был готов и вправду лечь где-нибудь по дороге.

До дома он добрался без приключений, хотя и шел, как ему казалось, на автомате, почти наугад, повинуясь какому-то типично чижиковскому чутью. Вот фонтан, вот дом с резной крышей, вот улочка, на которую он выскочил через щель между элитными пятиэтажками. Вот сама щель. Двор, арка, двор, арка, поворот, «Дипломы, рефераты, чертежи». Двор, двор, двор, двор, переулок, двор…

В лифте Чижик уже дремал — прислонившись головой к исписанному номерами оргалиту и одним глазом глядя на себя в зеркало: маска, волосы торчком, пакет этот дурацкий.

Первый семинар он проспал — выключил, не глядя, будильник, сбросил, не глядя, четыре подряд звонка от старосты и поглубже зарылся лицом в подушку. Ко второму вытолкал себя из кровати, усадил за стол и заставил пучить глаза в вэбку, не обращая внимания на гримасы развеселившихся одногруппников.

«Где ты был? — написала староста. — Раздавали темы для конференции».

Чижик извинился и сослался на дурное самочувствие.

«Ковид?» — встревожилась староста.

Чижик заверил, что не ковид. Так, ерунда, съел что-то…

Староста посмотрела подозрительно, но отвязалась.

Чижик дождался окончания созвонов с выключенным микрофоном — чтобы не было слышно, как урчит от голода его живот — затем наспех поел и вернулся в кровать. Проснулся от маминого звонка в середине дня.

— Чижик, милый, как ты?

— Нормально, мам.

— А что с голосом? Плохо себя чувствуешь?

— Нет, мам, спал.

Мама заохала:

— Это я тебя разбудила? Прости, мой дорогой! Спи, спи, сон укрепляет… — она вдруг засмеялась. — А папа тоже спит, представляешь? Хочешь послушать, как храпит?

— Не уверен.

Но мама, видимо, уже отняла трубку от уха. Чижик услышал скрип двери, затем и впрямь храп — едва различимый, музыкальный — а затем возмущенный отцовский голос:

— Оля, ну что ты за человек, я только уснул!

Мама засмеялась, скрипнула еще раз дверью.

— Возмущается, — сквозь смех проговорила она, а затем смеяться перестала. — Спи, Чижик, спи, не буду тебя беспокоить.

И положила трубку. Чижик уснул снова, а когда проснулся через час — почему-то головой не в ту сторону, в которую ложился, ногами на подушке — то сперва не мог вспомнить, о чем говорил с мамой, а когда вспомнил, засомневался — не приснилось ли ему.

Полежал в кровати, слушая, как ругаются соседи, посмотрел, как светятся бежево шторы. Вылез и помахал руками, поприседал, просыпаясь. Долго плескался в душе, потом ел невкусный суп. Потом смотрел, вяло конспектируя, лекции и читал про конференцию, о которой говорила староста. Все это время за окнами гас, оседал, таял прозрачно-солнечный день. Двор залило сумерками — сумерки лились с проспекта, в прореху между домами, затем они сгустились так, что припаркованные автомобили стали казаться склеенными друг с другом.

Когда стало совсем темно, Чижик — бодрый и веселый — поужинал наггетсами, снарядил пакет вчерашней водой и шоколадкой, бросил в него на всякий случай пучок зелени в бумажной обертке, вышел из дома и, сконцентрировавшись на своем чижиковском чутье, чтобы не пришлось все-таки пользоваться картами, держась тенистых участков тротуара, отправился на набережную.

Полина сидела на той же скамейке — будто и не уходила. И платье было на ней то же, и туфельки — те же. Так же были рассыпаны по скамейке карандаши. Чижик почти сбежал по лестнице, перепрыгивая ступеньки, размахивая по-мальчишески пакетом, но, когда набережная выгнулась и стало видно скамейки и Полину, замедлился, расправил плечи и зашагал степенно, глядя на реку.

— Вы пришли, — сообщила, когда он приблизился, Полина и рассмеялась.

— Пришел, — подтвердил Чижик. — Здравствуйте.

Он обошел Полину по дуге и уселся на ту же скамейку, на которой сидел накануне.

Посидели молча. Полина рисовала, то и дело поглядывая из-за альбома на реку.

— Как все прошло вчера? — спросил Чижик. — Луна перебралась? Ну, куда вам надо было.

Полина, сперва удивившаяся вопросу, засмеялась.

— Конечно! — она кивнула и подняла глаза на луну. — Сперва она, конечно, капризничала, — Полина прищурилась весело, — плыла как бы через силу, как будто не хотела делать то, чего от нее ждут…

Она посмотрела на Чижика доверительно.

— Я сама такая, — сказала она, понизив тон, точно раскрывала какую-то тайну.

Чижик кивнул — тайна умрет вместе с ним.

— Но потом ей надоело капризничать, — снова повеселела Полина, — и она стала в то самое место, на котором я ее ждала.

Чижик посмотрел на луну — крупная и яркая, она висела над рекой. По-видимому, она совсем недавно выплыла из-за домов на том берегу и еще не успела взобраться высоко. Небо снова было ясным — то есть почти ясным: тут и там в нем серебрились аккуратные лоскуты облаков, ничего не загораживающие, а, наоборот, как бы оттеняющие и луну, и звезды, которые рядом с облаками казались ярче и крупнее.

— Ну а вы? — спросила Полина. — Не уснули где-нибудь на полпути?

Чижик фыркнул — вот еще — но подтвердил, что клевал носом всю дорогу.

— Вот видите, — сказала Полина назидательно. — Значит, я была права.

— Вы были правы, — подтвердил Чижик.

И они замолчали. Полина увлеклась рисунком, Чижик не знал, что ему говорить и нужно ли говорить вообще. «Рисует человек и пусть рисует, чего я буду отвлекать? — думал он. —  Еще решит, что я пень какой-нибудь, порисовать не даю».

Он снова оглядывался по сторонам и представлял, как будет выкручиваться, появись поблизости патрульные, потом смотрел на Полину — то любуясь, то выискивая симптомы ковида. Не кашляет, носом не шмыгает, цвет лица — насколько можно судить под фонарем — здоровый. Да и не стал бы больной человек расхаживать по набережной с карандашами, ведь так?

Сонно плескалась река, блестел, точно игрушечный, мост. Дома на том берегу сливались с небом, облака медленно, тоже будто во сне, плыли слева направо — все разом, с одинаковой скоростью, не меняя своих очертаний — и если бы не луна со звездами, могло бы показаться, что это движется набережная, а облака стоят на месте.

— А я вот очень люблю луну, — сказала Полина.

Чижик кивнул.

— Если бы можно было, я бы даже хотела пожить какое-то время на луне.

Чижик промычал что-то неопределенно.

— А вы бы отказались? — удивилась Полина.

— Да я, в общем-то… — хмыкнул Чижик смущенно. — Это же…

— Ну только представьте себе! — воскликнула Полина и даже альбом отложила, повернулась к Чижику. — Просыпаетесь вы утром, распахиваете шторы, а за окном… — Полина обвела реку ладонью. — А за окном серебряные горы и долины! И в небе столько звезд, что и не верится, что столько бывает!

Глаза у Полины блестели. Чижик сделал задумчивое лицо, сплел пальцы на животе.

— Представляю, — сказал он. — Это наверняка очень красиво.

Полина закивала, довольная, что он ее понимает, сережки запрыгали у нее под ушами — Чижик тут только отметил, что на ней сережки, которых вчера не было.

«Или были?» — задумался он.

— А знаете, что бы я сделала? — спросила Полина, подавшись вперед.

— Что?

— Я бы, — лицо ее стало восторженным, — я бы всю луну… всю-всю! Всю бы луну засадила цветами, вот что! Как думаете, это было бы видно с земли?

Чижик задумался всерьез, Полина замерла в ожидании его ответа.

— Сложно сказать, — наконец вздохнул он. — Для цветов нужна атмосфера, а где атмосфера, там облака. А за облаками цветов не увидишь, даже если они будут прямо вот всю-всю поверхность покрывать…

Полина погрустнела.

— Атмосфера, да, — согласилась она. — А неужели нельзя как-нибудь без атмосферы?

Чижик посмотрел на Полину и улыбнулся, Полина улыбнулась в ответ — и устроила на колене альбом, вернулась к рисунку.

«Чтобы с земли смотреть, можно и без цветов обойтись, — думал Чижик. — Взять, да и покрасить луну в другой цвет. Времени, конечно, уйдет уйма, но зато с земли будет сразу видно. Но если получится, что вот покрасили, а потом бац — и захотели перекрасить? Все по новой?.. — он встряхнул головой. — О чем я думаю вообще?»

Он рассмеялся и посмотрел на Полину украдкой — она сейчас спросит его о причине смеха, а он скажет, что последовал за ее мыслями о луне и всерьез раздумывал, что луну можно перекрасить, но это же чушь, бред, зачем перекрашивать луну?

Но Полина ничего не спрашивала и вообще, кажется, не заметила, что он рассмеялся, вообще, кажется, забыла о его существовании — так погрузилась она в рисование. Чижик откинулся на скамейке, повел головой так, чтобы за­глянуть в альбом, увидеть рисунок хоть мельком, но затем остановил сам себя, пристыдил — не хочет человек показывать, пока не закончит, чего ты лезешь? И он сел как сидел и стал смотреть на реку, а потом вспомнил про патрульных и заозирался, а потом снова любовался Полиной — какой у нее профиль аккуратный, какие волосы густые и темные, как они переливаются в свете фонаря… или это свет не фонаря, а луны, один свет смешивается с другим, и получается что-то особенное… И сережки у нее красивые, и тоже переливаются, а родимое пятно выглядит сущим пустяком, говорить не о чем. Потом Чижику вспомнилась учеба, семинары, конференция, и он приуныл, погнал мысли куда-нибудь еще, по темам более увлекательным, достал даже телефон и посмотрел время — полуночи еще нет — но телефон напоминал о тех же учебе и конференции, и Чижик спрятал его, а потом и вовсе выключил на ощупь.

Спустя какое-то время — Чижик успел мысленно облететь весь белый свет, побывать и у родителей, и у деда, и у разъехавшихся по городам одноклассников — до Москвы добрался он один — и в горах, и в пустыне, и в открытом океане, Полина остановила танец очередного карандаша и посмотрела на Чижика.

«Сейчас спровадит, — подумал он. — Скажет, что я хочу спать и рискую где-нибудь по дороге завалиться. А я ей скажу, что прекрасно выспался, что я почти целый день спал».

Но Полина не стала его спроваживать. Вместо этого она закрыла альбом и спросила, не хочет ли он прогуляться по округе.

— Я, признаться, немного устала рисовать. Продолжу завтра.

— Отличная идея! — воскликнул Чижик.

И тут же смутился — слишком уж бурно он реагирует.

— Да, я бы с удовольствием прогулялся, — спокойно, почти чопорно сказал он. — Движение…

И он улыбнулся, вспомнив: «движение, отдых, свежий воздух».

Полина кивнула и принялась собирать карандаши в блестящий металлический пенал, а собрав, положила их и альбом в обшитую бисером холщовую сумку. Чижик посмотрел на свой пакет и смутился — чухонский какой-то пакет, несолидный, но не бросать же его здесь.

Поти одновременно они поднялись со своих скамеек.

— Пойдемте? — спросила Полина, держа сумку двумя руками и постукивая ею по коленям.

Роста она оказалась чуть-чуть выше Чижика, сантиметров на пять-семь.

«И это еще каблуки», — подумал Чижик довольно, хотя давно отвык переживать по поводу своего роста.

И запнулся — а как гулять? На расстоянии? Какой там должна быть социальная дистанция?

Смятение, видимо, отразилось на его лице, потому что Полина спросила встревоженно:

— Что-то не так?

— Нет-нет, — замялся Чижик. — Я просто…

Но если она не волнуется, если она не шарахается от него, значит, все в порядке? Значит, она уверена в том, что здорова, и не боится заразиться от него, потому что уверена, что и он — здоров? А он сейчас… Да и второй уже вечер они сидят на соседних скамейках, ветер сто раз дул от нее к нему, он даже запах ее духов чувствовал — и даже, кажется, успел его запомнить.

— Все в порядке, — Чижик встряхнул головой, будь что будет, и шагнул Полине навстречу. — Пойдемте.

Полина улыбнулась, и они зашагали по набережной. Чижик шел, слушал плеск воды, слушал, как цокают Полинины каблуки, как шуршит ее платье, как перекатываются по пеналу на дне сумки карандаши. От воды веяло свежестью, пахло мокрой травой, вдоль набережной скользил душистый ветерок. Шли молча, Полина улыбалась чему-то, Чижик был рад движению.

Все вокруг блестело: звезды, перила и гранитные шары, вода, приближающийся мост, зернистый асфальт под ногами, Полинины сережки, Полинины глаза, Полинины волосы, крыши домов на том берегу, вензеля на спинках скамеек и фонарях. Даже облака блестели, и луна — если приглядеться. Казалось, весь мир осыпан мерцающей пудрой — чихнешь, и она закружится, завьется вихрями, точно снег.

Мост сторожили — и тоже блестели, — восседая на тумбах, два чугунных льва. Одной лапой каждый удерживал в вертикальном положении табличку с завитушками. Чижик подошел к ближайшему, присмотрелся машинально, затем зажмурился даже — обещал ведь себе не рушить волшебство! — но успел прочесть отлитое резными буквами «Пушкинский мост».

«Ну ладно, — успокоил себя Чижик. — Пушкинский мост и Пушкинский мост. Мало ли Пушкинских мостов? Пушкин — ладно, Пушкин везде…»

И он, запрокинув голову, оглядел льва — клыки в приоткрытой пасти, когти и гриву, бугры чугунных мышц под чугунной шкурой, глубоко запрятанные круглые глаза.

— Идете? — обернулся он на Полину, шагнув на мост.

Полина растерялась.

— Только до середины… — пробормотала она. — Дальше… — она, Чижик увидел, покраснела. — Дальше мама не разрешает.

Не будь Чижик трезвым, рассудительным молодым человеком, он бы решил в этот момент, что влюбился.

— Мама — это святое, — уверенно кивнул он. — Если хотите, и до середины не пойдем.

— Нет-нет, до середины можно, — улыбнулась Полина и посмотрела на Чижика благодарно.

И они зашагали по сверкающему, залитому лунным светом мосту, а на середине остановились, и облокотились на перила, и стали смотреть на воду, на то, как она колышется, и мерцает, и уходит себе куда-то вперед, и там, впереди, похожа на фольгу — мятую-перемятую. Чижик чувствовал локтями холод перил, дышал сладкой речной прохладой, пытался уловить в ней запах духов, поглядывал на Полину и думал, что еще неделю назад, сидя безвылазно в однушке, он и представить не мог, что будет вот так вот стоять на мосту не один и смотреть вдаль, и… и…

— Пойдемте? — спросила Полина, заглянув ему в лицо. — Если хотите, я могу погулять одна, а потом вернуться за вами.

И она рассмеялась.

— Пойдемте, конечно, — рассмеялся в ответ Чижик и носком ботинка спихнул с края моста камешек, услышал, как тот ударился о воду с негромким плеском. — Чего мне здесь одному стоять?

Они вернулись на набережную и зашагали к лестнице, а затем долго поднимались по ней, оглядываясь на воду. Полина то и дело взбегала по ступенькам вверх, оборачивалась на Чижика, смеялась над ним — что он плетется, как старичок? — и тогда Чижик изображал решимость и ускорялся, шагал с первой ступеньки сразу на третью, с нее — на пятую, пакет при этом шуршал и бился о его колено.

— Какая-то бесконечная лестница, — смеялся Чижик.

— Если бы! — восклицала Полина. — Ах, если бы!

Наконец, они поднялись на самый верх — раскрасневшиеся, запыхавшиеся — и остановились у перил, переводя дух.

— Вы ведь не обижаетесь на меня? — спросила вдруг Полина.

— За что? — удивился Чижик.

— За то, что называла вас старичком.

Чижик улыбнулся, махнул рукой.

— Мне самому кажется иногда, что я — старичок.

Полина рассмеялась, поправила сбившуюся прическу.

— А в старости вам будет казаться, что вы — мальчик.

— Думаете?

— Знаю, — кивнула Полина.

Чижик вспомнил деда, который и впрямь порою ведет себя так, словно ему не семьдесят пять, а пятнадцать — и подумал, что ничего не имеет против.

— До старости еще дожить надо.

— Доживете, — снова кивнула Полина.

Она запрокинула голову и восторженно посмотрела на собор, Чижик последовал ее примеру.

— Красиво.

— Очень.

Собор был так огромен и ярок, что казалось, будто в ночном небе для него по контуру вырезано место, которое он занимает.

— Решено, — тряхнула волосами Полина, — нарисую его после реки.

— Отличная идея, — поддержал Чижик.

И подумал: «Справится?»

Они зашагали вдоль гранитных перил, глядя, как вращается вокруг сверкающих куполов небо с его звездами и облаками, и скоро вышли на площадь перед собором. Походили туда-сюда, выбирая наилучший ракурс для рисунка, постояли перед статуей священника — Чижик решил, что Пушкинского моста достаточно, и запретил себе читать выведенные под памятником слова — добрались до дальних перил, за которыми открывался вид на изгибающуюся реку, на россыпь крыш и шпилей. Затем шагнули в тень собора и обошли его — хотя Чижику и казалось сперва, что это невозможно — двинулись вниз по убегающей к фонтану улице, которую Чижик теперь знал как свои пять пальцев: вот там столики, а там — вывеска фотостудии, а там — балкончик на углу, над перекрестком, на него, наверное, одно удовольствие выходить по утрам, а там из брусчатки выбит булыжник, как бы Полина не оступилась.

Шли, не торопясь, позволяя улице нести себя, слушали тишину, смотрели по сторонам, Чижик каким-то краешком ума оставался начеку и оглядывался — не покажутся ли патрульные? Когда тишина надоедала, Полина говорила что-нибудь, Чижик отвечал или задавал уточняющие вопросы и так узнал, что Полина живет неподалеку вместе с мамой, что у нее есть брат, который куда-то уехал и время от времени шлет домой бумажные письма, что помимо рисования она увлекается чтением пьес и страшно хотела бы играть в театре, но не уверена, что имеет к этому способности.

