НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

«Жанр: эмоциональные качели»

Лев Данилкин. Палаццо Мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой. — М.: Альпина нон-фикшн, 2025.

Лев Данилкин написал книгу, вызвавшую горячие споры, если не сказать скандал. Нельзя так об Ирине Александровне Антоновой, говорили одни. Она — «царица музеологии», называл ее один из бывших директоров Международного совета музеев. «Она святая», говорили поклонники ее талантов. Книга, утверждали они, долж­на показать нам Антонову как человека. Удалось ли? Давайте по порядку.

Построена книга по принципу картинной галереи. Каждая глава начинается с описания некоей картины, затем объяснение, какое отношение эта картина имеет к ИА (так в книге обозначена Ирина Александровна), а далее следует рассказ о каком-либо эпизоде из ее жизни, от рождения до смерти. И это не единственный принцип построения книги. Заявленный, но не основной.

Автор вызвался показать читателю объемный портрет — как достоинства, так и недостатки своей героини. Так почему же рассказ о достоинствах пропитан явственным сарказмом, словно присутствует некий закулисный смешок (выстраивала отношения с властью, охотилась за подлинниками произведений искусства)? А недостатки представляют собой странную конструкцию, разваливающуюся даже при слабой попытке рассмотреть ее поближе (жестокое отношение к сотрудникам, упрямство). Что же до личных качеств:

«…не вполне вписывалась ни в одну из стереотипических гендерных ролей: мать, домохозяйка, жена — и ассоциирующиеся с ними “женские образы”. Мать — но, в силу своих семейных обстоятельств, не такая, как классические счастливые матери».

Тут не то чтобы обесценивание гендерной роли героини — о, нет, — просто отсутствие этой темы в тексте.

Думается, Данилкин очень сознательно формировал текст как особый жанр: эмоциональные качели. Читателя бросает от возмущения автором — к горячему согласию с героиней. От любви к ИА — к ужасу перед ее «характером». Написать все это четко, последовательно, с ясно расставленными приоритетами, как четко и по­следовательно мыслила и действовала сама ИА? Нет.

Рассказ о достижениях ИА зачастую проникнут отрицательными коннотациями («Чиновница», «не искусствовед»), особенно когда речь идет о взаимоотношениях с властью, которые Антонова выстраивала филигранно. К чему ирония по поводу «системы сдержек и противовесов»? Да, система управления любым сложным интеллектуальным объектом (а крупное госучреждение — это оно и есть) именно такова. Не верите? Ну, поуправляйте в своей жизни хоть чем-нибудь. Речь «от автора» незаметно перетекает в цитаты, цитаты оказываются слухами и сплетнями рабочего коллектива, а фамилию автора цитаты зачастую узнаем, только пройдя по сноске.

Очевидно, такой стиль повествования не случаен. Это тоже своего рода картина. Слова создают мутную пену, из которой рождается прекрасная Афродита. Скорее даже Венера, учитывает пристрастие ИА к итальянистике. Последняя глава — это уже мощная кода любви и уважения Данилкина к своей героине.

Почему же пена именно «мутная»? Есть в этой «пене» обвинение, которое на протяжении всего текста присутствует в качестве обвинения морального. «Врала», «скрывала», «не признавалась» и — как апофеоз — «укрывала краденое». Камень преткновения — так называемое «трофейное искусство». Слово «трофейное» повторяется на все лады — эдакий мостик к слову «краденое».

Чтобы понять, надо уйти от филологических эмоций. Обратиться к фактам и терминам.

После окончательной победы над фашистской Германией настало время репараций. Репарация — форма материальной ответственности. Возмещение вреда, которое проигравшая в войне страна-агрессор выплачивает государству-победителю. США, Британия и СССР поделили территорию Германии на три части, и каждое из государств возместило причиненный ему ущерб.

В биографии Маргариты Рудомино, не менее легендарной директрисы и основательницы Библиотеки иностранной литературы (а ее саму командировали в Германию для восполнения фондов пострадавших библиотек СССР), есть описанный случай, как некая пара немецких аристократов добровольно отдала советским военным ящики с ценными книгами, среди которых была и Библия Гутенберга. Для понимания ценности этой книги: на вырученные от продажи одного экземпляра такой Библии СССР в 1920-е годы построила ДнепроГЭС. Объяснили эту «сдачу» супруги так: если книги попадут в руки американцев, то Германия не увидит их больше никогда — все разойдется по частным коллекциям, а Россия с Германией потом как-нибудь договорятся, все-таки соседи. Ну, или возможен еще военный реванш.

И вот при таком раскладе в СССР вдруг начинается волна разговоров о необходимости реституции. Причем односторонней. То есть признания сделки (репарации) недействительной и возврата ценностей, который осуществляется только одной стороной сделки. В международном праве реституция применяется, если вторая сторона действует недобросовестно или виновна в нарушении условий сделки. Неплохо придумано, правда?

Причем это была действительно «волна», хорошо организованная. Настолько хорошо, что даже «“совесть нации” академик Д. Лихачёв, еще даже точно не зная, о чем именно идет речь, уверенно заявил, что все трофеи следует возвратить, “устроив предварительно выставку, как это было с Дрезденской галереей”, и уж только потом, очистившись, можно пытаться требовать у иностранных партнеров возврата чего-либо в Россию».

Очистившись? От чего, простите?

Гораздо более внятной, разумной и грамотной выглядит позиция самой Ирины Александровны:

«…ИА на протяжении всех этих лет методично доносила до мирового сообщества одну простую мысль: хотите, чтобы Москва все вернула Берлину? Что ж, это будет любопытный прецедент — потому что тогда и Лувру придется возвращать полколлекции в Италию, Британскому музею — мраморы Парфенона в Грецию и так далее».

А наиболее прямо объяснил ситуацию представитель так нелюбимого автором «чиновничества»: в 1995 году «…в Америке представитель России Кулишов здраво заметил, что никакая комиссия по реституции не сможет объяснить обычному русскому человеку, почему у американских собственников Германия выкупает свое трофейное имущество — а на русских просто оказывает давление, чтобы те отдали все бесплатно, в качестве “жеста доброй воли”, да еще и извинялись за слишком долгую задержку».

Да, и Ирина Антонова, и Маргарита Рудомино сходились в том, что довольно глупым было решение властей запереть все в хранилищах и не подпускать к этим ценностям даже собственных ученых. И мы с ними согласимся. Неправильное использование, да. Но не основание владения. И только та редкая птица, которая доберется до середины… до комментариев последней, тридцать восьмой, главы узнает, что «…то, что казалось упрямством, рефлексами “имперского сознания” и “большевизма”, сильно задним числом, особенно после кончины ИА, выглядит иначе — а именно стандартной музейной практикой: если какое-либо государство наделило музей неким имуществом, то это не может быть квалифицировано как “хранение краденого” — и о возвращении можно не беспокоиться. …Британский музей не отдает мраморы Элгина, …Лувр не отдаст в Венецию “Брак в Кане Галилейской” Веронезе — и так далее».

Владислава Васильева