— Конечно, имеете, — заверял ее Чижик. — Я вас как увидел, так сразу подумал: ну конечно, эта девушка играет в театре!

— Вы шутите надо мной, как вам не стыдно! — Полина смеялась и картинно отворачивалась.

— Вот еще! С чего бы мне над вами шутить!

— Хорошо, — смотрела испытующе Полина, — и кого я, по-вашему, могла бы играть?

— Как кого… — запинался Чижик и чесал задумчиво подбородок. — Дайте-ка подумать…

— Во-от, — торжествовала Полина. — Вы и сами не знаете.

И Чижик объяснял, краснея, что он вообще-то не слишком разбирается, что из пьес он знает… ну, Шекспир там, например… а в театре он не был уже и не сосчитать сколько лет, но это же не делает его каким-то плебеем, и он, конечно, может отличить девушку, которая может играть в театре, от девушки, которой в театр путь заказан, и Полина явно из первых, просто ему не хватает подготовки, чтобы назвать конкретную роль, а так… ну, вот какую-нибудь красавицу она могла бы играть смело.

Сказав это, Чижик почувствовал, что уши его точно горячей ватой заложило — он и не собирался ничего такого говорить, слова сами вырвались, пробились сквозь поток бессвязной чуши, которую он городил на ходу.

Полина опустила глаза и смутилась, Чижик тоже смутился — и какое-то время они шагали молча, а затем Чижик предложил, кашлянув неловко:

— Может быть, посидим немножко?

И показал закрытую на ночь кондитерскую, у крыльца которой блестели в свете фонарей столики и стулья.

«На ночь? — подумалось ему. — На ковид ее закрыли, а не на ночь — даже столы не стали с тротуара убирать».

Полина, кажется, обрадовалась тому, что он заговорил первым.

— Да, давайте! — весело ответила она.

Чижик подбежал к столикам, придвинул к одному из них неожиданно тяжелые стулья с резными металлическими спинками, дождался Полину и помог ей сесть.

— Благодарю, — улыбнулась Полина.

Чижик сел напротив, но сел боком, нога за ногу, так, чтобы видеть улицу в обе стороны — и чуть покажутся вдалеке патрульные, срываться с места, увлекая Полину за собой.

Улица вытягивалась снизу вверх — или сверху вниз — оранжевая в свете фонарей, на водосточных трубах, коньках крыш, узорных оградах и даже на самой брусчатке играли блики. Вверху — Чижик выглядывал из-под навеса — разливалось черной рекой стиснутое крышами небо, на его поверхности шевелили лучами звезды.

— Шоколад будете? — посмотрел на Полину Чижик.

— Нет, спасибо, — помотала головой Полина.

— Да что вы, давайте съедим пополам, — и Чижик достал из пакета шоколадку. — Смотрите, она закрытая.

Он тут же мысленно отвесил себе подзатыльник — с чего ей думать, что он предлагает ей открытую? Ковида, наверное, боится все-таки — прогулки прогулками, а есть что-то вот так…

— Ну, — смущенно повела плечами Полина. — Давайте.

Чижик разломал шоколадку надвое и только потом развернул ее, шурша фольгой. Попшикав на руки антисептиком, аккуратно вытянул свою половину за уголок, а вторую отдал Полине — в обертке.

— А вы что же, — ахнула Полина. — В руках будете ее держать?

— А я вот так, — Чижик раскрыл широко рот и засунул в него свою порцию целиком, щеки ему растопырило уголками. — От и вхё.

Полина даже зажмурилась, ее смех — хрустальный, звонкий — посыпался по улице как стеклышки, патрульные со всего района сбежаться должны.

«Вот так кавалер, — подумал Чижик с тоской, перемалывая челюстями вязкий шоколад. — Шут гороховый».

Полина насмеялась вдоволь, посмотрела виновато слезящимися глазами и выдохнула, сдула со лба прядь.

— Простите, — сказала она. — Вы очень смешной, правда.

Чижик развел руками — какой есть.

— Но это хорошо, — продолжила Полина. — Мне кажется, смешные люди редко бывают злыми, — она откусила краешек шоколадки, точно птичка клюнула. — И за шоколад спасибо, он очень вкусный.

Чижик склонил голову — не стоит благодарности. Говорить с набитым ртом он не решился.

Посидели молча — Чижик жевал, бегал языком по передним зубам, чтобы, раскрой он рот, не выглядеть слишком уж смешным, смотрел по сторонам, думал, что он и сам знает, что ведет себя порой потешно — да и попробуй не вы­глядеть потешно с его ростом и телосложением, тут что ни делай, от всего будет веять чем-то не то комичным, не то умильным. Ну так что же теперь? Строить из себя серьезного мужика? Так это еще смешнее будет.

Полина тоже, по-видимому, задумалась о чем-то и тихонько откусывала шоколад, жевала чуть заметно. Наконец, она сказала:

— Если вы не против, я потом доем.

Выданная Чижиком половина почти не уменьшилась.

— Как хотите.

Полина благодарно кивнула и поплотнее завернула шоколад в фольгу, убрала в сумку.

— В детстве я думала, — улыбнулась она, — что вырасту и буду есть один только шоколад.

Чижик улыбнулся в ответ.

— Все так думали.

— Но ведь если есть один только шоколад, то рано или поздно соскучишься по… — Полина задумалась. — По чему-нибудь горькому…

— По горчице, — подсказал Чижик.

— По горчице, вы правы! Или по луку с чесноком.

— Да, — кивнул Чижик. — Или по луку с чесноком.

— И тогда будешь есть шоколад, — продолжила Полина, — а думать о луке с чесноком. И что это получится?

— Чепуха, — уверенно сказал Чижик.

Полина кивнула — чепуха.

— А если есть один только лук с чесноком, — понесло Чижика, — то шоколад будет казаться чем-то совсем фантастическим.

— Именно! Представьте себе человека, который ест шоколад раз в месяц!

— Или раз в год.

— Или один раз за всю жизнь!

Чижик вздохнул.

— Грустная получится жизнь.

Вздохнула и Полина. Чижик посмотрел на луну, которая склонилась над домами, точно прислушивалась к их разговору. Полина проследила за его взглядом и поднялась со стула.

— Простите, мне пора домой, а то мама будет волноваться.

Чижик закивал и выпрыгнул из-за стола.

— Можно вас проводить?

— Но мне совсем недалеко.

— Тем более, — шаркнул подошвой Чижик. — Не успею надоесть.

Полина улыбнулась.

— Проводите меня до перекрестка, а дальше я сама.

Чижик закивал обрадованно, и они поднялись по улице до ближайшего к кондитерской перекрестка. Полина остановилась, Чижик тоже остановился, а затем сказал:

— Но вы помните, что обещали мне?

Полина посмотрела удивленно.

— Вы мне обещали показать рисунок, — Чижик качнул подбородком. — Реку.

Полина всплеснула руками.

— Конечно! — рассмеялась она. — Приходите, пожалуйста, завтра, я как раз ее дорисую.

— Приду непременно! — и Чижик картинно щелкнул пятками.

Он подумал, что можно бы спросить ее номер — комплимент отвесил, с шоколадкой дурака свалял, чего тушеваться? — но нет, нельзя, волшебство.

— До завтра, — сказала Полина. — Спасибо.

Чижик рассыпался в заверениях, что это ему надо ее благодарить, а не наоборот.

— Вы не представляете, как я закис в четырех стенах, — признался он. — У меня, наверное, шарики бы за ролики закатились, не встреть я вас.

Полина улыбнулась смущенно, попрощалась еще раз и зашагала по узкой полутемной улочке, засаженной какими-то деревцами. Чижик долго смотрел ей вслед, а когда она скрылась из виду, не ушел сразу, а еще какое-то время стоял, сунув руки в карманы и перенося вес тела с одной ноги на другую. Наконец он развернулся и чуть ли не вприпрыжку понесся вниз по улице, размахивая пакетом.

— Ай да чижик, — бормотал он. — Всем чижикам чижик.

И останавливал себя: нет, главным чижиком оставался дед — ловкий, богатый на выдумки и истории, исколесивший в свое время всю Европу.

Наваливалась усталость, снова хотелось спать, но сверкало, искрилось, билось по груди веселье. Пролезая в щель между домами, Чижик зацепился пакетом за какой-то выступ и отругал пакет за несуразность — мало того, что весь вечер выставляет его в сомнительном свете, так еще и норовит порваться о каждый гвоздь.

— Все, брат, — сказал Чижик пакету, — ты свою службу сослужил.

В однушке было тихо и тепло. Чижик оставил пакет на обувнице, стянул один о другой ботинки, прошел в комнату и, не раздеваясь, не расстилая диван, завалился спать.

Когда следующим вечером он спустился к набережной — с рюкзаком через плечо, выспавшийся и бодрый, полный сил, — Полина уже была занята рисунком, карандаши танцевали по бумаге, то и дело меняясь, как меняются на балу кавалеры. Чижик поздоровался, отвесил дежурный комплимент живописному вечеру — на этот раз, как и в первую встречу, небо было чистым, словно облака с него смахнули ладонью, звезды сверкали и переливались — сел на свою скамейку и стал ждать.

Полина рисовала долго, лицо ее то делалось сосредоточенным и серьезным — она закусывала губу и хмурилась, — то расслаблялось, по нему блуждала мечтательная улыбка. Чижик поглядывал на нее и запрещал себе не то что заговаривать о чем-нибудь, но и ерзать на скамейке.

Утром ему удалось встать вовремя и позавтракать еще до семинаров. Когда семинары закончились, он хотел вернуться в кровать на часок-другой, но староста настояла на созвоне и до самого обеда, едва не царапая брекетами камеру, говорила с ним о конференции, предлагала написать доклад, который на сессии обернется автоматом, потом зачем-то жаловалась на то, как ей не нравится быть старостой, намекала, что не прочь бы переизбраться, но ведь никто больше не захочет, правда, Чижик?

Чижик пожимал плечами и думал о набережной.

Во время созвона к старосте в комнату трижды заходила ее сестра — старшая — рылась в шкафу, спрашивала что-то, поглядывала хитро на Чижика. Староста сдвигала наушники, отвечала устало, просила стучаться, прежде чем входить.

После обеда Чижик смотрел лекции и разбирался с материалами для конференции, потом созванивался с родителями — те все свободное время тратили на шашки — и лег спать только когда солнце стало клониться к закату и окна противоположного дома заблестели оранжево. Проспал он пару часов и встал совершенно отдохнувшим — вымыл голову, поужинал, подготовился к вылазке.

— Вам, наверное, очень скучно, — сказала Полина, не глядя на Чижика и не переставая что-то мелко штриховать в альбоме.

— Нет-нет, — встрепенулся Чижик. — Совсем мне не скучно.

Полина улыбнулась.

— А вы бы взяли с собой какую-нибудь книгу, — сказала она. — И сейчас бы читали.

Чижик задумался.

— Да, это можно бы было.

Книга, подумалось ему, волшебству бы не угрожала.

— А вслух могли бы? — спросила Полина.

— Что вслух?

— Читать вслух. Я бы с удовольствием послушала, как вы читаете.

Чижик замялся.

— Не знаю даже… Я как-то…

— Уверена, у вас получилось бы чудесно!

Чижик поерзал смущенно.

— Если не забуду, я принесу вам книгу завтра, — Полина повернулась к Чижику, посмотрела на него почти с тревогой. — Вы ведь придете?

— Приду, конечно!

Полина кивнула благодарно и вернулась к рисунку.

Сегодня она была еще очаровательнее, чем вчера, в темных волнах волос мерцал камнями гребешок.

— Но мне все-таки жутко неловко, что вам приходится просто так сидеть, пока я рисую. Давайте придумаем вам занятие.

— Давайте, — рассмеялся Чижик.

Полина в задумчивости постучала карандашом по кончику носа.

— Занятие… занятие… Придумала! Почему бы вам, пока я рисую, не посчитать звезды?

— Звезды? — удивился Чижик.

— Звезды! — закивала Полина, и гребешок в ее волосах заискрился бликами. — Представляете, как это замечательно!

Чижик посмотрел на небо.

— Замечательно, не спорю, — протянул он. — Но ведь их… вон сколько.

Звезд было так много, что казалось, будто они нарочно высыпали и столпились над рекой, чтобы Чижик их пересчитал. Между ними сияла фонарем луна.

— Но это же прекрасно! — заверила его Полина. — Представьте, если бы их было… пятнадцать. Или даже двадцать. Ведь как это было бы скучно!

Чижик выдавил из себя усмешку.

— Посчитайте, пожалуйста, Илья! — попросила Полина. — Я уверена, что справлюсь со своим занятием, — она качнула альбомом, — раньше, чем вы со своим, но зато вы проведете время с пользой.

Чижик не был уверен, что время, потраченное на нечто заранее обреченное на неуспех, можно считать проведенным с пользой, и попытался Полине возразить.

— Ну пожалуйста, — сделала та грустное лицо. — Что вам стоит?

Чижик всмотрелся в блестящие Полинины глаза, в которых читалась едва ли не мольба, и вздохнул.

— Ладно, — улыбнулся он. — Если это для вас так важно.

Полина просияла.

— Илья, какой вы сегодня замечательный! Я тогда продолжаю рисовать, а когда закончу, вы скажете, сколько насчитали, хорошо?

— Хорошо.

«От смешного к замечательному, — подумал Чижик. — Недурно».

Он уселся поудобнее и сцепил пальцы на груди. Пробежался взглядом по противоположному берегу, выбрал самый высокий дом, напоминающий очертаниями зубчики ключа, и двинулся от него вверх под прямым углом.

Сперва Чижик хотел выработать систему, визуально поделить небо на клетки, чтобы обсчитывать каждую от А до Я — ориентироваться можно на силуэты домов и луну, например, — но потом махнул рукой и стал просто переходить взглядом от одной звезды к другой, не заботясь ни о системе, ни о риске повторений и ошибок. Все не пересчитать — а значит, и обсчитаться не страшно.

«Восемь, — отмечал мысленно Чижик. — Девять».

Звезды весело серебрились и тянули в разные стороны тонкие лучики — точно были рады, что им уделили наконец-то внимание. Между крупными и яркими теплились крошечные и тусклые — не всмотришься и не заметишь — выглядело так, будто они стесняются своей неприметности и нарочно закапываются в небо поглубже. Какие-то звезды моргали, какие-то переливались и меняли цвет. Одни тянулись друг к другу, стояли тесно, закадычными друзьями или даже членами семьи, другие сторонились соседей и висели обособленно; одни толклись бессистемно, зеваками, другие выстраивались в геометрические фигуры — квадраты, треугольники и овалы — третьи водили хороводы.

Чижик продвигался по небу медленно, взгляд то и дело норовил соскользнуть в сторону, но на самом деле ему даже нравилось — он представлял, что не взгляд его, а он сам перелетает от звезды к звезде, чертит зигзаги, отталкиваясь и взмахивая руками.

Дважды прямо перед его носом промелькнули, точно гвоздем по черному стеклу царапнули, звезды упавшие, их Чижик тоже внес в свой реестр.

От реки дул влажный ветерок, где-то сбоку скрипели по бумаге карандаши, то и дело раздавался глухой плеск — «рыба играет» — а Чижик все считал и считал. Голову он запрокинул так, что видно ему теперь было только небо со звездами, а набережная, дома за рекой, собор и лестница, вообще вся Москва и даже Полина остались далеко внизу — и, если бы не звуки, он вообще забыл бы об их существовании.

Поэтому, когда Полина — спустя какое-то невообразимое время — объявила весело, что рисунок готов, Чижик чуть не подпрыгнул на скамейке и на какой-то миг подумал, что сейчас в самом деле сорвется со страшной высоты и рухнет вниз.

Мир качнулся, небо запрокинулось и заняло привычное место, перед Чижиком выросли противоположный берег и река, ограда и Полина с альбомом в руках.

— Сколько насчитали?

Чижик, который теперь не был уверен в том, что не уснул и не занимался подсчетом привидевшихся звезд, а не тех, что светят в небе на самом деле, встряхнул головой и несколько раз моргнул.

— Семьсот сорок восемь.

Полина локтями прижала альбом к груди и захлопала в ладоши.

— Как чудесно!

Чижик подумал, что стоит запомнить число — чтобы потом можно было с кем-нибудь им поделиться. Можно даже назначить его счастливым и использовать, например, в пин-кодах или паролях.

— А я закончила рисунок, — сказала Полина мягко, как бы напоминая о себе и испытывая по этому поводу неловкость.

— Ой, — снова заморгал Чижик. — Покажите, пожалуйста!

Она медленно, точно все еще сомневаясь, протянула альбом Чижику. Чижик бережно принял его, привстав со своей скамейки и сделав шаг навстречу. Выпрямился, посмотрел на рисунок и ахнул пораженный, потому что не удивился бы, выплеснись нарисованная река за пределы листа — настолько правдоподобно, почти невозможно она была изображена.

Поблескивала нарисованная ограда, по нарисованной воде скользили нарисованные блики, и странно было, что они не сходят со своих мест, не играют, сливаясь и дробясь. Темной грядой вставал нарисованный противоположный берег, в его глубине светились нарисованные окна и фонари, чернели нарисованные кроны.

Над крышами нарисованных домов раскидывалось пенящееся звездами нарисованное небо, нарисованная луна точно и впрямь сияла сама по себе, и Чижику подумалось, что ее можно использовать в темноте в качестве фонаря.

Не верилось, что все это можно было нарисовать карандашами, Чижик даже на какой-то миг засомневался — не разыгрывают ли его?

Полина сидела смущенная, опустив глаза, и длинными пальцами перебирала складку на юбке.

— Это удивительно! — воскликнул, наконец, Чижик. — Я даже не знаю, какие слова подобрать!

Полина посмотрела на него, распахнув глаза.

— Правда? Вам нравится?

— Нравится? Да это… Это ведь гениально!

Полина рассмеялась.

— Скажете тоже, — она потянула альбом за уголок, и Чижик отдал его. — Рисунок как рисунок, не без недостатков.

Чижик заломил руки в отчаянии.

— Да вам ведь в галереях выставляться нужно! — почти закричал он. — Вы разбогатеете!

Полина смутилась.

— А еще? — спросил Чижик. — Еще у вас есть?

— Что есть? Рисунки? Есть, конечно.

Она протянула альбом Чижику, и Чижик, задержав дыхание, стал его листать. Перед глазами его замелькали домики в сумерках и фонари, букеты на подоконниках, натюрморты из книг, графинов и настольных часов. Встретился портрет пожилой женщины с большими темными глазами и острым носом.

— Это ваша мама? — спросил Чижик.

Полина кивнула и покраснела.

Нет, все рисунки были очень талантливы — выполнены с несомненным мастерством. Но река была невероятной, невозможной, Чижик отказывался верить в то, что она возникала почти на его глазах.

— Вам не нравится? — спросила Полина.

— Почему же! Все рисунки… все картины — замечательные! Но река! — Чижик потряс альбомом и показал свободной рукой на настоящую реку, словно объяснял Полине, о какой реке речь. — Река — это просто нечто… непостижимое!

Полина улыбнулась.

— Спасибо.

И несмело протянула руки к альбому.

У берегов играла, плескаясь, рыба, фонарь над Чижиком негромко гудел, свет его помаргивал — не погасая полностью ни на миг, точно фонарь всего лишь прищуривался — пахло водой и Полиниными духами.

— Хотите пройтись? — спросил Чижик.

Полина улыбнулась виновато.

— Я бы и рада, но мы с вами сегодня засиделись… — она покачала в руке альбом. — Уже совсем поздно.

Чижик кивнул неуверенно — он потерял счет времени и не слишком беспокоился по этому поводу.

— Но вы можете меня проводить, — сказала Полина. — Вам ведь в ту же сторону.

— До перекрестка?

— До перекрестка.

— Пойдемте, — Чижик подумал, что может сейчас оттопырить локоть по-кавалерски, и Полина непременно возьмет его под руку. Подумал, но не оттопырил — и когда Полина сложила альбом и карандаши в сумку, просто зашагал рядом.

Он шагал и повторял:

— Река просто удивительная, чудо, а не река.

— Эта? — смеялась Полина и показывала на реку, переливающуюся в лунном свете за оградой.

— И эта тоже, но я о той, что вы нарисовали.

Полина краснела.

— Вас послушать, так я настоящая художница.

— А вы и есть настоящая художница! — размахивал руками Чижик. — Если вам кто-то скажет, что вы — не художница… то… то… — он не мог подобрать слово. — Плюньте в него, вот что!

— Плюнуть? — смеялась Полина. — Зачем же мне в кого-то плевать? Да я и плеваться не умею, если честно.

Чижик посмотрел на нее и каким-то чудом не сказал: «Давайте, я вас научу». Вместо этого он качнул уважительно головой:

— Это хорошо, конечно, извините. Я и не думал, что вы умеете плеваться, я просто так, брякнул первое, что в голову пришло.

Сам Чижик в детстве плевался лучше всех во дворе — с расстояния в несколько метров он мог плевком попасть в тлеющий на асфальте бычок, нарочно брошенный кем-то из «старших».

— Чижик! — звали они. — Попадешь?

И показывали на бычок.

Чижик, довольный вниманием, смотрел на бычок, делал шаг в одну сторону, в другую, потом сжимался, как пружина, распрямлялся — и бычок побежденно шипел.

— Во дает мелкий, — смеялись «старшие».

И теряли к Чижику интерес.

На перекрестке Чижик и Полина долго стояли в тени резного балкончика и обсуждали живопись.

— Гоголь вот фотографию не признавал, — вольно пересказывал Чижик услышанное в каком-то из роликов. — Считал, что только художник может… ну, душу изобразить.

Полина кивала восхищенно.

— А в итоге получилось, что у нас все Гоголя знают по портретам, а в жизни он совсем другой был.

— А какой?

— Ну, — Чижик чесал макушку. — Широкоплечий, вроде как будто высокий… Там одна фотография все-таки осталась, уж не знаю, как он согласился сняться… На нее посмотришь — и не Гоголь совсем, брутальный какой-то мужик.

Полина смеялась.

— А вы как считаете? — спрашивала она.

— Что — считаю?

— Может фотография передать душу?

Чижик снова чесал макушку.

— Душу… Не знаю даже, я как-то не задумывался о таком никогда.

— А что, если душа Гоголя — она как раз такая, как на портретах? — распахивала глаза Полина. — А фотография схватила именно что внешность?

Чижик разводил руками — все может быть.

— Тогда это применимо не только к людям, наверное, — говорил он. — Нарисовать реку и сфотографировать реку — не одно и то же.

— Да, вы правы! — кивала Полина, и сережки в ее ушах сверкали.

— Получается, у реки есть душа?

Полина поджимала губу задумчиво.

— Я думаю, у всего есть душа, — говорила она, наконец. — Только это необязательно такая душа, как у человека. У животного своя душа, у растения — своя, у предмета — своя. Душа предмета — его суть, какая-то искорка смысла.

Она протягивала руку и касалась кончиками пальцев стены дома.

— Мне кажется, что предметы похожи на людей, которые спят без сновидений. Мир вокруг меняется, летит куда-то и грохочет, а они спят себе и даже снов не видят, точно исчезли, — взгляд Полины делался грустным. — Ведь и человек, когда крепко спит, похож на вещь — на часы, например. Он дышит, сердце его бьется, но сознания в этом нет — это как движение шестеренок в часах. Только человек может проснуться, а вещь — нет, ведь тогда она уже не будет вещью.

Чижик не знал, что сказать.

— Может быть, мы смотрим сны вещей за них, — Полина улыбнулась. — Простите, я вас утомила.

— Нет, конечно, — замотал головой Чижик. — Просто я никогда… не забирался так глубоко.

— Вы придете завтра?

— Я же обещал.

— Я постараюсь не забыть книгу.

Чижик хотел сказать, что не прочь снова взяться за пересчитывание звезд, но осекся — это он сейчас так настроен, а завтра — будет ли?

— Хорошо.

Они попрощались, и Чижик снова дождался, пока Полина пропадет из виду — и только тогда двинулся вниз по улице, не таясь, вышагивая по самой ее середине, перекидывая рюкзак с одного плеча на другое.

Возвратившись в однушку, он поразился — часы показывали четыре утра, небо над пустынным  проспектом светлело.

— Чижик, — погрозил он своему отражению в зеркале. — Ты заигрываешься.

Он заставил себя умыться и почистить зубы — даже нитью прошелся во­круг каждого, чтоб знали — расстелился, как следует, посмеялся тому, что спать ему осталось от силы три часа, и нырнул под одеяло, думая, что вот-вот станет похож на вещь — на часы, например.

Если, конечно, ему ничего не приснится — но людям, которые спят три часа, обычно ничего не снится, ведь так?

Чижик закрыл глаза и тут же открыл их — сквозь лоджию, заваленную хламом, мимо оставленных раздвинутыми штор в комнату били солнечные лучи, телефон ползал по краю письменного стола и мерзко пищал будильником.

— Раз… два… — пробормотал Чижик в мокрую от слюней подушку. — Три.

И сел в кровати.

— Раз… два… три.

И встал, зашлепал босыми ногами в ванную.

Через полчаса он уже сидел перед ноутбуком с видом сознательного студента, вовремя отправившегося на боковую и вовремя с нее возвратившегося.

— Чижик-пыжик, где ты был? — написал кто-то в чате.

Чижик улыбался загадочно.

Днем позвонила мама и долго жалела Чижика, запертого в четырех стенах, сокрушалась из-за того, что не поехала в Москву вместе с ним, не поселилась где-нибудь рядом, чтобы хотя бы изредка помогать — готовить, убираться в квартире.

— А хочешь, — спрашивала она, — мы с папой все-таки приедем?

— Я никуда не поеду, — раздавался голос отца.

— Мам, ну что ты говоришь? — посмеивался Чижик. — Ну куда вы приедете?

— В Москву приедем, Чижичек, к тебе! Мы Колю попросим, он нас отвезет на машине…

— Никуда он нас не повезет, — говорил отец.

— А если Коля откажется, то мы сами как-нибудь… поездом…

— Мама, ну каким поездом? — качал головой Чижик. — Чтобы заразиться? Зачем это все?

Мама вздыхала.

— Ну как зачем, Чижик… У меня сердце не на месте — ты сидишь там один-одинешенек…

«Только бы не спросила, — думал Чижик, зажмурившись. — Только бы не спросила».

Мама не спрашивала.

— Мам, я пойду…

— Иди, Чижичек, иди… Давай я тебе денежек переведу.

— Папа переводил уже.

— Я переводил, — подтверждал отец.

Когда вечером Чижик готовился ко сну — окна еще были светлыми, их едва-едва касались первые сумерки — в дверь позвонили. Удивленный Чижик, не одеваясь, в одних трусах протопал в прихожую и посмотрел в глазок.

В подъезде стоял какой-то мужик в маске и шапке, с продуктовым пакетом в руках. Стоял-стоял, ожидая, а затем выругался и снова позвонил.

— Вам кого? — спросил Чижик басом.

— Открывай, Миш!

— Вы ошиблись.

Мужик отступил на шаг, огляделся, перевесил пакет из одной руки в другую.

— Не смешно, Миш, — цыкнул он. — Открывай давай.

— Да вы правда ошиблись, тут таких нет.

Мужик шагнул ближе, присмотрелся к глазку.

«А через дверь, — подумал Чижик, — можно заразиться?»

И на всякий случай чуть отодвинулся.

— А ты — кто? — спросил мужик подозрительно.

— Олег, — соврал Чижик.

— Какой Олег? — удивился мужик.

— Обычный.

Мужик замер, потом расхохотался.

— Ай да Мишаня! — и сделался серьезным. — Все, открывай давай, стынет.

— Да не Мишаня я, — повторил Чижик. — Вы квартирой ошиблись.

Мужик снова отступил.

— А какая это квартира?

Чижик назвал номер.

— Ну, — кивнул мужик. — Правильно.

— А дом вам какой нужен?

— А хрен его знает, какой… — мужик сунул руку под маску, почесал подбородок. — Этот.

— Вы уточните номер дома, — посоветовал Чижик. — Тут точно какая-то ошибка.

Мужик заворчал, полез в карман за мобильником, потом поставил пакет на кафельный пол, принялся тыкать в экран мобильника пальцем. Потом посмотрел на глазок с недоверием и прижал телефон к уху. Подхватил пакет и шагнул на лестницу, скрылся из виду. Чижик услышал шуршание, затем чиркнула зажигалка, затем в квартиру явственно потянуло табаком.

— Алло! Миш, ты? Алло?

Голос стал тише, слова разобрать не получалось. Чижик постоял еще немного у порога и вернулся в комнату. Отряхнул ноги одна о другую и лег спать.

Вечером — поздним вечером, темным и звездным — Чижик рассказал о происшествии с мужиком Полине.

— Ой, — распахнула глаза Полина. — Я бы страшно перепугалась.

Чижик махнул рукой — пустяки.

— Вы очень храбрый молодой человек, — уверенно сказала Полина. — Я это сразу поняла.

— То я у вас смешной, то замечательный. Теперь вот еще храбрый.

— Представляете, сколько всего в вас умещается? А я книгу принесла.

И Полина, глядя куда-то вбок, достала из сумки, протянула Чижику толстую книгу в матовой зеленой обложке.

— Русская литературная сказка, — прочел Чижик.

Полина улыбнулась.

— Я взяла первую попавшуюся, — сообщила она. — Отвернулась вот так и вытянула с полки на ощупь, положила в сумку. Мне почему-то не хотелось узнавать, что это за книга, раньше времени. А сейчас вы сказали, что это сказки, и я обрадовалась. Только когда будете читать какую-нибудь из них, не говорите, пожалуйста, как она называется и кто автор.

— Хорошо, — согласился Чижик.

Он перелистал плотные желтые страницы, почувствовал их запах — или ему только показалось, что почувствовал — и представил себе старый книжный шкаф в доме деда — огромный, массивный, на каждой полке поместится по Чижику, почти упирающийся в потолок, с замочными скважинами на каждой дверце.

— Здесь цветок, — сообщил Чижик.

Между страниц был зажат высохший и невесомый, совсем плоский, сам будто из тончайшей бумаги, цветок. Бледные лепестки были перепутаны, стебелек клонился набок, казалось, что цветок уснул и проспал много лет, а теперь вдруг разбужен.

— Цветок?

Полина подошла к Чижику, заглянула в книгу, и с губ ее слетел вздох восхищения.

— Цветок… — повторила она. — Удивительно.

— Это не ваш?

Полина помотала головой.

— Представляете, нас с вами еще на свете могло не быть, а он уже лежал в этой книге.

Чижик аккуратно приоткрыл первую страницу, чтобы посмотреть год издания.

— Не надо, — улыбнулась Полина и накрыла его руку своей, тут же смутилась и убрала. — Не смотрите, пусть это тоже останется тайной.

Чижик кивнул с пониманием.

— Пусть.

Полина просияла.

— Представляете, он мог пролежать между этими страницами сто лет!

Чижик улыбнулся.

— Мог.

— Кто же его сорвал? — задумалась Полина. — Зачем сохранил? Должно быть, это особенный цветок.

— Должно быть.

Чижик всмотрелся в бледные прожилки лепестков.

— Но это же означает и то, что вы давно не открывали эту книгу, — сказал он Полине.

— О, — вскинула брови Полина, — я и не помню, открывала ли ее вообще когда-нибудь. Может быть, ее читала давным-давно мама, а может быть, она досталась нам уже с цветком и в нее никто не заглядывал. Но я люблю сказки и рада своему выбору.

Она села на скамейку — одну из тех, что стояли на краю площади перед собором — и выложила рядом с собой пенал с карандашами, взяла в руки и устроила на коленях альбом. Посмотрела на собор — окутанный звездным сиянием. Долго выбирала карандаш и наконец занесла его над листом по-дирижерски, едва придерживая кончиками пальцев.

Чижик сел на соседнюю скамейку.

— Можно читать? — тихо спросил он.

— Читайте, — разрешила Полина. — Только не говорите, как называется…

— А я вообще открою случайную страницу, — сообщил Чижик. — И сам не буду знать, какую сказку выбрал.

Полина посмотрела на него восторженно.

Чижик раскрыл книгу в середине и принялся читать:

— Здесь все было странно и невиданно. Горы, насыпанные из граненых бриллиантов, огромные утесы из чистого серебра, украшенные самородными рельефами, изящными статуями, правильными… правильными колоннами, выросшими из золота и мрамора…

Тихо поскрипывал, касаясь бумаги, карандаш, едва слышно плескалась за спиной, внизу, река. Ветер мягко гудел в проемах колокольни. Чижик сперва читал неуверенно, сбивался и возвращался, перечитывал по два раза целую строку, но затем расслабился и увлекся, стал играть голосом и интонациями, читать то шепотом, то нараспев.

Дочитывая сказку, Чижик щурил глаза и запрокидывал голову, чтобы не видеть названия следующей, а потом взял да и закрыл название пальцем.

— Вы замечательно читаете, — говорила Полина, не отрываясь от рисунка.

Чижик благодарил ее и осторожно косился на альбом — в белоснежной пустоте листа понемногу проступали первые, прозрачные очертания.

«Интересно, — думал Чижик. — Удастся превзойти реку?»

И ему хотелось, чтобы удалось.

— Вот перед ними еще дверцы! — восклицал он и слышал, как эхо его голоса скользит по площади. — Они отворились, и Миша очутился на улице! — Не тот ли это Миша, которого искал мужик в маске? — Что за улица! Что за городок! Мостовая вымощена перламутром, небо пестренькое, черепаховое, по небу ходит золотое солнышко!

— Черепаховое небо… — задумчиво повторяла Полина. — Как удивительно.

В этот вечер она рисовала совсем недолго — Чижик успел прочесть всего две сказки, а Полина уже закрыла альбом и стала с умиротворенным видом собирать карандаши. Чижик обрадовался — значит, успеют погулять — и действительно, они спустились на набережную, которая теперь казалась Чижику совсем родной, и постояли на середине моста, глядя на воду.

— Как рисунок? — спросил Чижик, навалившись на перила.

— Пока сложно сказать, я ведь только начала, — Полина откинула прядь со лба. — Мне кажется, что получается хорошо.

— Ну и славненько, — Чижик чувствовал себя едва ли не участником процесса.

Они вернулись к собору и спустились по улочке, посидели за кованым столиком. Чижик сидел и смотрел на Полину — какая удивительная девушка! Проклятый ковид, из-за него Полину ни в кино не пригласишь, ни на прогулку где-нибудь в центре. Чижик представил себе парк, птичий щебет, музыку, и их с Полиной — прогуливающимися по дорожке под руку. Каким красивым будет ее лицо в солнечном свете!

Чижик вздыхал.

— Почему вы вздыхаете?

— Так, — он махал рукой. — Думаю о том, как все это странно.

Полина кивала, соглашаясь — странно.

— Вам не тяжело? — спросил Чижик по пути к Полининому перекрестку. — Давайте сумку.

В сумке, кроме альбома и карандашей, лежала книга.

— Нет-нет, спасибо, все в порядке.

— А хотите, я книгу с собой возьму и буду сам ее приносить.

Полина посмотрела весело.

— Вы не сможете удержаться и будете ее читать без меня.

— Ни в коем случае!

Он подумал, что даже реши он и впрямь что-то почитать днем, у него на это банально не хватит времени.

— Простите, но в это я поверить не могу, — рассмеялась Полина и оставила книгу у себя. — Мне вовсе не тяжело ее носить, не волнуйтесь.

Так и повелось: Чижик высыпался загодя, когда за окнами еще было светло, потом ужинал и отправлялся к Полине, которая уже ждала его на площади перед собором. Чижик садился на свою скамейку, Полина на свою, Чижик раскрывал наугад книгу — стараясь не потревожить спящий между страницами цветок — Полина раскрывала альбом и бралась за карандаши. Чижик прочищал горло и начинал читать, закинув ногу за ногу — и читал, читал, увлеченно и с выражением. Полина слушала внимательно, кивала и улыбалась, не отводя глаз от альбома, из глубины которого, точно из белого тумана, проступал все четче и увереннее — Чижик косился ненароком, вглядывался — собор. Насколько Чижик мог судить, рисунок удавался — лицо у Полины было светлое и спокойное, она не хмурилась и не кусала нервно губу, как это было прежде, у реки.

Когда Чижик уставал читать, он извинялся и откладывал книгу, поднимался со скамейки, ходил туда-сюда по площади, разминаясь. Стоял, запрокинув голову, на крыльце собора — сколько человек поднимается по этим ступеням днем? как выглядит внутреннее убранство? кажется ли собор изнутри таким же огромным, как снаружи? еще больше? — рассматривал статую священника, висел локтями на перилах и скользил взглядом по глади реки. Или подмигивал звездам, которые совсем недавно пересчитывал и которые с тех пор для него тоже были точно родными. Мог пройти к лабиринту лестницы, мог спуститься по нему к набережной. Мог прогуляться вдоль реки, посидеть на той скамейке, на которой впервые увидел Полину — и ему нравилось знать при этом, что Полина наверху, у собора, сидит, и рисует, и ждет, что он вернется, чтобы продолжить чтение.

Выходил он и на мост — стоял, облокотившись, смотрел вдаль. Раз он подумал даже перебраться-таки на тот берег — подумал и запретил себе, увидел в этом нечто нечестное по отношению к Полине.

Нагулявшись, Чижик поднимался и усаживался поудобнее, раскрывал книгу.

— Сначала повел он его в сад, — читал Чижик. — Дорожки усеяны были крупными разноцветными камешками, отражавшими свет от… свет от бесчисленных маленьких ламп…

После того как Полина заканчивала рисовать — это происходило то раньше, то позже, — они отправлялись на прогулку и — иногда долго, а иногда всего четверть часа — гуляли по округе. Меряли шагами набережную, сидели за кованым столиком, спускались и поднимались по улочке. Сворачивали и шли тенистыми переулками. Очень скоро Чижик хорошо изучил тот пятачок, по которому они курсировали и за пределы которого — как и за середину моста — Полине не разрешала выходить мама.

— Я понимаю, что это глупости, что ничего со мной не случится, пройди я дальше, — смеялась Полина. — Но она ведь волнуется за меня, понимаете.

— Конечно, понимаю! — заверял ее Чижик. — И вовсе это не глупости! Я, наоборот, очень ценю то, как вы относитесь… ну, к маминому слову. Это делает вам честь.

Чижик отмечал, что речь его становится все более высокопарной, и видел причину в чтении сказок.

«Ну и что? — думал он. — Назад откатиться всегда успею».

Во время прогулок они то говорили, то молчали, временами Полина пускалась в рассуждения о вещах, которые спят без сновидений, порой выкидывала что-нибудь экстравагантное — например, здоровалась с фонарем, склоняясь перед ним в реверансе, или просила Чижика подпрыгнуть повыше, чтобы посмотреть, как он отрывается от своей тени. Потом она обыкновенно заливалась хохотом, а вслед за ней хохотал и Чижик — не потому, что ему было смешно, а потому, что так, наверное, было надо.

Ночи становились все теплее, ветерок гудел в водосточных трубах и арках, в реке играла рыба, луна уже побыла полной и теперь убывала, точно отворачивалась. Звезды сияли, в неработающем фонтане плавала лодочками листва, флюгер над одной из крыш поскрипывал, вращаясь.

В один из вечеров Полина достала из сумки не книгу, а пухлую тетрадь с потрепанными уголками.

— Это альбом признаний, — объявила она торжественно и тут же смутилась. — Заполните, пожалуйста.

Она раскрыла тетрадь на нужной странице и протянула Чижику.

— Только не листайте… назад.

Чижик увидел аккуратно написанные и пронумерованные вопросы, места для ответов. Тетрадь была распахнута почти на самой середине, первая половина, получается, была исписана, и Чижик почувствовал укол ревности.

— Выберите карандаш, — попросила Полина.

— Давайте серый.

— Не торопитесь, заполняйте спокойно, — улыбнулась Полина и протянула ему серый карандаш. — Только честно.

Чижик сделал обиженное лицо — еще бы он стал врать — и уселся на свою скамейку. Полина взялась за рисование.

Первый пункт спрашивал у Чижика, какую черту своего характера он считает главной.

«Невозмутимость», — написал Чижик, стараясь, чтобы буквы выходили красивыми.

Какую цель преследуете вы в жизни?

Чижик задумался.

«Найти свое место в жизни».

Он перечитал написанное и зажмурился: «в жизни» в вопросе, «в жизни» в ответе — повтор, неблагозвучность.

«Зачеркнуть? Совсем ерунда получится. Пусть уж остается как есть».

И он пообещал себе быть внимательнее.

Что вы всего более цените в женщине?

Чижик покосился на Полину, она почувствовала его взгляд, посмотрела весело.

— Если не захотите отвечать на какой-нибудь вопрос, просто не отвечайте.

— Да нет, отчего же.

«Красоту», — написал Чижик.

И снова зажмурился: теперь она решит, что он поверхностный человек, раз такое значение придает внешности.

Он постучал карандашом по кончику носа, а затем дописал: «и ум».

В мужчине?

«Невозмутимость».

Ваше любимое занятие?

Любимым занятием Чижика — на фоне безрадостного сидения в четырех стенах — были ночные прогулки с Полиной.

«Ночные прогулки», — написал он.

И, не касаясь карандашом бумаги, продолжил: «с вами».

И улыбнулся.

Какою смертью хотели бы вы умереть?

«Никакою».

Вопросов было много, около трех десятков. На одни Чижик отвечал мгновенно, на других останавливался подолгу, перебирал в уме варианты, спорил сам с собой, прикидывал, как бы ответил отец. А дед?

Последний вопрос подводил черту и уточнял, искренне ли Чижик отвечал на все предыдущие.

«Абсолютно», — написал Чижик. Закрыл тетрадь и вернул ее Полине.

— Спасибо вам! — воскликнула та. — Мне будет очень интересно прочесть!

— Могли бы расспросить, я бы и так ответил.

Полина посмотрела на Чижика, как на малое дитя.

— Ну что вы, это ведь будет совсем не то.

Чижик пожал плечами и уточнил, не принесла ли Полина книгу. Нет, Полина оставила книгу дома, потому что думала, что Илья будет дольше возиться с «альбомом признаний». Но если ему скучно, она может на сегодня закончить с рисованием, и они погуляют.

— Нет-нет, — замахал руками Чижик. — Рисуйте, пожалуйста, я так посижу.

Полина посмотрела благодарно — и рисовала так долго, что Чижик почти уснул на скамейке, а когда закончила, то извинилась и сказала, что ей нужно спешить домой и что сегодня уже погулять не получится. Чижик заверил, что извиняться не за что, и проводил Полину до перекрестка.

Приближалась сессия. Приближалась конференция. Староста через день звонила по видеосвязи и беспощадно экзаменовала Чижика, Чижик, если не спал и не гулял с Полиной, закапывался в методички и конспекты, переслушивал лекции и рыскал по университетскому сайту в поисках справочных материалов. Полина рисовала, собор получался величественный, весь в блеске и отсветах, и вполне претендовал на то, чтобы составить реке серьезную конкуренцию, Чижик читал, перечитывая временами по второму разу целые страницы. В реке играла рыба, луна отворачивалась, флюгер скрипел. Мужик в маске больше не требовал от Чижика открыть дверь, темнело все позднее, и временами Чижик просыпался перед ужином в светлой по-прежнему комнате и фантазировал, роя носом подушку, что проспал он не несколько часов, а, например, сутки, или даже двое — и непринятые вызовы высыпаются из переполненного телефона. Спать вечером так, словно на дворе ночь, готовясь ко сну основательно и засыпая крепко, ему понравилось, он даже стал думать, что правы те, кто призывает ложиться как можно раньше, в девять, например — но вот они ложатся, а что потом? Вставать в пять утра? Они ведь не рвут сон пополам, не отправляются гулять к набережной.

Звонила мама, расспрашивала про учебу и порядок в квартире, рассказывала о том, как Чижик был маленький и прятался под швейной машинкой.

— Махонький такой, — умилялась она. — Спрячешься и щебечешь оттуда: мамоська, мамоська.

Чижик улыбался, он такого не помнил.

Звонил дед, жаловался на то, что уже не может сидеть дома, признавался, что ночами выходит и бродит по своему частному сектору, — Чижик вздрогнул и почувствовал себя частью какого-то огромного хоровода из чижиков, которые похожи друг на друга как две капли воды — попросил не говорить матери.

— Если спросит, — отвечал Чижик, — извини, соврать не смогу, ты меня сам учил.

— Правильно, Чижичек, правильно, — радовался дед. — Если спросит, говори, конечно. А если не спросит, ты уж будь лаской, молчи в тряпочку.

Чижик обещал молчать в тряпочку и теперь во время маминых звонков молился и о своем секрете, и о дедовом — только бы не спросила, только бы не спросила.

Но она, конечно, спросила. Серым пасмурным днем, неподвижным и тихим, она спросила беззаботно, заранее уверенная в ответе.

— Ты ведь никуда, кроме магазина, не ходишь?

Что-то встало поперек Чижикова горла — точно это ответ застрял на полпути, уперся звуками в стенки.

— Э-э-э… — заблеял Чижик, вытягивая шею и стараясь сделать так, чтобы ответ развернулся нужной стороной и либо провалился ниже, либо вылетел наружу.

Мама, конечно, все сразу поняла.

— Чи-жик, — сказала она.

— Я… Я…

И Чижик признался, что поздними вечерами выходит на прогулку — но мама, улицы пусты, а в Москве улицы такие, что даже если бы…

Мама ахнула.

— Чижик, — выдохнула она. — Что еще за прогулки?

— Прогулки? — услышал Чижик голос отца и сжался в комок. — Какие прогулки?

— Он говорит, что вечером ходит на прогулки, — сказала мимо трубки мама.

— Поздним вечером, мама, — пискнул Чижик. — Ночью почти.

— Ночью почти, — сообщила мама мимо трубки.

Повисло молчание.

«Сказать про приступы? — подумалось Чижику. — Тогда они поймут! Им там хорошо вместе в четырехкомнатной квартире, а я в этой коробке один сижу…»

— Михалыч вон тоже ходит, круги по двору наворачивает, — прозвучал, наконец, голос отца. — Наш-то в однушке мается, в четырех стенах…

— Маюсь! — поддакнул Чижик.

— Чижик! — воскликнула мама. — Но это же опасно!

— Да я ведь поздно хожу, я заранее спать ложусь, чтобы высыпаться и все успевать… Улицы пустые совсем, нету никого, тут место есть тихое, мы даже если…

— Мы?

Чижик зажмурился так, что перед глазами закружились зеленые мухи.

— Мы? — повторила мама.

— Мы, — признался Чижик.

Повисло молчание, Чижик услышал, как у соседей играет музыка.

— Кто эти мы? — спросила упавшим голосом мама.

— Я и… одна девушка…

— Девушка? — переспросила мама.

— Девушка.

И Чижик затараторил, что девушка эта — несомненно здорова, что она тоже выбирается только ближе к ночи, что она не отходит далеко от дома, потому что ей запрещает ее мама, которую она слушается так же, как он — свою; что она и красивая, и умная, и художница — ах, мама, видела бы ты ее картины! — и знаешь, мама, как они общаются? она, эта девушка, сидит на одной скамейке и рисует, а он, Чижик, сидит на другой — социальная дистанция! — и читает ей вслух! Вслух, мама!

Мама слушала Чижикову тираду, не перебивая, и Чижику казалось, что он знает, какое у нее сейчас выражение лица — растерянное, но смягчившееся. Что-то зашептал отец, Чижик различил слова «влюбился» и «молодость», и ушам его стало жарко.

— Если они даже сидят на разных скамейках, — сказал отец чуть громче. — Если…

— Подожди, пожалуйста, — остановила его мама.

Повисла тишина, которая длилась так долго, что Чижик засомневался — не разорвалась ли связь?

— И вы сидите на разных скамейках? — спросила наконец мама.

— Да!

— И не… не целуетесь?..

— Мама!

— Чижик, ответь матери, — сказал отец.

— Мы даже за руки не держимся! — Чижиковыми ушами можно было что-нибудь поджечь. — Я ей, может, даже и не нравлюсь совсем! Мы и идем на расстоянии друг от друга!

Это было правдой — как-то так само собой получалось, что между Полиной и Чижиком всегда были шаг-другой.

Дальнейший разговор напоминал топтание на месте. Мама переспрашивала одно и то же, сомневалась и вздыхала, говорила то встревоженно, то устало, отец доказывал ей что-то вполголоса — «взрослый», «Москва», «одиночество» — а потом ушел спать — точно сам собирался выходить на прогулку ближе к ночи — но в итоге Чижика как будто если не поняли, то не отвергли и из состава семьи не исключили, не пришлось даже вспоминать про приступы.

— Дай мне ее номер, Чижик, — попросила мама. — Я поговорю с ее родителями, чтобы быть уверенной…

— Ма-ма! — возмутился Чижик и порадовался, что Полининого номера у него нет.

— Не позорь пацана, — прозвучал сонный голос отца.

Мама забормотала что-то растерянно.

— Нет, вы правда сидите на разных скамейках? Честно-честно?

Чижик заверял, что правда, что честно-честно, и снова пускался петь гимны Полине.

— Не знаю… — вздыхала мама. — Мне это все очень не нравится… Но отец говорит почему-то, что ты взрослый человек…

Чижик заверял, что в округе нет никого взрослее его, что староста именно ему жалуется на свое житье-бытье и именно его видит преемником, что он вообще, если хотите знать, только на бумаге Чижик, а так-то вполне себе мужик и гражданин.

— Ну-ну, — успокаивала его мама. — Не горячись, мужик.

Но Чижик продолжил горячиться, так как понял, что это работает — и закончился разговор тем, что мама вздохнула почти побежденно:

— Но ты пойми, Чижичек, я ведь просто беспокоюсь о тебе.

— Я понимаю, мама. У меня все под контролем.

— Под контролем… — вздохнула мама. — Что такое этот контроль…

Через час Чижик уже спал — отвернувшись от голубых сумерек за окном. Через три — ужинал, свайпая лениво видеоролики. Через пять махал издалека Полине, которая раскладывала на скамейке карандаши.

Еще через два на страницу, по которой он скользил взглядом, читая вслух, упала крупная дождевая капля. Между строчками расплылось темное пятнышко.

— Дождь! — воскликнул Чижик испуганно. — Прячьте рисунок!

Полина ахнула и захлопнула альбом, прижала его к груди испуганно, затем накрыла сумкой и спрятала в нее, ссыпала без разбору карандаши. И вовремя — на площадь посыпались, покрывая брусчатку крапинками, капли. Подул от реки ветер, растрепал Полинины волосы, загудел в колоколах. Полина и Чижик вскочили и, ежась, втягивая головы в плечи, заспешили через площадь.

Книга отправилась в сумку — к альбому и карандашам.

— Давайте я понесу, — Чижик протянул руку. — Не отказывайтесь, пожалуйста.

Полина посмотрела растерянно, но затем сняла с плеча и вручила ему сумку — которую Чижик тут же обхватил обеими руками.

— Дождик, — рассмеялась Полина и отбросила с лица блестящие, в редких, похожих на жемчуг, каплях, волосы. — Если бы не рисунки, я бы совсем не волновалась!

У перил она обернулась, за ней обернулся и Чижик, и они увидели, как река серебрится мелкой рябью, точно мурашками покрыта. Ветер подул сильнее, понес по набережной какие-то бумажки и листья, на том берегу заколыхались чернильными пятнами кроны.

Собор сверкал, над куполами лежали пеленой черно-серые облака.

— Пойдемте, пока не хлынуло, — поторопил Полину Чижик.

— А хлынет? — удивилась Полина.

Чижик пожал плечами и подумал, что можно потянуть Полину за руку, момент самый подходящий, но Полина встряхнула волосами и сама засеменила рядом с ним.

Со всех сторон слышался неравномерный дробный перестук — капли бились о карнизы и скаты, о брусчатку и стекла. Дождь еще был именно дождем, не ливнем, под ним можно было бы гулять, не боясь промокнуть до нитки, но чувствовалось, что он понемногу усиливается — в тон завывающему в арках, раскачивающему вывески ветру.

На перекрестке, на котором обычно прощались, Чижик, ежась, взмолился:

— Ну позвольте вы хотя бы сейчас проводить вас до дома, — он согнулся, закрывая сумку от дождя. — Посмотрите, что происходит.

Полина замялась, а затем улыбнулась растерянно и кивнула:

— Хорошо.

Чижик просиял, и они вместе зашагали по темному проулку, стараясь держаться поближе к домам, — Чижик подумал, что в такую погоду о патрульных можно не беспокоиться, — а затем перебежали под кроны низеньких, высаженных рядком вдоль тротуара деревьев.

Дождь становился все сильнее, ветер метался по проулку, точно запертый, выл и свистел.

— Может быть, переждем? — крикнул Полине Чижик, обнимая сумку, и указал на ближайший карниз — узенький и хлипкий.

— Уже совсем близко! — ответила Полина, закрываясь рукой от ветра.

Волосы ее бились вокруг лица — блестели и переливались.

— Тогда давайте бежать! — крикнул Чижик. — А то рисунки намокнут!

И они, цепляясь плечами, побежали по тротуару, который то сверкал в свете фонарей, то проваливался в темноту. Полина бежала неуклюже, цокала каблучками и Чижик был готов в любой момент хватать ее под руку, самому ему бежать даже нравилось, он чувствовал себя быстрым и ловким, призванным спасти, сохранить в целости нечто важное — и он думал, что, будь ткань сумки потоньше, он бы без раздумий сунул ее за пазуху.

Перестук превратился в равномерный шум, ветер толкал в спину, и к тому моменту, когда Полина потянула Чижика за локоть и они свернули в одну из арок, дождь уже грохотал вовсю.

— Мое крыльцо! — воскликнула, задыхаясь от бега, Полина и указала на аккуратное крыльцо двухэтажного дома в нескольких шагах от арки.

Чижик подумал, что мог бы подхватить Полину на руки, но тогда надо будет делать что-то с сумкой, и, пока он думал, они побежали, шлепая по лужам, — Полина испуганно вскрикнула, угодив в воду по щиколотку — и уже через мгновение стояли, шумно дыша, на крыльце, а вокруг них гремела и колыхалась мутная стена ливня.

— Что с альбомом? — испуганно спросила Полина.

Чижик посмотрел, склонив мокрую голову — обижаете, — и аккуратно достал сумку из-под рубашки. Оказалось, он, сам того не заметив, все-таки спрятал ее туда перед тем, как выпрыгнуть из арки.

— Все в лучшем виде, — и он протянул сумку Полине.

Полина просияла, затем смутилась.

— Спасибо вам большое, — сказала она, сдвигая прилипшие ко лбу волосы. — Без вас я бы точно пропала.

Настала очередь Чижика смущаться.

— Ну скажете тоже.

Ветер протискивался сквозь ливень и кружился на крыльце, точно тоже прятался, приоткрывал деревянную подъездную дверь так, что в щель был виден свет, тут же закрывал. Мокрым ногам Чижика было холодно.

— Как же вы пойдете…

— Подожду, пока утихнет, и пойду, — хмыкнул Чижик. — Мне не впервой.

И задумался: зачем он ляпнул это «не впервой»? Как будто он только и делает, что шастает под дождем. А когда такое было в последний раз?

Где-то вдалеке зарокотал глухо гром, Полина посмотрела испуганно.

— Нет-нет, вы замерзнете. И стоять замерзнете, и идти…

— А вы пустите меня в подъезд, — предложил Чижик. — В подъезде ведь теплее, чем на улице.

Он помог ветру справиться с деревянной дверью и посмотрел на уходящую вверх лестницу, ряд почтовых ящиков с номерами квартир, санки, выглядывающие из полумрака, лампочку в плафоне под потолком. Увидел батарею и подумал с наслаждением о том, что если бы сейчас была зима, он смог бы прижаться к ней, почти повиснуть на ней и греться, греться…

Чижику было холодно.

— Нет-нет, — повторила Полина. — Пустить я вас, конечно, могу, но что же это такое будет?.. Ливень, гром, а вы сидите в подъезде…

Она задумалась, потом посмотрела на него.

— Решено. Пойдемте к нам.

Чижик замахал руками.

— Что вы, в такое время! Это уж точно никуда не годится!..

— Нет, пойдемте, — покачала головой Полина. — Иначе я буду чувствовать себя виноватой.

Чижик снова взялся протестовать.

— А что же скажет ваша мама? — делал он круглые глаза. — Она уже, наверное, спит, а тут я…

— Она не спит, — заверяла Полина. — И поверьте, она будет только рада с вами познакомиться.

— Рада?.. — терялся Чижик. — Но…

— Пойдемте-пойдемте, — настаивала Полина и уже сама держала дверь, сквозь которую в подъезд протискивался с низким гулом ветер. — Выпьете чаю, согреетесь…

Горячий чай для Чижика сейчас был еще желаннее батареи.

— Чаю… — повторил он и обернулся на ливень. — Да ведь дождь стихает, кажется…

Полина помотала головой, и Чижик согласился — только усиливается.

— Но… — предпринял последнюю попытку он.

Полина вздохнула и приложила палец к губам.

— Пойдемте, Илья, — она раскрыла дверь совсем широко и зашла в подъезд. — Вы спасли мои рисунки, я у вас в долгу.

Ветер подул особенно сильно, ливень колыхнулся вокруг крыльца абажуром, щеку Чижика осыпало ледяными каплями.

— Ну если только переждать… — пробормотал он.

— Заходите, — поторопила Полина из подъезда. — Дверь тяжелая, долго я ее держать не смогу.

Чижик вздохнул и переступил порог, перехватил дверь и уперся в нее локтем, позволил ей закрыться, мягко хлопнув.

Стало тихо, ливень грохотал теперь глухо и точно издалека, хотелось снова открыть дверь и проверить — а тут ли он вообще? стоит ли стеной по-прежнему? В подъезде кисловато пахло деревом.

— Настоящее приключение, — улыбнулась Полина, обернувшись уже с лестницы.

Чижик улыбнулся в ответ и положил руку на теплые деревянные перила, зашагал по ступеням вслед за ней.

«Как приятно они скрипят, — подумал он о ступенях, стараясь не поднимать глаза на шорох Полининого платья. — Хорошо, что подниматься недолго».

На площадке второго этажа Полина рассмеялась:

— Угадаете дверь?

Дверей было две, на каждой светлело по номеру квартиры, перед каждой лежало по половичку.

— Вот эта, — показал Чижик наугад.

— Правильно! — воскликнула счастливая Полина и шагнула к двери, позвонила — в квартире зазвучала и погасла переливчатая птичья трель.

Чижику вдруг вспомнился сегодняшний разговор с родителями — мы сидим на разных скамейках, мы держим социальную дистанцию… А вот мы идем к ней в гости. Чижика обдало жаром, он даже подумал, не отказаться ли все-таки решительно, не рвануть ли вниз, под дождь — а там перебежками, до дома, и под горячий душ… Он бросил взгляд на круглое подъездное окошко, за которым металась темная крона, и подумал, что будет выглядеть глупо, но разве так уж страшно выглядеть глупо?

Полина нажала пальцем на кнопку, трель прозвучала еще раз, вслед за ней издалека раздалось приветливое:

— Иду, Полиночка, иду.

Чижик пригладил волосы, одернул рубашку.

«Поздняк метаться, — подумал он, мысленно извинившись перед родителями. — Объясню, поймут».

Послышались шаги, затем щелкнул дважды замок и дверь открылась. Чижик увидел высокую худощавую женщину с волосами, собранными в тугой пучок, довольно красивую, несмотря на возраст. В лице ее — тонкий нос с горбинкой, маленький рот, обведенный помадой, круглые темные глаза, совсем Полинины — было что-то птичье. Длинная юбка касалась пола.

— Здравствуй, мама!

Женщина улыбнулась растерянно, с удивлением посмотрела на Чижика.

— Это Илья, мама, мы попали под дождь и…

Лицо женщины прояснилось.

— Конечно, конечно! — запричитала она. — Заходите, дети, что это я… Я так и подумала, что раз дождь… Такая непогода, и так неожиданно, я только закончила убираться, как…

Она отступила в сторону, продолжая говорить о непогоде, о том, что она почти уже начала волноваться, и Полина шагнула в квартиру, потянула за собой — тронула едва-едва за рукав — Чижика.

Чижик оказался в тесной и теплой прихожей — и тут же его окутало запахом Полининых духов, которая впервые оказалась так близко к нему. Мама, не переставая говорить, ушла куда-то, — Чижик различил слова «чай» и «кухня», — Полина разулась и обернулась на Чижика, рассмеялась.

— Что вы так растерялись, Илья? Разувайтесь, проходите в кухню. Вы не сильно намокли? Я могу дать вам какую-нибудь одежду.

— Нет-нет, — замотал головой Чижик. — Все хорошо, спасибо.

Он стащил ботинки один о другой, посмотрелся в овальное зеркало в вензелях. Чижик как Чижик, волосы только взъерошены.

— Полиночка, ты будешь ужинать?

— Нет, мама, я не голодна! — голос Полины прозвучал откуда-то из комнат, из-за закрытой двери, и Чижик понял, что остался в прихожей один.

«Вот те раз», — подумал он и огляделся.

Львиную долю прихожей занимал книжный шкаф — на вид брат того, что стоял в доме деда — за стеклянными дверцами светлели корешки книг. Со стен на Чижика смотрели фотографии и картины в рамках: вот Полина, вот Полина с мамой, вот Полина с мамой и каким-то молодым человеком — брат? — вот этот же молодой человек, скуластый и чернобровый, с колючим взглядом, сфотографирован один, на пустынном перроне. Вот пейзаж с домиками, вот открытка: горы, озеро, овечье стадо в тени дерева; вот заснеженный берег реки — не той ли, которую рисовала Полина?

— Илья, что же вы стоите? — услышал Чижик и обернулся — из кухни вы­глядывала Полинина мама. — Проходите скорее. Вы будете ужинать?

— Нет-нет, спасибо … — Илья протиснулся между заснеженным берегом и книжным шкафом, свернул в кухню. — Я ел…

Кухня была просторная, но из-за обилия мебели — шкафчики и тумбы, угловой диванчик за круглым столом, кресло и торшер, полки и стеллажи — а также из-за того, что и здесь стены были густо завешаны картинами и фотографиями, казалась тесной. От двух ламп — настольной и настенной — расплывался теплый мягкий свет, и все в этом свете поблескивало: стеклянные дверцы, края тарелок за ними, чашки и стаканы, сахарницы и солонки, узорные рамки фотографий и картин, плафоны люстры, ручки ящиков и крючки для полотенец, кольца карниза. В углу мерцали оклады икон, перед ними вздрагивал огонек лампады. Углы и высокий потолок терялись в полумраке.

Слышно было, как за окном шумит дождь.

— Очень рада с вами наконец-то познакомиться, — сообщила Полинина мама, не переставая звенеть чашками. — Вы действительно не хотите есть или просто стесняетесь?

— Нет-нет, — смущенно хмыкнул Чижик и сел на краешек дивана. — Я не стесняюсь, отчего же... Я действительно не голоден…

Полинина мама кивнула удовлетворенно и закончила хлопотать у плиты, оставила блестящий чайник посапывать над конфоркой. Повернулась к Чижику и посмотрела на него с улыбкой.

— Полина так много о вас рассказывала!

Чижик смутился.

— Ой, — Полинина мама выпрямилась и протянула ему руку, на которой блеснуло кольцо. — Ханна Давидовна, — она улыбнулась. — Можете меня так и звать.

(Будем так звать ее и мы.)

Чижик привстал и легонько пожал протянутую руку — теплую, с длинными тонкими пальцами, такими же, как у Полины.

«Может, и она рисует?» — подумал Чижик, и в этот миг в кухне появилась Полина — сменившая платье на такую же длинную, как у матери, юбку и вязаную кофту.

Кофта в отличие от платья не могла похвастаться высоким воротником, и родимое пятно на Полининой шее ничем не было закрыто. Чижик строго-настрого запретил себе смотреть на него — чтобы Полине не стало неловко.

— Как это так получилось, что под дождем мы бежали вместе, но только мне пришлось переодеваться, а вы — совсем сухой?

Полина рассмеялась и села на противоположный край диванчика, так, что они с Чижиком оказались по разные стороны стола.

— Не знаю, — улыбнулся смущенно Чижик. — Как с гуся вода.

— Мама, Илья спас мои рисунки! — объявила Полина.

Ханна Давидовна сделала восторженное лицо и прижала руки к груди.

— Спасибо вам, дорогой!

Чижик смущенно заерзал, выложил локти на стол, тут же убрал.

— Да что вы… я же…

Засвистел тоненько чайник, Ханна Давидовна обернулась и погасила огонь.

— Вы, Илья, может быть, хотите кофе? — спросила Полина. — Мама готовит очень вкусный кофе.

Чижик посмотрел на затерявшиеся между картинами часы — с тоненькими резными стрелками.

«Половина второго, — подумал он, — самое время для кофе».

— Нет-нет, спасибо.

— Не нужно меня перехваливать, — улыбнулась Ханна Давидовна, выставляя на стол одну кружку за другой. — Я готовлю совершенно обычный кофе.

Над кружками колыхался в свете ламп душистый пар.

— Полиночка, выставь сладкое, будь добра.

И Чижик моргнуть не успел, а между кружками уже толпились вазочки с рафинадом и пастилой, леденцами в сахарной пудре и песочным печеньем.

Принялись за чай. То есть Полина и Ханна Давидовна принялись за чай, а Чижик с наслаждением обхватил свою кружку ладонями и принялся дуть на нее, сгоняя пар и пуская по поверхности чая мелкую блестящую рябь.

— А что же мы сидим в тишине? — спохватилась Ханна Давидовна и положила на блюдце надкушенный квадратик пастилы. — Доченька, включи, пожалуйста, музыку.

Полина выбралась из-за стола и распахнула деревянный ящик на одной из тумбочек, затем приоткрыла дверцу самой тумбочки и вытянула виниловую пластинку без обложки.

Пластинка моргнула в свете ламп.

— Вот эту, мама?

— На твой вкус, дорогая.

Полина устроила пластинку на проигрывателе, осторожно опустила на нее иглу. Кухню окутало шуршание вперемешку с пощелкиваниями, причем шуршание это сливалось с шумом дождя, и нельзя было разобрать, где что, а затем из динамиков полилась негромкая музыка — что-то из классики, скрипка и что там еще играет вместе со скрипкой — и Чижик не мог понять, веселая это музыка или грустная.

Полина села на свое место и посмотрела вопросительно — как вам?

«Что именно? — спросил Чижик взглядом. — Музыка?»

«Не только музыка, — ответила взглядом Полина и качнула головой. — Вообще все?»

Чижик кивнул — здорово.

И они стали пить чай — наконец-то за него взялся и Чижик, и чай показался ему чудесным — и слушать музыку, и есть пастилу, и Полина молчала, и Чижик молчал, а Ханна Давидовна время от времени заговаривала о чем-нибудь: о непогоде или о разбившемся на днях графине, осколки которого до сих пор обнаруживаются то тут, то там, будьте осторожны, Илья, или о том, что Полина рассказывала об Илье так много, так много, что Ханне Давидовне самой не терпелось с ним познакомиться, и вот же чудеса, он оказался именно таким, каким она его себе представляла.

— Ма-ма, — смущалась тогда Полина.

— Прости меня, дорогая, — прижимала руки к груди Ханна Давидовна. — Но я так рада, что ты больше не гуляешь одна.

Чижик вспоминал реакцию своих родителей на известие о том, что он гуляет не один.

— А вы, Илья, — Ханна Давидовна смотрела на Чижика, — расскажите о себе.

— Ну… — смущался Чижик. — Я…

И он думал, что ведь он, в сущности, ничем особенно не выделяется и даже не увлекается — не говорить же об играх и сериалах.

— Да я как-то просто…

— Мама, — выручала Чижика Полина. — Илья — замечательный, очень образованный и порядочный человек. Послушала бы ты его рассуждения!

Чижик краснел и прятался за чашкой.

— Рассуждения! — восклицала Ханна Давидовна. — Я очень люблю рассуждения, Илья, и с большим удовольствием послушаю ваши!

— Да я… Да это же…

— Мама, любой человек потеряет дар речи, как только его попросят пуститься в рассуждения вот так, с бухты-барахты, ты же знаешь это.

Ханна Давидовна смеялась, мелко встряхивая головой.

— Бухты-барахты, какая прелесть! Какое смешное выражение! — она смотрела на Чижика. — Не правда ли, Илья, это ужасно смешно?

— Да, — соглашался Чижик. — Это звучит довольно смешно, бухты-барахты.

И он расплывался в искренней улыбке.

— Бухты-барахты, — быстро говорила Полина и жмурилась, чтобы не расхохотаться.

— Бухты-барахты, — фыркала Ханна Давидовна и прятала лицо за рукавом.

— Бухты-барахты, — говорил Чижик и смеялся, не сдерживаясь.

За Чижиком смеялась звонко Полина, за Полиной — Ханна Давидовна. И как только смех затихал и все трое переводили дух, кто-нибудь бросал:

— Бухты-барахты!

И все начиналось по новой.

— Ой, не могу, — заливалась Ханна Давидовна, — перестаньте, дети!

— Бухты-барахты, мама, — выдыхала в лодочку из ладоней Полина и утирала слезы.

У Чижика от смеха свело мышцы живота.

Наконец, все успокоились и вернулись к чаю — и только время от времени поглядывали друг на друга заговорщически, как люди, поучаствовавшие вместе в какой-нибудь шалости.

А дождь все шумел, и музыка все играла. Ханна Давидовна поднялась и вскипятила еще воды, заварила новую порцию чая. Спросила, не хочет ли Илья все-таки поужинать и не передумал ли насчет кофе? Полина перевернула замолчавшую пластинку, посмотрела благодарно на Илью, села так, чтобы он не видел родимого пятна — или Чижику это показалось.

Ворчал сквозь музыку гром, один раз Чижику привиделось, что за занавесками блеснуло молнией.

«Как я пойду? — думал Чижик. — У меня и зонта нет».

Когда допили чай, Полина приподняла занавеску и всмотрелась в ночь.

— Все льет и льет, — задумчиво проговорила она. — Как же вы пойдете?

— Да ничего, — мотнул головой Чижик. — Подожду еще немного и пойду.

Полина кивнула, задумалась о чем-то. Чижик тоже задумался, и Ханна Давидовна, кажется, тоже — такая заиграла вдруг печальная и навевающая размышления музыка.

Какое-то время сидели тихо, думали о своем. Тикали часы, вздрагивал, будто бы засыпал и просыпался, огонек лампады. В прихожей поскрипывали от старости половицы — точно кто-то наступал на них. Чижик сидел, пригревшись, устроившись удобно на диванчике, опустив голову, смотрел то на резную — переплетение виноградных лоз — вазочку с леденцами, то на Полинины руки, то на основание настольной лампы, в котором отражался он сам, и Полина, и Ханна Давидовна — что это за имя, Ханна? — и кухня с полочками и шкафчиками, смотрел и думал, что ему сейчас очень хорошо, что ему никуда не хочется идти, что дождь — холодный, и ветер — холодный, и московские улицы — холодные, и даже его однушка — холодная и темная, и мебель в ней расставлена неправильно, словно кто-то специально хотел сделать квартиру неуютной.

— А хотите, я вас нарисую? — спросила Полина, и Чижик вздрогнул от не­ожиданности.

«Я, наверное, чуть не уснул», — подумалось ему.

— Нарисуете?

— Да-да! — воскликнула Полина радостно. — Вы так хорошо сидите, так свет удачно падает…

Чижик заерзал, стараясь при этом ненароком не потерять удачное положение. Перевел взгляд на Ханну Давидовну, та смотрела с умилением, склонив голову набок.

— Да я не знаю… — забормотал Чижик. — Мне как-то неловко…

— Перестаньте, Илья, — засмеялась Полина. — Вам то и дело неловко, я уже привыкла.

Она выпорхнула из кухни.

Чижик остался сидеть под умиленным взглядом Ханны Давидовны. Играла музыка, стучал по карнизу у самого окна дождь. Чижик думал, что надо что-то сказать, чтобы не было так неловко, но ничего путного на ум не приходило. Когда он решился сделать комплимент кухне, тому, как в ней уютно и хорошо, вернулась Полина с альбомом и карандашами.

— Ах, как это мило, — вздохнула Ханна Давидовна.

Полина улыбнулась и сделала шутливый реверанс, затем отодвинула от себя чашки и вазочки, устроилась поудобнее на своем краю, раскрыла альбом на пустой странице. Выбрала карандаш, посмотрела внимательно на Чижика — тот замер, — постучала кончиком карандаша по сгибу альбома.

— Чего-то не хватает… — пробормотала она, глядя пристально, чуть прищурив глаза.

Чижик подумал, что видит взгляд, который прежде предназначался реке и собору, который видели бы река и собор, если бы способны были видеть.

— Придумала! — Полина снова выпорхнула из кухни и вернулась, держа в руке темную шляпу. — Наденьте, пожалуйста.

Чижик неуверенно взял из ее рук шляпу — с твердыми ворсистыми полями — и, глупо улыбаясь, водрузил себе на голову.

— Вот… так… — Полина дотянулась до Чижика и поправила поля, подвигала шляпу так, чтобы та сидела ровнее. — Замечательно! Правда, замечательно, мама?

Ханна Давидовна смотрела на Чижика восхищенно.

— Вам очень идет, Илья, — сказала она.

Чижик, не зная, можно ли ему двигаться, улыбнулся уголком губ и моргнул благодарно. Полина села на свое место и подхватила карандаш.

— Можете повернуть голову вправо? Совсем слегка… Нет, это слишком, вот так… Еще чуть-чуть… И подбородок чуть повыше… Замечательно!

Она посмотрела Чижику в глаза.

— Теперь постарайтесь не шевелиться.

И карандаш затанцевал по бумаге. Доиграла и затихла пластинка, Ханна Давидовна перевернула ее и обошла Чижика, налила себе еще чаю. Пересела в кресло.

Полина рисовала молча, смотрела то сосредоточенно, то весело, иногда взгляд ее становился таким теплым, что Чижику казалось — возле него можно греться. Шумел дождь, играла музыка — снова непонятно, веселая или грустная — тикали часы. Над чашкой Ханны Давидовны колыхался пар. Чижик сидел неподвижно и взглядом блуждал по кухне: встречался глазами с Полиной — теперь их можно было не отводить, натурщику позволительно смотреть на художника не менее пристально, чем художнику на натурщика — с Ханной Давидовной — встречался и отводил — рассматривал чашки и вазочки, те картины и фотографии, которые умещались под черным козырьком полей.

— Ах, Полиночка, как же это мило, — повторяла Ханна Давидовна и вытягивала шею, смотрела в альбом. — Получается очень похоже.

Полина кивала благодарно.

— Полина еще совсем крошкой была, а я уже знала, что она — настоящая художница, — говорила Ханна Давидовна Чижику, и он смотрел на нее. — Художник ведь определяется не… не достоверностью деталей, а взглядом, понимаете?

Чижик моргал — понимаю.

— И у нее этот вот взгляд угадывался, понимаете, Илья? Рисунки еще были простые совсем, детские, кружочки-квадратики, а взгляд уже угадывался.

Чижик моргал из-под полей.

— Я очень переживала, что она в какой-то момент потеряет к рисованию интерес, увлечется чем-нибудь другим… Ну, вы знаете, как это бывает.

Чижик моргал, и Ханна Давидовна принималась рассказывать о Полине, о том, какой она была в детстве — тихой и послушной, задумчивой и не по годам рассудительной.

— Мама, — вклинивалась Полина, не переставая рисовать. — Ты меня смущаешь.

— Ну вот еще. Я ведь ничего не придумываю.

И она продолжала: уйдет маленькая Полина во двор и рисует дерево, да так увлекается, что не слышит ничего, хоть обзовись; или сидит у окна и звезды считает — Чижик моргал понимающе — или соберет подружек и разыгрывает какую-нибудь сценку.

Чижик сидел и слушал — ее, и дождь, и музыку, и тиканье часов — и смотрел на Полину, и думал о своем, и блуждал взглядом от картины к картине, от фотографии к фотографии, и думал о том, что надо было закинуть в рот леденец перед тем, как замирать, сейчас бы рассасывал его понемногу, а еще чувствовал, что такими темпами может и впрямь уснуть, или не уснуть, а как тогда, когда считал звезды, еще и Ханна Давидовна говорит так размеренно, монотонно…

— Ходит, бывало, по саду и напевает: «Чижик-пыжик, где ты был?»

Чижик чуть не подпрыгнул.

— И на пианино даже разучивала — ля-ля, ля-ля… — Ханна Давидовна напела мелодию, которую Чижик мог бы забирать в свой фамильный гимн. — А потом спрашивает: мама, а что это за Фонтанка?

Ханна Давидовна смеялась.

— Я объясняю: «Это набережная, в Петербурге». А она мне: «А зачем на ней водку пьют?» Я рассказываю, что это только для песенки так, что это шутка, а она не верит, ходит и лоб морщит.

«Бывает же», — подумал Чижик и сам едва сдержался, чтобы не наморщить лоб.

Полина рисовала и как будто ничего вокруг не слышала и не замечала. А Ханна Давидовна все говорила и говорила, а потом устала говорить и замолчала, перевернула пластинку.

Наконец, устала и Полина — Чижик уже хорошо знал ее лицо, знал, какое выражение о чем говорит, и за несколько минут до того, как она закрыла альбом, мог сказать, что она устала и вот-вот остановится.

— Все, — улыбнулась Полина и прикрыла глаза. — Давайте продолжим в следующий раз.

— Можно двигаться?

Чижик выдохнул и привалился к спинке дивана. Подумал и снял шляпу, протянул Полине.

— Покажете, что получилось?

Полина сделала хитрое лицо.

— Ни. В. Коем. Случае, — она улыбнулась. — Вы же знаете.

Чижик кивнул.

— Приходите завтра, я закончу и подарю вам портрет.

Чижик склонил благодарно голову — и задумался: одно дело во время изоляции оказаться в чужой квартире вынужденно, пережидая дождь, и совсем другое — просто приходить в гости, сидеть, позируя, на кухне, пить чай и есть пастилу. Как на это посмотрит мама?

Он знал, как.

— А дождь все идет, — вздохнула Ханна Давидовна.

Чижик прислушался — дождь стучал без прежнего усердия, но все же стучал.

— Вроде как стихает, — неуверенно произнес он и посмотрел на часы, ужаснулся. — Я пойду, наверное.

— Как же вы пойдете? — встревожилась Ханна Давидовна. — У нас и зонта для вас нет…

Она посмотрела на часы, постучала кончиками пальцев по скатерти, затем лицо ее прояснилось.

— А хотите, оставайтесь у нас, — предложила она. — Я вам постелю в комнате Марка.

— Мама, — смутилась Полина.

Ханна Давидовна пожала плечами.

— А что же такого… порядочный молодой человек…

— Нет-нет, — замотал головой Чижик. — Дождь ведь и впрямь успокаивается, послушайте.

Все прислушались, даже пластинка перестала играть.

— Вроде бы успокаивается, — согласилась Ханна Давидовна.

Полина смотрела на Чижика растерянно.

— Если хотите, посидите еще, — зевнула Ханна Давидовна. — Пусть совсем успокоится.

Чижик посмотрел на часы, посчитал, сколько времени осталось до созвона, и похолодел.

— Просто уже совсем поздно… — пробормотал он. — Мне и неловко, и… Рано вставать…

Он прислушался к дождю — тук-тук, тук-тук, точно тикают вразнобой за окном несколько циферблатов — и привстал.

— Давайте я буду собираться, — он кивнул Ханне Давидовне, — спасибо вам большое за угощение. Извините, что… так обременил…

— Что вы, что вы, — взмахнула рукой Ханна Давидовна. — Я очень рада с вами познакомиться, Илья, мы прекрасно провели время.

Чижик встал и, отвешивая неловкие поклоны, извиняясь и благодаря, просеменил из кухни в прихожую. Полина вышла вслед за ним.

— Как же вы пойдете под дождем? — спросила она с тревогой. — Вам далеко?

Чижик вдруг понял, что она не представляет, где именно он живет.

— Нет, что вы, — махнул он рукой. — Несколько минут — и я дома.

И он принялся обуваться, и пока обувался, думал — а может, стоило принять приглашение? Остаться переночевать, раз уж засиделся до такого часа? Лег бы сейчас спокойно спать в комнате… Марка? Брата Полины? Умылся бы, уснул, а с утра пораньше… Да нет, какое с утра пораньше, уже почти утро, если останется, то прощай, созвон… Да и Полина с этим «мама» — с чего ему ее смущать? Завалился, так мало того что всю пастилу съел, еще и спать улегся. А ну как захрапит? А ну как приступ?

Вышла из кухни Ханна Давидовна.

— Илья, возьмите хотя бы шляпу, — и она протянула шляпу Чижику. — Полиночка, посмотри, может быть, в гардеробе найдется пальто Марка?

— Нет-нет-нет, — запротестовал Чижик. — Не такой там дождь, не переживайте, — он взял шляпу и нахлобучил на голову. — За шляпу спасибо большое, я к ней прямо… хех… прикипел… а больше ничего не нужно, не беспокойтесь…

Полина смотрела с тревогой.

— Спасибо вам еще раз за угощение! И за разговор, и… — Чижик кивнул Полине, — и за портрет вам большое спасибо, уверен, что он… ну, то есть я и не сомневаюсь, что он получается прекрасным.

Полина улыбнулась.

Не переставая благодарить и раскланиваться, Чижик выбрался на лестничную клетку, приподнял картинно шляпу, прощаясь, развернулся и зашагал вниз. Вышел на крыльцо, постоял, прислушиваясь к сонному перестуку дождя, поежился — свежо. Втянул голову в плечи, поднял, насколько это возможно, воротник рубашки, сунул руки в карманы, перепрыгнул одну лужу, вторую, третью — и оказался в арке.

— Чижик-пыжик, — сказал он в арке и прислушался к тому, как ударилось о свод эхо его голоса. — Где ты был?

И он заспешил по проулку, перешагивая лужи, лавируя между ними, вскакивая на бордюр и балансируя, руки в карманах, прижимаясь к стенам домов и выпрыгивая под кроны деревьев. Стороннему наблюдателю, обрати он внимание на Чижика, могло бы показаться, что Чижик не просто спешит, а танцует при этом, пытается произвести впечатление. Чижик и в самом деле краешком мысли думал, что Полина и Ханна Давидовна могут смотреть на него из окна — он не знал, на какую сторону выходят их окна, но вдруг именно на эту? — и ему приятно было отмечать, что он и ловок, и грациозен, и…

— Мал да удал, — пробормотал он и едва не поскользнулся на лоскутке травы, выныривающей из-под бордюрного камня.

Дождь стучал еле-еле, щелкал по лужам, позвякивал, разбиваясь о карнизы, из водосточных труб на асфальт бежали ручейки.

— Здравствуйте, — говорил, рисуясь, копируя Полину, Чижик фонарному столбу и касался шляпы кончиками пальцев. — Как поживаете?

Настроение у него было болезненно-приподнятое, исступленное — отпусти шляпу, перестань паясничать — и навалится, припечатает усталость, окутает холод, полезут в голову тревожные мысли.

Блестящая от дождя улочка, убегающая вниз, брошенные на произвол судьбы столики, неугомонный флюгер. Фонтан с переполненной, переливающейся чашей. Вата мутных облаков, нависающая над крышами.

К тому моменту, как показалась впереди щель между домами, дождь почти совсем закончился, только капало изредка то тут, то там, одними звуками будто бы, без воды. Чижик в сотый раз порадовался шляпе — голова совсем сухая. И кроссовки сухие — ни одна лужа не цапнула, не впилась в подошву. Только вот холодно, но это же дело житейское, надо лишь ускориться…

Чижик ускорился, нырнул сквозь щель, пересек двор, подлез — хотя мог и обойти — под шлагбаум, почти не потеряв равновесие, зацепившись макушкой шляпы, а потом ускорился еще, еще, и наконец побежал по пустынным тихим улицам и дворам трусцой, чтобы не замерзнуть.

«Вот прикол, — думал он. — Проснется сейчас кто-нибудь, подойдет к окну… Или закурит там на балконе… И увидит, как я тут бегаю, в шляпе».

И Чижик поглядывал из-под полей — не моргают ли на лоджиях огоньки сигарет? Огоньков видно не было, высоко вверху, между домами светлело понемногу небо.

В однушку Чижик ввалился запыхавшийся, с ледяным носом и руками, падающий с ног от усталости — разделся и влез под горячий, ванную тут же заволокло паром, душ.

Кутаясь в одеяло, закапываясь в него, втискиваясь так, чтобы только нос наружу смотрел, заранее попрощавшись с созвоном, Чижик думал: «Только бы не заболеть, только бы не заболеть». Если он заболеет, то мама непременно сорвется в Москву, и тогда все пойдет кувырком, или не сорвется, но будет переживать и засыплет его упреками по поводу Полины, по поводу прогулок, а там еще узнает, что он не просто ходил с ней, беседуя обо всем на свете, но и сидел в гостях, в тесной кухне, и не только с ней, но и с ее мамой…

И прощай, портрет.

Уже в полусне, как бы глядя сквозь толстое ребристое стекло — такое мерцало квадратиками в стене бассейна, в который его водили в детстве родители — он думал о том, что было бы, прими он приглашение Ханны Давидовны и останься на ночь. Он представлял себе неведомую комнату неведомого Марка — тесную и уютную, тоже с какими-нибудь фотографиями и картинками, шкафами и комодом — представлял себя спящим в застеленной специально для него кровати, головой к окну, за которым все стучит и стучит, стучит и стучит… И ему уже начинало казаться, что он остался, что он закутался не в свое одеяло, а в то, которое ему выдали, и подушка под его головой — не ортопедическая и угловатая, а перьевая, горячая и глубокая. Вот и половица в коридоре скрипит — деревянная, в однушке таких нет — вот и ветер, слышно отсюда, гудит в арке. За стеной негромкие шаги — Полины или Ханны Давидовны.

Чижик проснулся к середине третьей пары — разбитый, но без каких-либо симптомов. Расшаркался виртуально перед старостой — вообще все понемногу начинали сквозь пальцы смотреть на созвоны и отсутствовали через раз или отказывались включать камеры, а там поди разбери, слушает студент или спит — и постановил себе сразу же после занятий вернуться в кровать и спать до упора, до вечера, а потом извиниться перед Полиной и попросить ее закончить портрет на скамейке, перед собором, наплести что-нибудь, — ему, дескать, неловко стеснять Ханну Давидовну в такой час; а если снова дождь, то ничего, он вот и зонт захватил, и шляпу принес, прекрасная шляпа — и давайте постоим под каким-нибудь козырьком или в арке, или я провожу вас, Полина, домой, а к прогулкам вернемся, когда погода наладится… Отдых, движение, свежий воздух…

После занятий позвонила мама и дрожащим голосом сообщила, что дед подхватил ковид.

— Я не знаю, Чижичек, — сокрушалась она, — я не знаю, как он умудрился! Мы ему все привозили, он ни с кем не контактировал… Врач приезжал, взял анализ, но я точно знаю, что это ковид, Чижичек, точно!

С Чижика слетели остатки сна.

— И что теперь?..

— А что теперь… Лечиться, антибиотики пить, — мамин голос стал тверже. — Папа к нему поехал, будет помогать.

Папа, папа, храбрый Чижик-старший! Прочь, ковид, оставь деда в покое, на что он тебе сдался? А дед — вот тебе и дед, нагулялся по своему частному сектору, насекретничал… Трудно, что ли, посидеть дома? Вон и огород есть — ходи взад-вперед хоть днями напролет.

— Хотите… — просипел Чижик. — Хотите, я тоже приеду?..

— Что ты, Чижик, что ты, мальчик мой! — заохала мама. — Не нужно приезжать, не нужно! Сиди в своей квартирке, учись, веди себя хорошо… — мама сделала паузу. — И пожалуйста, — она сделала еще одну паузу, — пожалуйста, приостанови свои… прогулки. Я тебя умоляю, ради моего спокойствия, пожалей маму, — она всхлипнула. — Вот закончится это все, и тогда… А если еще и с тобой, то я…

Чижик помолчал и кивнул.

— Хорошо, мама, конечно.

Мама рассыпалась в благодарностях, а потом снова заохала — в испуге за деда.

«Только бы не спросила, — молился Чижик. — Только бы не спросила про вчерашнее».

И он был готов соврать, лишь бы не рассказывать маме — на фоне случившегося с дедом — о том, как полночи просидел в чужой кухне.

Не спросила.

И потянулись один за другим тревожные, сумрачные дни — Чижик созванивался то с мамой, то с отцом — который сам заразился и температурил, и пил антибиотики, но держался молодцом и с ног не валился — то с дедом, который хрипел в трубку и закашливался так, что Чижику становилось страшно. Лечили деда на дому, в больницу не везли, и в этом Чижику виделся добрый знак — значит, все не так серьезно, а дед-то — еще ого-го, ковиду придется попотеть, если он хочет навредить деду. Подъем сменялся унынием — лента трещала по швам от новостей одна другой мрачнее, от сводок и статистики. Чижик налегал на учебу, наверстывал упущенное, отвечал на видеозвонки старосты и рассматривал ее брекеты, думал о Полине и сокрушался о том, что не взял все-таки ее номер. Лез в соцсети, тонул в море Полин, живущих в Москве — отдельный поселок можно основать, Полинск — просматривал десятки аккаунтов, вспоминал, что она ведь могла и не указывать город, многие так делают, или указывают, но не тот, в котором живут, а тот, в котором родились — а в каком она родилась? Может быть, в Москве, может быть, где-то еще.

«Что я за лопух, — думал Чижик. — Столько общались, а я о ней ничего толком не знаю».

Он шел к вешалке и вертел в руках шляпу. Внутри, на ободке были вышиты инициалы: «М. А.» М — это Марк, а А? Искать Полину с фамилией на А? И Чижик тонул в море из Полин с фамилиями на А.

Временами он надевал шляпу и подходил к зеркалу, смотрел сам на себя, отмечал, что шляпа ему действительно идет — и не только эта, конечно, а вообще шляпа, как головной убор — жалел, что мода на шляпы прошла — закажешь сейчас такую и хоть каким красавцем в ней смотрись, а все одно засмеют.

Шляпа сидела на голове Чижика так удобно и к месту, словно была изготовлена специально для него. Чижик лез в интернет и смотрел, как изготавливают шляпы, как снимают мерки и подгоняют глубину, ширину полей, а затем снова брался за учебу или звонил маме, или писал отцу — можно ли позвонить? дед не спит? — и все повторялось.

«Полина на меня, наверное, обиделась, — думал он с досадой. — Раз — и пропал. Еще и шляпу прихватил». Затем укорял сам себя: «Нет, вовсе она и не обиделась. Слишком она умна, чтобы обижаться». Но выходило, что если Полина не обиделась, то она должна была обязательно испугаться за Чижика. «Думает, наверное, что со мной что-нибудь случилось, — вздыхал он и не знал, что лучше: чтобы Полина обижалась или чтобы расстраивалась? — Что я, может, ковид подхватил. Или под машину попал…» И ему хотелось извиниться мысленно перед мамой и сбегать все-таки к набережной, крикнуть Полине — она наверняка будет сидеть и рисовать собор — крикнуть издалека, что все в порядке, что надо только подождать, пока все это безумие закончится, а потом они будут ходить и в кино, и в театры, и в кафе, и просто бродить по Москве, пока ноги не устанут. А пока он не может и извиняется — а шляпа вот, в целости и сохранности, он ее оставит тут, на столбике ограды, и Полина сможет забрать ее и отнести домой, а ему надо бежать, он обещал, он обещал...

— Нельзя, — говорил сам себе Чижик, вспоминая, что дед лежит с ковидом, и отец лежит с ковидом, а мама от нервов места себе не находит. — Нельзя.

И он лез в хлебницу за печеньем — и ел его у окна, роняя крошки на футболку. Во дворе колыхалась под ветерком зелень, в окнах дома напротив отражалось солнце, по проспекту ехали, поблескивая крышами, автомобили — отсюда точно игрушечные, в коробку из-под обуви целый автопарк поместится. Звонил в домофон курьер — Чижик теперь даже в магазин не выходил — поднимался, оставлял пакет с продуктами под дверью и убегал, торопясь запрыгнуть в готовый закрыться лифт. Чижик ждал пару минут, открывал и затаскивал пакет в квартиру, потом шел в кухню и все покупки протирал влажными салфетками — выполняя данное маме обещание.

Режим у Чижика за время прогулок с Полиной сбился, и теперь его клонило в сон, едва окна дома напротив начинали сверкать оранжевым, зато к ночи — вне зависимости от того, спал он вечером или нет — к нему возвращалась бодрость. Чижик подолгу ворочался на диване, пробовал читать, читал даже учебники — способные на любого нагнать скуку — и действительно маялся от скуки, но усталости не чувствовал. Он поднимался, уходил в кухню и сидел за столом, подперев ладонью подбородок, глядя в окно на ночной двор, ночной проспект, ночное небо. Ворчал холодильник, шумела где-то в трубах вода, руки пахли мылом, и Чижику казалось, что прогулки с Полиной, не говоря уже о посещении ее квартиры, ему приснились — набережная приснилась и собор приснился, и река приснилась, и мост со львами… И Ханна Давидовна приснилась, и пастила в вазочках, и альбом… Потом ему казалось — он сам делал так, чтобы ему казалось, нарочно растравлял свое воображение — что напротив, то, что происходит сейчас, вот эта ночь, и эта кухня, именно это ему снится, а сам он спит себе в комнате загадочного Марка, отвернувшись к стене. Может быть, уже утро, и Полина с Ханной Давидовной проснулись, и теперь ходят мимо его комнаты на цыпочках, чтобы не разбудить.

Под утро он засыпал — и вскакивал по будильнику через три-четыре часа, к созвону. Умывался, брился, размахивал руками, изображая зарядку. После пар звонил маме и теперь, пока шли гудки, молился не о том, чтобы мама обошла стороной тему прогулок и выхода за пределы квартиры, а о том, чтобы дед поскорее поправился.

«Мы же Чижики, народ особый, — вспоминал он слова деда. — Нас так просто не сцапать…»

Но каким бы ловким и удачливым ни был дед, он ведь не… ведь и он когда-нибудь…

И отец.

И он сам.

Чижику становилось не по себе.

А сессия все приближалась и приближалась — и конференция все приближалась. А потом ее раз — и отменили, перенесли на следующий год. И Чижик обрадовался, а староста расстроилась — возможно, из-за того, что теперь не было поводов ему звонить.

— Вот так, Чижик, — сокрушалась она, поблескивая брекетами. — Трудились мы с тобой, трудились…

Чижик пожимал плечами.

— Нет, мне все-таки очень обидно, — вздыхала староста. — Я к следующему году, может, уже старостой и не буду… — взгляд ее оживлялся. — Как думаешь, кто будет вместо меня?

Чижик делал вид, что погружается в раздумья.

—  Я ничего не хочу сказать, — кокетничала староста, закатывая глаза, — но сомневаюсь, что они найдут кого-то, кто мог бы работать с такой же отдачей и при этом ничего не получать взамен.

Тут Чижик уверенно кивал — не найдут. Староста краснела от удовольствия, смотрела смущенно мимо камеры. Затем лицо ее делалось серьезным.

— Как ты думаешь, Чижик, — спрашивала она, — это когда-нибудь закончится?

— Что?

— Ну, — староста взмахивала руками. — Пандемия.

— Закончится, конечно, — уверенно говорил Чижик.

Староста вздыхала.

— А мне иногда кажется, что мы теперь всю жизнь по домам будем сидеть… И общаться только… вот так.

Чижик отмахивался — вот еще.

— Мне бы твою уверенность… — староста отводила взгляд. — У меня вот тетя от ковида умерла…

— Сочувствую, — тихо говорил Чижик.

— Да я ее не знала совсем, — вздыхала староста. — Видела всего пару раз, в детстве.

Чижику было неловко, он не знал, что сказать. Староста тоже молчала, смотрела вбок.

— Спасибо тебе, Чижик, — говорила она, наконец. — Конференция, конечно, такой себе повод, но я была рада с тобой созваниваться.

— Да я тоже, — отвечал смущенно Чижик. — Ты звони, если… ну, если что.

Староста улыбалась благодарно.

«Влюбилась, — думал Чижик, закрывая ноутбук и смахивая с него пылинки. — Втюрилась по уши».

И он отмечал, что избавься староста от брекетов — а еще от прыщей и нескольких лишних килограмов — она станет вполне себе симпатичной. Но с Полиной даже и сравниться не сможет, конечно. Он спохватывался: Полина, Полина, что же она, в самом деле, думает? Почему он не взял номер? Почему не спросил, как ее найти и добавить в друзья? Ведь сейчас можно было бы все обсудить. Можно было бы созвониться — да даже и по видеосвязи. Поговорить, посмотреть друг на друга, вспомнить о незаконченном портрете… Интересно, Полина может закончить портрет вот так, глядя на Чижика сквозь объектив? Он и шляпу наденет, и сядет так, как сидел тогда, и свет постарается выставить, надо только будет настольную лампу перенести из комнаты в кухню…

К самой сессии дед пошел на поправку. Чижик порхал по однушке счастливый — свистел и надиктовывал маме веселые сообщения, созванивался с дедом и слушал, как тот заметно окрепшим голосом ругает ковид.

А вечером накануне первого экзамена задумался, растирая красные от чтения конспектов глаза: означает ли выздоровление — курс на выздоровление — деда, что «все закончилось»? Ведь мама не конкретизировала, что именно должно закончиться. Пандемия? А если ей тянуться, как говорит староста, еще десять лет? Да и он ведь не собирается гулять с Полиной, он хочет только помахать ей издалека, крикнуть, что все в порядке, попросить номер телефона — пусть она выкрикивает звонким своим голосом цифры, а он запишет или запомнит — да и шляпу ведь надо вернуть, а то совсем уж как-то нелепо получается… Дед вне опасности, врачи повторяют в один голос, что он еще — ого-го, отец тоже здоров, его ковид, можно сказать, зацепил краешком… И опять же — он ведь не гулять. Прогулки — как и просила мама — на паузе.

Чижик дождался, пока стемнеет, мысленно попросил у мамы прощения — как просил у дверей Полининой квартиры — бросил в пакет пачку соды и шоколадку — для прикрытия. Надел шляпу — не в пакете же ее нести, еще помнется — и выбрался из квартиры. Проехался, слушая, как стучит сердце, в лифте, вышел из подъезда и огляделся. А затем — ощущая нечто похожее на дежа вю — заспешил дворами к набережной, стараясь по возможности все время держаться в тени.

По пустым дворам гулял теплый душистый ветерок, хотелось тянуться за ним носом, предугадывать его движение по шорохам листвы. Чижику вспомнились конфеты «Мармеладные», из детства, запахи дурманили, ощущение свободы заставляло сердце биться чаще. Чижик подумал, что здорово было бы лечь на поток ветра и волочиться за ним, перебирая ногами так, как перебирает купальщик, навалившийся на надувной матрас — но и без этого он чувствовал себя быстрым и легким, почти невесомым. Он скользил вдоль стен и замирал, прислушиваясь, придерживал шляпу, пробираясь по бордюрам — просто так, забавы ради — затем шагал уверенно, потом крался, озираясь, выглядывал из-под шляпы на уходящие к темному небу дома.

Домá словно наблюдали за Чижиком — что за козявка тут бегает?

В мыслях у него крутилась музыка с Полининой пластинки — та, которую они слушали в кухне, пока Полина рисовала портрет.

— Молодой человек!

У Чижика уши заложило от испуга, он дернул головой — шляпа едва не слетела — и увидел краем глаза патрульных — тех самых?

Огромные, высоченные патрульные спокойно шли к Чижику вдоль припаркованных автомобилей, поправляя на носах маски.

Чижик в один миг пробежался по всем заготовленным оправданиям, а затем обнаружил, что несется по улице, не разбирая дороги. Фонари, арки, подъезды и освещенные розовым окна закружились вокруг него.

Сзади засвистели. Чижик обернулся и увидел, что патрульные — делать им нечего? — бегут следом. Длинные черные тени их вытягивались и сжимались, шарили по тротуару и проезжей части, точно пытались дотянуться до Чижика.

— Стой! — крикнул один из патрульных.

Чижик ускорился, сделал вид, что сворачивает в одну сторону, а сам бросился в другую, сзади снова засвистели, Чижик пролетел какой-то двор, перепрыгнув через заборчик, отделяющий площадку с горками от парковки, понесся по газону, юркнул в арку и оказался на широкой пустынной улице. Побежал по ней, задыхаясь, снова услышал за спиной свисток, вывернул на бегу шею, взмахнул рукой, но не успел — шляпа медленно слетела с головы, медленно, по широкой дуге поплыла над тротуаром в блестящих камешках. Чижик дернулся — вернуться, подобрать — но из арки выбежали патрульные — да что им, в самом деле, больше нечем заняться? издеваются они над ним? — затопотали, закричали ему что-то, и Чижик побежал что есть мочи вперед, и обернулся только в конце улицы, перед тем, как свернуть.

Патрульные отстали и перешли на шаг, один из них махал Чижику шляпой, Чижику показалось, что патрульный сейчас наденет шляпу — стянет с головы свою кепку и наденет шляпу, коснется пальцами полей, как бы насмехаясь над ним — но нет, патрульный ничего такого делать не собирался и только продолжал махать.

Чижик выругался и свернул, трусцой перебежал улицу. Нырнул в один двор, из него в следующий, потом еще в один, потом замедлился и теперь уже не бежал, а шагал, то и дело оглядываясь.

Патрульных видно не было. Он поплутал еще немного по дворам и остановился. Постоял, прислушиваясь, готовый в любой момент броситься прочь, отдышался, закусив губу. Порадовался тому, что он такой легкий и юркий — человек крупнее задохнулся бы на полпути и уже препровождался бы в отделение. А что там, в отделении? Протокол, штраф, звонки родителям… Последнее пугало больше всего. А он улизнул — и теперь надо просто осторожно, перебежками добраться до набережной, а если на середине пути объявятся преследователи, то не до набережной, а домой, в однушку…

Чижик вспомнил про шляпу и зажмурился от досады. Что он скажет Полине? Но разве он в чем-то виноват?

«В конце концов, — подумал он, — дело ведь не в самой шляпе, а в том, что я исчез. Пропажу шляпы я объясню, Полина поймет. Если нужно, куплю новую».

Чижик огляделся и понял, что не знает, где находится. Попытался восстановить мысленно маршрут и запутался. Осторожно двинулся к выходу из двора — на стене дома блеснула мемориальная табличка: «В этом доме… жил и работал…» — а потом вздохнул и достал телефон, открыл карты.

Было не до волшебства.

Набережная, если верить картам, находилась так далеко, что Чижик задумался — нет ли проблем со связью? Не мог же он так крепко взять в сторону, его на Олимпиаду надо с такими данными, а не в отделение… Чижик присмотрелся — не та набережная, Олимпиада отменяется. Подвигал карту вокруг остроносой стрелки, повертелся сам, сверяясь — стрелка вертелась следом — нашел дом с однушкой. А набережная где? Двинулся от однушки по карте — привычным маршрутом — быстро потерялся.

— Чушь какая-то.

И Чижик зашагал прочь из двора по направлению к дому. Главное — оказаться в знакомых местах, остальное — дело техники.

Какое-то время он плутал по дворам. Запоминал номера домов на случай, если придется возвращаться. Потом вышел на улицу, на которой лишился шляпы. Огляделся — вдруг сознательный патрульный, признав поражение, оставит шляпу на видном месте, на что она ему? — скривился презрительно, подумал, что так, может, и лучше, что, покойся шляпа на видном месте, он точно заподозрил бы ловушку.

— И это тоже чушь, — сказал он сам себе.

Смутно знакомый двор. Вот тут он свернул. Тут бежал по газону — трава примята, раздолье для следопыта. Тут… Нет, не тут, надо вернуться…

Чижик вернулся, перебежал перекресток, моргающий желтым, прошел через один двор, второй, озираясь, сопоставляя и складывая улицы в уме, потом агакнул довольно, срезал путь через тесный скверик — пахло яблоками — успокоился и снова стал обращать внимание на душистый ветерок, на то, как тиха и тепла ночь. Свернул раз, другой, третий и оказался у входа во двор, элитные дома которого почти соприкасались, образуя щель — Чижик пролезет, а патрульный вряд ли.

— Вуаля, — сказал Чижик.

Он миновал шлагбаум, зашел, не таясь, во двор и еще издали увидел, что дома соприкасаются, а щель пропала.

— Вот те раз.

Вообще Чижик ждал, что однажды щель заделают — заложат кирпичом, например. Или втиснут прутья ограды. Дома элитные, а двор, по сути, получается сквозной, ходи не хочу. Да из-за одного Чижика — шастает туда-сюда под камерами — можно было бы озаботиться.

Но так радикально?

«А как это технически возможно?» — думал Чижик, пересекая двор. И представлял себе «наращивание» фасадов — какие-нибудь каркасы, полые внутри, заштукатуренные так, чтобы производить впечатление, будто бы…

Угол двора выглядел так, словно вместо наращивания фасадов дома стянули и прижали друг к другу вплотную.

— Вот те раз.

Чижик, не таясь, постоял между клумбами, рассматривая стык. Нет, наверное, все-таки каркас… Хитрые московские прибамбасы, впереди планеты всей. Надо заделать щель между домами? Заделаем так, словно ее и не было никогда. Хотя вот тут, кажется, краска ярче, а тут как будто шов…

Не переставая удивляться московской сноровке, думая о том, что это непременно надо обсудить с Полиной, Чижик зашагал прочь из двора, то и дело оборачиваясь — вдруг ему показалось, вдруг дома снова расступятся?

Не расступались.

В растерянности Чижик миновал шлагбаум, обошел одну из пятиэтажек и уперся в ограду какого-то учреждения с зеркальными окнами. Обогнул ограду по периметру, пересек тесный и неухоженный дворик, прикинул, что должен сразу выйти куда-то к фонтану, на улочку, поднимающуюся вверх, но оказался в следующем дворе — чуть более ухоженном, чуть менее тесном. Прошел его насквозь — на одном из подъездных балконов кто-то курил, вниз медленно летел пепел — снова открыл карты, почесал затылок. Вернулся, обошел двор со шлагбаумом с другой стороны, сделал крюк — платная парковка, огоньки сигнализаций, будка охранника — постарался не терять из виду элитные дома, отметил их даже на карте — стрелка плавала вокруг них, точно щепка по ручейку — постарался подойти к ним с тыла, путь ему преградил еще один дом, не менее элитный. Окей, преградил и преградил, но если его обойти, вот с этой стороны… да даже если и с другой… обойдешь и окажешься у фонтана, или даже чуть выше сразу, на улице с флюгером и столиками… А карты… Можно ли доверять сегодня картам?.. Ну и что, что на них не видно набережной? Он запаникует, а это глюк, баг, сбой в системе — разработчики напутали, нужно будет откатить обновление… Извинятся и посмеются, а может, и не извинятся, а так… Для справки…

Чижик обошел один дом, другой, третий, перелез даже через какой-то забор, прошагал туда-сюда, вернулся, попетлял, подвигал карту из стороны в сторону — вдруг набережная появится? вдруг река хотя бы появится неподалеку? да кто же будет фиксить баги ночью, надо ждать утра… — посидел на лавке, обошел сомкнувшиеся дома по широкому кругу, так, чтобы вернуться в то место, с которого начал, остановился на тротуаре, рассмеялся неуверенно и почувствовал, как немеют руки — от кончиков пальцев к запястьям и выше. За руками стали неметь ноги, потом щеки и нос, а потом и весь мир вокруг — стены домов, асфальт, фонарные столбы, свет фонарей, низкое небо, густой и теплый воздух, все немело и отдалялось, склеивалось между собой… Чижик медленно, точно водолаз под водой, шагнул к ограде, разделяющей клумбу и тротуар, и уселся на нее. Посидел, съежившись, глядя в одну точку — щербатый стык между бордюрными камнями — стараясь дышать ровнее и не думать вообще ни о чем. Когда онемение растаяло, поднялся и зашагал в сторону дома, равнодушно ожидая встречи с патрульными.

Оказавшись в однушке, открыл все окна на проветривание и лег спать. А утром, лежа в постели, долго гадал, не привиделось ли ему ночное происшествие.

Хорошо, что экзамен поставили на середину дня.

За время сессии Чижик еще дважды отправлялся на поиски набережной — и дважды возвращался ни с чем, довольный уже тем, что не повторяется приступ. Подолгу он ходил вокруг стянутых домов, не боялся уже патрульных, чесал макушку и не знал, рассказывать ли обо всем маме — а ну как она забьет тревогу и сорвется в Москву, наплевав на ковид.

«Если спросит сама, — решал он, — тогда буду думать. А на рожон не полезу».

Мама ничего подразумевающего историю со стянувшимся домом не спрашивала.

В свободное время Чижик штудировал карту Москвы — изучил все соборы и все набережные, проехался панорамой вдоль всех рек, которые нашел, потом открыл список московских храмов и долго рассматривал фотографии. Нужного не было. И набережной нужной не было. И Пушкинского моста — того Пушкинского моста, со львами у перил — в Москве не было. Был другой — длинный и застекленный, но он был так далеко от Новых Черемушек, что Чижик сразу же потерял к нему интерес.

Удивлен был Чижик тому, что он не потерял интерес к сессии — а может быть, удивляться тут было нечему, и сессия стала чем-то вроде точки опоры, чем-то неизменным и монолитным в условиях полусна-полуяви, окутавших его в последнее время. Можно по-разному относиться к тому, что под самым носом пропадают набережные с мостами, к тому, что стягиваются углы элитных пятиэтажек, но попробуй, Чижик, проигнорировать сессию — и быстро узнаешь, почем фунт лиха. Тут уж будет не до набережных.

И Чижик сдавал удаленно экзамены, и зубрил, и пытался наладить режим, и приседал перед открытой форточкой, и созванивался с дедом, радуясь тому, что дед почти совсем здоров, и делился с мамой академическими успехами, намекая, что в следующем году может занять место старосты.

Мама радовалась и рассказывала про то, какой ужас этот ковид, как она испугалась за деда и, Чижичек, пожалуйста, будь внимателен и осторожен.

Чижик обещал быть.

«А может, я болел ковидом? — думал он. — Может, это побочка такая?»

И он думал, что все может быть, что ковид мог наложиться на его приступы — и не на приступы даже, а на то, что является их причиной, ведь должна же быть какая-то причина — и погрузить его вот в такой вот… что это?.. лунатизм? Нет, не лунатизм. А что тогда? А кто же скажет. Навалился ковид и прижал так, что Чижика расплющило, размазало между сном и явью так натурально, что он даже не заметил. Чижик гуглил симптоматику и приходил к тому, что даже если бы у него на спине проклюнулись крылья, и это тоже можно было бы списать на ковид.

Дед вот выздоровел — и слава Богу. Если приступы станут повторяться, пойдет к врачу — и там уже вывалит махом все, что накопилось. Может, Полина была, да только гуляли они не по набережной, а просто по улицам — а набережную и собор Чижик нафантазировал себе сквозь болезнь. Еще и Полину, получается, мог заразить — лишь бы не заразил.

Приступы не повторялись. В конце концов, Чижик решил, что надо просто поменьше думать обо всем этом — и стал думать о другом. Вернулся к сериалам, к компьютерным играм, более чем успешно завершил сессию и согласился взвалить на себя ярмо старосты с сентября.

А когда изоляцию, наконец, сняли и ребром встал вопрос о возвращении домой на каникулы, увидел в водовороте видеороликов и собор, и набережную, и мост — увидел за завтраком, размешивая в молоке кукурузные хлопья. Увидел и чуть не поперхнулся, ухватился свободной рукой за край стола, ожидая приступа — но приступа не было. Чижик вернул норовящий ускользнуть ползунок видео на место и всмотрелся в экран телефона.

Набережная. Собор. Лестница-лабиринт. Мост со львами.

Сообщалось почему-то, что все это находится в Витебске.

В Витебске Чижик никогда не был.

— Мы очень любим наш город, — отвечали на вопрос журналиста белозубые девочки-студентки. — Он очень уютный и красивый.

Чижик полез гуглить Витебск, уткнулся носом в карты и действительно нашел и набережную, и мост, и собор, и улочку в брусчатке, поднимающуюся от фонтана вверх. Стал искать Полинин дом, но запутался, покачался задумчиво на стуле и вместо того, чтобы взять билет в родной город, в несколько кликов купил билет в Витебск. Позвонил родителям, сказал, что едет к другу — так, в общем-то, и было — попросил не волноваться и ждать его через два, максимум три дня.

Уже купив билет, додумался окунуться в соцсети — и оказался в новом море Полин, витебских, и ни одна не была похожа на его Полину, точнее, некоторые были как будто похожи, но не слишком, издалека, до увеличения фотографии.

Чижик покидал вещи в рюкзак, поторопил одногруппника с возвратом долга и уже вечером заправлял верхнюю койку в тесном, но довольно уютном купе.

Кроме него в купе ехал тоскливого вида мужичок с усиками и дипломатом. Мужичок завалил стол и даже край противоположной полки — пустующей — документами и до темноты их перечитывал, листая то один, то другой, что-то подчеркивая и надписывая на полях. Документы то и дело сваливались под стол, мужичок со вздохом лез их собирать, а когда Чижик чихнул из-под потолка, посмотрел с опаской:

— Молодой человек, у вас, случайно, не ковид?

Чижик заверил, что нет, но подумал, что если он и впрямь болел ковидом — репортаж о Витебске несколько путал карты, но все же, — то у него должны были выработаться антитела, а значит, он и сам может не бояться, и других может не пугать.

— У меня антитела, — сказал он, желая успокоить мужичка.

Мужичок всплеснул руками:

— Болели?

Чижик повел головой неопределенно.

— Нормально перенесли? — пристал мужичок, и со стола соскользнуло какое-то свидетельство на оранжевой бумаге.

— Ну… — качнул головой Чижик. — Сложно сказать.

«Галлюцинировал, перемещался между странами бывшего СНГ, пил чай у Ханны Давидовны», — подумал он и решил не вдаваться в подробности.

— У меня вся родня переболела, — сказал мужичок. — А меня вот как-то пронесло.

— Наверное, у вас иммунитет крепкий.

Мужичок пожал плечами — «может быть, может быть» — и вернулся к документам.

В Витебск поезд прибыл рано утром. Чижик растолкал храпящего мужичка, выслушал поток благодарностей, помог поднять документы, слетевшие на пол за ночь, собрался и вышел на перрон. Ежась, удивляясь самому себе — ай да Чижик, взял и приехал без лишних разговоров, смешной-храбрый-замечательный — выпил кофе на вокзале, поймал такси и показал фотографию набережной.

— Сюда, пожалуйста.

И пока ехал в такси, смотрел на город, по которому скользили бледно-золотые рассветные лучи.

«Может, я когда-то смотрел что-нибудь про Витебск, — думал Чижик. — Передачу, например. Вот и запало — а в ковид всплыло».

Таксист высадил Чижика на одном из перекрестков, объяснил, в какую сторону идти. Чижик поблагодарил, двинулся куда сказали и через минуту оказался у фонтана, который привык видеть в Москве.

Фонтан не работал, вода в чаше шла едва заметной рябью, по дну скользили складками отблески лучей. В двух шагах скрипел метлой по брусчатке дворник — сметал к бордюрам редкие листочки. Чижик прошел к скамейке и сел, охваченный странным чувством — не то дежа вю, не то сон наяву. Подумал и ущипнул себя на всякий случай за руку, посмотрел на красное пятнышко на коже.

Вот треугольная крыша ресторана, вот загораживающие ее кроны. Вот брусчатка, вот ряды домов, уходящие вверх. На солнце все выглядело как будто немного другим, не таким, как ночью, но это ведь и понятно — одно дело ночь, а совсем другое — день.

День обещал быть ясным и теплым, высоко в небе сновали птицы. Ласково плавал туда-сюда свежий ветерок. Чижик вспомнил это же небо ночью — звезды, луна — подумал, что сразу надо было что-то заподозрить: откуда в Москве с ее смогом звезды?

— Хорошо, правда? — улыбнулся дворник, поравнявшись с Чижиком.

— Да… — протянул Чижик и поджал ноги, позволил дворнику шаркнуть метлой под ними. — Хорошо…

Он встал и, чувствуя, что странное ощущение не проходит, готовый в любой момент к тому, что начнут неметь руки и ноги, зашагал вверх по улочке.

Вот флюгер. Только не парусник, а медвежонок с поднятой лапой — поменяли? Вот столики у крыльца кафе — за стеклянными дверями мелькают фигуры, кафе готовится к открытию. Вот…

И все было настоящее, осязаемое, все светилось в солнечных лучах — вот тут Чижик слушал Полинины мечты о театре, здесь пробегал после того, как проводил Полину до перекрестка, здесь… Только улочка как будто шире — но это потому, что солнце, правда? Да и что-то могло спутаться в его памяти, обрасти подробностями или лишиться их. Вот этого крылечка он, например, не помнит — а такое уж оно красивое, что хоть стой и рассматривай — а вот это помнит и готов с закрытыми глазами описать в деталях.

Впереди засверкали ослепительно купола. Чижик, чувствуя, как бьется сердце, ускорился, и купола потянулись ввысь — перед Чижиком вырос сверкающий собор. Чижик поднялся к гранитным перилам и остановился возле них, потрясенный. Вот собор, вот площадь перед ним. По левую руку — река, набережная, к ней спускается лестница. Не убирая руки с перил, Чижик добрался до лестницы, увидел краем глаза свое отражение в ближайшем гранитном шаре, стал спускаться, цепляясь за перила, перехватывая их на поворотах, и спустился подозрительно быстро, на это ушло у него почти в два раза меньше времени, чем уходило тогда, по ночам.

— Кажется? — спросил себя Чижик.

Он прошелся по безлюдной — ранний час — набережной до скамейки, на которой впервые увидел Полину. Постоял руки в карманы, сел, посмотрел на реку. Река тихо катилась мимо — та самая — изредка у берега раздавался негромкий плеск.

«Рыба играет», — вспомнил Чижик.

Он запрокинул голову — звезд, понятное дело, видно не было, в прохладной синеве разметались художественно полупрозрачные облачка, от таких не будешь ждать дождя, они почти нематериальны и точно вообще не имеют отношения к погоде, они похожи скорее на сон, на мысли или воспоминания, чем на атмосферное явление.

Противоположный берег сиял и светился, Чижик увидел вереницу автомобилей, ползущих по ниточке проезжей части.

— Вот так так… — пробормотал он и поднялся со скамейки, направился к мосту.

Вот и львы, у каждого по табличке — «Пушкинский мост» — только выглядят таблички как-то по-новому: не то шрифт другой, не то… как его… кегль.

Чижик, уставший удивляться, взошел на мост, прошагал, слушая плеск под ногами, до середины, до места, дальше которого Ханна Давидовна не отпускала Полину, подумал и перешагнул невидимую черту, одной ногой, так купальщики перед тем, как войти в воду, касаются ее носком — не холодная ли?

По мосту шли, громко разговаривая, несколько человек с собаками на поводках, одна из собак — козявка, лапки-спички — потянулась к Чижику, понюхала его кроссовки.

— Василёк, ко мне, — потянула козявку за поводок девушка в сиреневом спортивном костюме.

Чижик постоял на мосту, а потом вернулся на набережную, а потом поднялся к собору, и прошелся по площади перед ним, и постоял перед статуей священника, и посидел на той скамейке, на которой читал Полине вслух, — и все вокруг было как будто и знакомо ему, и не знакомо, словно незначительно отличалось в деталях, но отличалось так упорно, что Чижик уже не мог кивать на несовершенство своей памяти.

— Чижик-пыжик, — бормотал он. — Где ты был?

Людей вокруг понемногу становилось все больше — звенели колокольчики над дверями кофеен и кондитерских, где-то заиграла музыка. По набережной растянулись цепочкой гуляющие.

Наконец, Чижик оказался на том месте, на котором всегда — кроме послед­него раза — прощался с Полиной. Всмотрелся в тенисто-зеленый проулок, вспомнил, как перепрыгивал здешние — здешние? — лужи, придерживая шляпу. Выдохнул и двинулся к Полининому — Полининому ведь? — дому.

«А может, это был не Витебск? — думал Чижик. — Может, какой-то другой белорусский город, просто похожий на Витебск?»

И тут же фыркал — не бывает настолько похожих городов. Вот под этим деревом они с Полиной замедлились, прячась от дождя, вот тут он… а вот и арка.

Чижик прошел через арку и даже хотел провести мысленный эксперимент — добраться до крыльца с закрытыми глазами, или хотя бы глядя только себе под ноги, или прикрыв один глаз, хотя это и бессмысленно, конечно…

Крыльцо было точно таким же. И подъезд был точно таким же — и даже санки из-под лестницы выглядывали те же самые. Почтовые ящики, лампочка в плафоне, а главное — запах, пахло в подъезде точно так же, как тогда. Чижик с барабанной установкой вместо сердца поднялся по лестнице, оглянулся на круглое подъездное окошко. Постоял перед дверью, рассматривая ее, сравнивая с той, которую видел… сколько прошло времени с его посиделок на Полининой кухне?

«Бухты-барахты», — вспомнил Чижик.

Дверь как будто чем-то отличалась от Полининой — но чем именно, Чижик понять не мог. Говорят, найти десять отличий, а не видно явно ни одного.

Чижик набрался смелости и позвонил, за дверью раздалась привычная — не птичья, а скорее школьная, так трезвонили в школе на перемену — трель.

«Если тут все немного другое, — успел подумать Чижик, — то, может быть, и Полина — просто немного другая? Без родимого пятна, например, или…»

Щелкнул замок, дверь распахнулась. На пороге стоял рослый парень с подбородком в пене для бритья.

— Здравствуйте, — сказал он, посмотрев на Чижика сверху вниз.

— Здравствуйте…

Повисла тишина.

— Вы что-то хотели?

— Я… — замялся Чижик и хмыкнул неуверенно. — Простите, я ищу знакомую… Подскажите…

«А вдруг это ее жених», — промелькнуло в его мыслях, и он замолчал.

— Знакомую? — удивился парень. — А как зовут вашу знакомую?

«Попал…»

— Полина, — пробормотал Чижик.

— Полина… — повторил парень. — Нет, Полины у нас нет.

— Кто там? — раздался в глубине коридора — коридор выглядел не так, как тогда, обои были другими, не было ни картин, ни книжного шкафа — женский голос, и Чижик увидел высокую светловолосую девушку с намотанным на голову полотенцем.

— Вы кто? — парень улыбнулся, глядя на Чижика.

— Чижик… — брякнул Чижик и тут же замотал головой. — Илья.

Парень рассмеялся.

— Нет, чижик Илья, Полин в нашем подъезде нет.

— А может, раньше была?

Парень задумался.

— Нет, не припомню.

— Понял, спасибо. Извините.

— Да было бы за что, — улыбнулся парень и был уже готов закрыть дверь, как Чижик выпалил зачем-то:

— А вас не Марк зовут?

Парень снова рассмеялся.

— Нет, не Марк. Хорошего дня.

Дверь закрылась. Чижик подумал, не позвонить ли в квартиру напротив, но сказали же тебе — «в нашем подъезде Полин нет» — и зашагал вниз по лестнице.

Вышел из подъезда, обогнул дом, вернувшись в проулок, поглядел, запрокинув голову на окна, уселся на аккуратную скамейку и задумался.

Чижик-пыжик, где ты был?

И был ли все-таки?

Полина вот в этом доме никогда — никогда ведь? — не жила. А значит, и ночных посиделок в нем — тех самых, при свете лампы, под шум дождя и грустно-веселую музыку с пластинки — никогда не было. А если не было посиделок, то не было и забега от площади перед собором — лишь бы рисунки не намокли.

Да и рисунков, получается, никаких не было.

И дождя.

И реки, по поверхности которой дождь, помнит Чижик, бился так, что поверхность шла рябью, будто мурашками.

И набережной.

И прогулок, и разговоров о театре, и совместных чтений — никогда не было.

Да и Витебска — того Витебска, который Чижик принимал за Москву — не было.

Может, и Москвы, какой ее видел Чижик — с элитными пятиэтажками, патрульными, шлагбаумами и высотками, проспектом и продуктовым магазином на первом этаже, восемь минус семь от однушки — не было? Кто теперь докажет, что она была?

Может, и однушки не было?

Если мы продолжим рассуждения за Чижика, то придем к тому, что и его самого — Ильи Чижикова, каким он сидит в раздумьях на скамейке в самом центре Витебска — никогда не было, ведь он, в конце концов, — всего лишь персонаж художественного текста, я списал его с одного из своих знакомых, которого и Ильей-то не зовут.

Но зачем это нужно — продолжать рассуждения за кого-то другого?

Пусть уж он рассуждает сам.